Помоги проекту - поделись книгой:
Вы, наверное, не раз встречали таких мам, которые практически не отделяют в своих разговорах ребенка от себя, они присоединяют себя ко всему, что происходит в жизни ребенка: «Мы записываемся в детский сад», «Мы кушать хотим», «Мы болеем», «Мы поступаем в школу», «Мы выходим замуж», «Мы женимся», «У нас родился внук»…
Выше уже говорилось о разных способах проявления себя в социуме с помощью детей, это и самореализация, и самоутверждение, и самовыражение. Так вот, одним из способов самореализации и является такое присоединение. Творец как бы отождествляется со своим творением. Чаще всего это происходит с женщинами, не нашедшими себя в большом мире. Они не уверены в своем праве на творчество, не уверены, что могут быть сами по себе кому-то интересны, и вот, наконец, вот она, гарантия почета, уважения и, главное, внимания к их деятельности – дитя. И отношения двух человек, матери и ребенка, превращаются в некий симбиоз, причем принимается решение о таком симбиозе волевым образом и в одностороннем порядке. Ребенок становится для такой матери тем же, чем раковина служит для моллюска, он ее щит, он ее лицо и визитная карточка. Попробуйте содрать с моллюска раковину, попробуйте предложить такой матери предоставить ребенку самостоятельность или заняться своей жизнью.
«Это что такое? Своя жизнь? Это вы о чем? Жизнь моего ребенка и есть моя жизнь». Творец отождествился и растворился в своем творении. Такая вот самореализация, когда все само не внутри, а вовне. И это не история исключительно матерей-одиночек, очень часто это история семейных пар, но эмоциональный контакт с мужем разорван, и эмоциональный контакт отца с ребенком становится просто невозможным. Иногда это доходит и до курьезов. Например, женщина начинает защищать ребенка даже от влияния отца, да и себя защищать от мужа, воспринимая его претензии на нее как покушение, как агрессию. Образуется такое искривленное пространство: «Папочка нас не понимает». Муж-отец перестает быть членом этого Мы.
Или мужчина больше живет своей жизнью, у него работа, друзья, рыбалка, женщина не сделала усилие, чтобы у них состоялось это «мы», она взяла на себя дом, хозяйство, обеспечение, что называется, тыловые работы. Чего от мужа хотеть? В общем, все нормально. Я говорю сейчас не про любовь, я говорю про супружество как некий социальный факт совместного проживания. Муж работает, вечером – разговоры на бытовые темы, иногда в кино вместе сходят, она терпит его привычки, он тоже как-то терпит ее привычки…
Дело в том, что вся эта проблематика очень связана с вопросом совместных переживаний. Она связана не только с социальными проблемами реализации, самоутверждения, самовыражения, она также параллельно связана с потребностью в эмоциональном контакте. В принципе, что сближает людей вне зависимости от того, супруги они, друзья, дети, родители? Совместные переживания. Чем больше у людей совместных переживаний, тем они ближе и тем их частная жизнь реальнее. Не совместное проживание, а жизнь. Это принципиальная разница. Потому что многие семьи – это именно совместное проживание. Более или менее оговоренное, кто-то там к кому-то адаптировался, пошли на уступки, каждый из своих соображений. В каждой ситуации нужно смотреть, из какой мотивации это все делается.
Не зря даже в наши дни говорят, что лучше быть разведенной, чем незамужней. В общем, чтобы показать, что «я как все». «И я как люди». Чтобы уменьшить внешнее социальное давление. Люди так защищаются. Пора жениться, пора выйти замуж, так сложилось, так притерлись, тут еще ребенок родился, его надо растить. Нормальные, обычные люди с не чрезмерным, но каким-то чувством ответственности за свои поступки.
Конечно, ребенка надо обеспечить, о нем надо позаботиться, о муже надо позаботиться, жене надо иногда приносить цветочки… Это совместное проживание. Очень удобное, иногда очень долго длящееся, поскольку, в отличие от бурных переживаний, чувств и эмоций, все ровно, достаточно предсказуемо, подводные камни известны. Если люди решили, что им предпочтительнее, удобнее, приятнее жить вместе, то они эти подводные камни будут обходить. Муж будет ходить с друзьями где-то смотреть футбол, жена будет говорить подруге: «Все-все, мой пришел», – и класть трубку. Все друг про друга все знают, эту тему не обсуждаем, об этом не говорим, эту мою подругу муж не любит, я буду к ней ходить, а не она ко мне, муж тоже будет стараться как-то… А что там в душе, что там внутри… В общем, это всегда опасно, потому что прорыв к серьезному, глубокому разговору неизвестно куда приведет, слишком много там накопилось, и есть такая замечательная формула: «Остановись, или ты сейчас скажешь такое, после чего уже нельзя будет сделать шаг назад». Люди стараются так аккуратно жить.
И если это все-таки человек эмоциональный, женщина, выхода не имеющая, слишком прикрывшая свою эмоциональность, свое желание чувств, эмоций, переживаний ради сохранения такой приличной совместной жизни, то очень часто она надеется, что все это она получит в ребенке. Восполнит, компенсирует ребенком. Появление маленького человека очень часто становится большой проблемой для семьи, просто потому что меняется расклад: образуется такое «мы» – мама с ребенком, и где-то там болтающийся папа. За этим есть и объективные, и понятные вещи: дело в том, что мужчины, даже самые прекрасные будущие отцы, все-таки в силу особенности своего мужского проявляют интерес к ребенку, когда он начинает говорить. Потому что мужчины основаны все-таки больше всего на взаимодействии рациональном, через понимание, через разговор, через систему, через структуру.
Вот отец мечтает, что сын подрастет, он его подведет к своим мужским делам, тогда им будет интересно, он его чему-то научит, что-то объяснит, что-то расскажет, что-то покажет, возьмет его куда-то с собой, на футбол, или с друзьями куда-то, или в поход, или просто будет с ним делиться, у компьютера они будут вместе сидеть. Они ждут. Девочки… Папы очень любят показывать миру, какие у них красавицы дочки. Любят, чтобы ее нарядили и дали ему куда-то с ней пойти, он будет всем показывать: вот какой он молодец, что он сумел сотворить, что он произвел. То есть это продукт. Предъявляя сына, он обычно предъявляет свое мужское, а предъявляя дочь, он предъявляет свой продукт: вот как замечательно, какой он молодец.
А эмоциональная связка все-таки гораздо сильнее у женщины. И женщина в первое время вообще очень сильно завязана на ребенка. Это очень трудный момент – не потерять во всем этом мужа, и тут вопрос мудрости и мужчины, который просто должен это знать, уметь и понимать Кто хочет подробностей – пожалуйста, Лев Толстой, «Анна Каренина», отношения Левина и Кити. То же самое Наташа и Пьер Безухов.
Так образуется «мы» мать-дитя. Потому что они остаются вдвоем, женщина первое время просто закрыта в детском мире, теплом, пахнущем молоком и пеленками. Да и единство их, которое длилось девять месяцев, еще сильно, дистанция между ними еще мала, и в ней так уютно, так надежно, а главное – все оправданно, объяснимо самыми святыми намерениями – заботой о ребенке. И избытка сил очень часто нет. И физически это очень непросто.
Многие забывают о том, что женщину после родов вообще еще «не перещелкнуло», чтобы ей стать такой, какой она была до рождения ребенка. Организм женщины очень меняется, многие тяжело и достаточно долго восстанавливаются, меняется психическое состояние, обостряется эмоциональное восприятие, гормональные процессы еще не вернулись в так называемую стабильную норму, а гормональные процессы всегда вызывают эмоциональную неуравновешенность, – психофизиологический статус женщины другой. И чувствительность очень высокая, и все это выносится на ребенка. Особенно если он трудный, если он не жалеет маму, плохо спит, у него не совпадает с мамой ритм, еще что-то, а мама, скажем, забывается и не перестраивает себя под ребенка, надрывается, стараясь сохранить дом, вместо того чтобы отдыхать, когда отдыхает он.
Женщины очень часто совершают эти ошибки. Получается, что это существо – единственное, что у нее есть, ради чего это все, это ОНО, которое улыбается, дрыгает ножками, испытывает счастье от того, что его просто держат на руках, потому что разрыв между матерью и младенцем еще очень невелик, и ощущение единого цельного существа сохраняется еще очень долго. Образуется такое «мы», потому что это почти «я». Потому что женщина была с ребенком с момента зачатия, девять месяцев он в ней рос, формировался, и они уже были вместе, и как бы там папочка ни старался, а все равно это они вместе. Это за сознанием, это такая мощь природная, что какое рациональное сознание должно быть, чтобы сместить точку восприятия!
Я жестко отношусь к книгам доктора Спока, жестко относилась к ним и тогда, когда была на них мода. А рождение моего ребенка как раз совпало с модой на его теории. Рациональная, холодная, бездушная схема. Реальность же всегда справедлива, и судьба доктора Спока, и отношение его детей, которые реально отказались от своего отца, потому что были просто жертвами его эксперимента, тому доказательство. Очень многие эксперименты педагогические, от рационального управления детьми, если удается отследить их дальние последствия, обычно показывают прежде всего огромную отчужденность детей, которые были жертвами эксперимента…
Потому что вся эта «рацуха» создается для удобства родителей, под умозрительную концепцию, которая вообще не имеет отношения к жизни, отбрасывает все живое, процессуальное, отбрасывает сакральность, душевное развитие и отбрасывает прежде всего очень важный момент индивидуальности и неповторимости каждого ребенка. Об этом же идет речь, когда мы говорим о детях, которые выросли в домах малютки, в детдомах. Даже, предположим, самый хороший дом малютки и самый хороший детский дом. Когда мы об этом говорим, мы имеем в виду материально обеспеченных детей и достаточное количество персонала, который за ними хорошо ухаживает: они все здоровы, и к ним даже хорошо относятся эмоционально, и все равно это будут особые дети, потому что не будет вот этой вот индивидуальности, вот этого «мы». Не зря женщины, много лет работающие в детдомах, очень часто черствеют. Черствеют, потому что невозможно в каждого вложить душу, а сколько можно болеть душой? Поэтому все становится чисто объектно, даже если она честная и порядочная женщина, которая не посмеет применить силу, наказать едой или, как сейчас мы знаем эти страшные истории, заклеить ребенку пластырем рот, чтоб не плакал, или привязать его к кроватке. Это все существует, это страшно.
Но вернемся к растворенной в малыше маме. Она погружается в это «мы», и существует только это «наше „мы“», ее самой уже нет. Это определенный тип женщин с определенной структурой психики. Это чаще всего женщины, ведомые по характеру, для которых нужен всегда кто-то главный. В данном случае муж перестает быть главным, главным становится ребенок. Причина всех ее действий – это ребенок. Это ее руководитель, это ее начальство, это определяющая, направляющая сила, а раз это главное, раз она так выстроена, то это придает ей смысл. Чаще всего это происходит от нежелания задуматься. Очень удобный способ не думать о себе, потому что социум выдает массу плюсов. Какая замечательная мать!
Минусы начнутся потом. Хотя рядом могут оказаться другого типа подруги, которые все-таки понимают, что есть они и есть дети. Они могут иногда говорить: «Что ты делаешь? Не надо так погружаться в ребенка, ты о себе подумай…», но это водораздел – это разные смыслы. Это просто разные смыслы. Таких женщин довольно много, а защита у них всегда одна: «У меня главное – ребенок, а что у меня есть важнее? Ты эгоистка, а я все ради ребенка».
Я – все для тебя
В процессе полного отождествления, конечно же, нет места мыслям о жертве, нет ни того, кто жертвует, ни того, чем жертвуют. Вообще, понятие жертвы обычно внедряется снаружи. Изнутри говорят себе: «Я – жертва», потом, когда с детей начинают требовать по счетам, вот тогда часто слышится: «Я ради тебя пожертвовала». Также говорят и мужьям: «Я отдала тебе лучшие годы своей жизни». Потрясающая фраза, которая, с одной стороны, кочует из анекдота в анекдот, а с другой – ломает жизни очень многим людям.
Когда образуется это «мы»: мама и младенец – происходит полный перенос. Эти мамы делают иногда вещи невероятные. У них есть энергия на то, чтобы найти для своего ребенка лучший детский садик, они замучают воспитателя, они будут встревать всюду. Они не дают ребенку простора самостоятельности, контролируют все, и не из теоретических соображений, а из какой-то биологической животной органики. У них даже ощущения нет, что они контролируют другого, потому что это «их жизнь». Они свою жизнь знают, все про себя знают, как может быть кусок их собственной жизни, про который они ничего не ведают?! Этого не может быть, потому что не может быть никогда.
Какое там мнение у этого ребенка, какие там у него интересы! Она все знает лучше: с кем он должен играть, только начав ходить, во дворе, к этому не подходи, к этому подходи, этот плохой, этот хороший, этому давай игрушки, этому не давай, иметь ребенку животное, не иметь ребенку животное… Такие мамы чаще всего не позволяют детям иметь животных. Потому что это уже часть внимания, которое ребенок отдаст не ей, он будет любить еще и это животное… Она начинает говорить: «Как?! Какую кошку? Это я буду потом заниматься твоей кошкой? Почему ты будешь заниматься? Ну, в лучшем случае рыбки, но рыбки тоже – надо же мыть аквариум… Ты хочешь, чтобы я вечно мыла этот аквариум?», «Ты хочешь, чтобы я выводила эту собаку?», «Я буду тут убирать за твоей черепахой?» Почему ты? Мы все прекрасно знаем: желательно, чтобы у ребенка было животное, было существо рядом слабее его и зависимее, чтобы вот эта цепочка передачи умения заботиться, умения думать о другом на нем не заканчивалась. Таким способом внедряется нравственный закон, что есть существа слабее, и вырабатываются отношения с тем, кто слабее, кто зависимее. Это очень важно эмоционально, психологически. Ну что вы, что вы! Как она это позволит! Это же «мы», это же значит, собака будет у нас! То есть «мне собака не нужна, мне хватает возни с тобой».
Ой, слышу, слышу раздражение милых мам, как не слышать, и в детском саду я работала, и в школе, и консультирую, и лекции читаю.
А кто его знает, почему. Потому что ребенки не любят убирать каки за котами, и убирать приходится мамам. А если у мамы нет никакого желания утром вставать раньше или вечером тащиться под дождем на прогулку с собакой, собака не заводится. Особенно если мама понимает, что гулять с собакой надо как минимум полчаса, а не вышел-писнул. И в чем преступление?
Да нет никакого преступления, просто есть выбор в сторону, куда полегче. Это же так просто – заранее знать, как оно будет, пророчицы вы мои, и по своему знанию все и решить. Только все начинается с малого. Лень и некогда тратить силы на то, чтобы помочь ребенку понять увидеть, что за последствия реализации своих «хочу» надо отвечать. Некогда нам, да и собаку жалко. Вы ребенка-то своего пожалейте, такой суровой жалостью, твердой, последовательной, вам что, не нужно, чтобы в ваши уроки искусства жить входило такое нелишнее умение, как видеть связку между «хочу» и «надо»? Воля ваша, мамы дорогие, так и будете потом брать на себя все «надо», рожденные желаниями ваших детей. Вольно ж вам.
Вот вам и корни, и источник этой гиперопеки, этой «жертвы» Так «надо» ребенка превращаются в ваши. А до своих «хочу» и «надо» дело не доходит. Где они там, свои желания? В туманной юности остались. И этот счет потом будет предъявлен детям. Обязательно.
Когда-то у меня с сыном был договор: я иногда разрешала ему пропускать школьные уроки. Бывают такие дни, у нас ведь тоже бывают, что не хочется никуда идти, взять денек за свой счет, сказаться больным. Но у нас было одно неукоснительное условие: все уроки на завтра сделаны? Контрольных, зачетов нет? Ну, можешь не идти. Непедагогично? Не знаю, зато это очень способствовало и доверию, и ответственности. Но педагогика вообще наука на грани искусства, она глубоко индивидуальна.
Жизнь идет, ребенок растет, а мама? А мама все не остановится, и папа не в силах ей границы поставить, пространство жизни перестроить. Так наша женщина-река по старому руслу и течет. Учителя в школе выбираются не по тому, хорошие они педагоги или нет, а чтобы, не дай бог, не обидели ее отпрыска. «Нет, это очень жесткая школа, здесь очень высокие требования, здесь учительница…» Они всегда все узнают, эти мамы, все заранее будут знать, в какой школе какие учителя, а как же, «это же моя жизнь, другой-то нет». Главное, чтобы не обидели. То, что не научат ничему, это не важно, зато женщина очень хорошая. Потому что опять-таки подбирается для себя, а не для него.
Секрет в том, что это «мы» дает возможность снять напряжение, которое естественно возникает у женщины по мере взросления ребенка и его отделения. Он чему-то научился, и дистанция между мамой и ребенком чуть увеличилась. Вот это он делает сам, вот это он делает сам, потом уже вот это он может сам. Потом ему уже надо говорить: «Делай сам», то есть вооружать и отпускать.
Такие мамы, наверное, думают, что они бессмертны, и что это «мы» сохранится до седых волос, как в том анекдоте: «Дай вам бог благополучно довести ваших детей до пенсии». Экспансия, контроль – это в принципе стремление к абсолютной власти. История того, как это происходит, конечно, разная. Истинную жалость вызывают дети, у которых такие матери. Просто потому что у детей наступает период, когда они гордятся своей самостоятельностью, они соревнуются в том, насколько они уже независимы, что они могут сами, и тут начинается… Весь класс уже ходит домой из школы сам, а за ним или за ней все время приходит мама.
Я знаю, что сейчас жизнь изменилась и за детьми часто присылают машины, но наступает подростковый период, и дети не хотят ни этих машин, ни этих водителей, потому что им хочется идти вместе, потому что им хочется по дороге куда-то зайти. Если запрет на это связан с безопасностью и необходимостью, то это одно, но ведь зачастую это просто гиперопека. Это – неразрывное «мы», женщина теряет границу, у нее нет границы между тем, где кончается она как человек и ее жизнь и начинается ее ребенок и его жизнь как жизнь отдельного человека.
Над этими детьми очень часто смеются в классе. Они слабые и от этого очень часто психологически малоустойчивые, не очень умелые дети, потому что они не привыкли к самостоятельности. А если они еще и интеллектуально не могут победить, что называется, хотя бы этим доказать, что чего-то стоят, то им совсем тяжело, особенно в период подросткового самоутверждения. А мамочки «любящие», они же знать не хотят, как их детям тяжело, как обидно, как унизительно порой. А вы говорите – «любовь».
Эти дети обычно плохо приживаются в коллективе, потому что там им нет места, они не имеют опыта. А мамы только ухудшают ситуацию, встревают, начинают разруливать отношения детей. Самое страшное, если это мальчики. Потому что мама, пекущаяся о девочке, воспринимается социумом, и даже детским социумом, не так обостренно… Девочки, будучи даже уже достаточно взрослыми, понимающе говорят: «Ну ты знаешь, она так боится, чтобы я не закурила, чтобы я там не то, чтобы я там не так…» – потому что они начинают понимать своих матерей.
Дети есть дети, они часто умнее взрослых, они находят свои лазейки, и, обладая хорошей адаптивностью, они выдают родителям все ожидания, соответствия и в рамках этого обретают совершенно замечательную свободу.
С мальчишками сложнее. Мальчишки с их самостоятельностью, соревновательностью, с их резко стайным выяснением, кто главный в этой компании, с очень жестко стратифицированной групповой динамикой не могут без свободы. Свобода для них – удобрение для роста и взросления. А те мальчики, которым мамы не дают вздохнуть, чаще всего занимают наименее престижные места. И, в общем, пытаясь оградить своего ребенка от всего на свете, мать из благих побуждений превращает его жизнь в ад, потому что такой ребенок становится «лузером», проигравшим, униженным, лишенным чувства собственного достоинства. Такие дети очень часто замыкаются, ломаются. Мамочка-то и близко не представляет, что иерархия ценностей у нее и у ее обожаемого чада разная, совершенно разная.
Правда, случается и по-другому. Крепкий парень может оказаться с лидерским характером, тогда – война. Сопротивление, уходы из дома, и слезы, слезы, крики и обиды уязвленной в своих лучших чувствах матери. И кто виноват? Она, мать, виновата. Она обязана была учиться искусству жить, учиться искусству видеть и чувствовать, она должна помнить – родила, так помоги жить, а не убивай, не лишай воздуха. Уважай, в конце концов.
Очень агрессивные дети – тоже порождение властных матерей. Энергия не канализирована. И может быть, как раз в этой войне у ребенка хватит мудрости и инстинкта, чтобы превратить такую жизнь в урок, или встретится ему человек, который подскажет и направит. Ребенок на сопротивлении может, кстати говоря, и выстоять, и найти территорию для самоутверждения, но это чаще всего будут некоторые психопатологические явления, то есть социальные разрушения, искажение социализации. Хорошо, если окажется рядом мудрый тренер, который увидит, что мальчишка боевой и можно его куда-то пристроить, или какая-то мужская компания, или учитель… Или наконец отец вспомнит, что вообще-то у него есть сын, и все-таки научит его быть мужчиной – принимать решения и нести за них ответственность. Но у властных женщин очень часто и мужья тихие-тихие. «Я сказала к маме, значит, к маме». И с этим очень трудно что-то делать. Я не могу не напомнить гипермамам: природа мужская такова, что они не рождаются мужчинами, они могут ими стать только в процессе социализации, а могут и не стать. Так что вопрос, где настоящие мужчины, он не к этим престарелым мальчикам, он к их мамам. Вы этого хотели?
Как-то мы все про мальчиков и про мальчиков. А что же девочки? Каково им с такой «заботливой» мамой? А с девочками все еще интереснее. На бытовом уровне принято говорить, что с девочками проще. Да, действительно внешне они спокойнее, усидчивее, гибче, но как обманчива порой бывает эта внешность! Природа девочки сильно отличается от мальчишеской. Дело в том, что девочки женщинами не становятся, они ими рождаются. Маленькая, юная, неопытная, но она уже женщина, ее натура и природа такая же, как у мамы. И все-то она про мамочку свою понимает, и подыграет, и прикинется. А ведь обе сильны своей причастностью к природе, к бытию, и у обеих без уверенного мужского или «идейного» руководства, уж извините, ни руля, ни ветрил.
Тут весь вопрос, что мама из своих нереализованных мечтаний вознамерится в дочери своей, творении своем, воплотить. Уж будьте уверены, дочь воспримет. Одна начинает умницу ваять, другая – королеву, третья – будущую жену олигарха. Только начните, мамочки, дочь, если только папа не спохватится, и дальше пойдет. Готовьтесь, мамаша, дай вам бог сил и средств. Примеры? Да взять хоть сказку о Золушке, только не про саму Золушку, а про сестриц повнимательнее почитайте. Передачи о детских конкурсах красоты и детских кастингах в модели посмотрите, главного режиссера «Ералаша» послушайте, вдруг поможет, вдруг спохватитесь. Вдруг увидите, что своими руками делаете из любимой дочки товар, чтобы продать подороже, потому что всю жизнь огорчаетесь, что сами-то оказались «ширпотребом». И это путь не единственный. Держись, дочка, если у мамы с мужским миром не сложилось, если в обиде она на этот мир, ох, держись.
«Мы собираемся окончить приличный институт и получить хорошую профессию». «Какие тряпки, какие танцы, какие мальчики? Мы до такого не опустимся, это удел пустых и безмозглых». А если эта мама еще и одинокая и объявила войну мужчинам, потому что «всем им нужно одно» и «все мужики сво…», тогда они нам не нужны, обойдемся без них. Мы же не все эти дуры, которые только и могут, что мужика искать. Женщины уже давно доказали, что они тоже люди, президенты, бизнесмены, ученые, Нобелевские лауреаты. Нас в эту ловушку не загонишь. Мы докажем. Такой вот стихийный феминизм на почве женской неудовлетворенности.
Надо сказать, что проблемы у людей, которые выросли с такими мамами, всегда будут, потому что они никогда не обретут уверенности в себе, они никогда не узнают границ дозволенного, они будут бояться риска. Вырабатывается рефлекторный страх привлечь к себе внимание. Эта проблема начинает сильно вылезать, когда уже у детей, у выросших детей, начинаются вопросы, связанные с играми полов. Такие девочки действуют в зависимости от того, куда мама направляла. Например, они ждут «принца» и часто совершают серьезные ошибки в своей жизни, потому что ничего в этом не понимают, у них завышенная самооценка. Там всегда будет или излишне завышенная, или излишне заниженная самооценка.
У таких мальчиков тоже будут проблемы, потому что дальше начнется социальная жизнь. Нужно рисковать, а страшно. Они боятся подойти к женщине, на женщину выносятся все проекции мамы. И всегда находятся женщины, которые ищут «ребеночка», чтоб тихий был. Поэтому выносится очень часто проекция матери. Самое ужасное, такие матери всегда буду недовольны, как бы дети ни поступали. Ведь все равно, чем дальше, чем взрослее становится человек, тем меньше можно и нужно его контролировать. Порой доходит до абсурда: на работу идут с детьми устраиваться. Приходят начальника посмотреть, что там за коллеги у тебя, приличные ли люди… Разве что свечку не держат.И наступает момент, когда у такой мамы силы кончаются, энергия кончается, своего-то ничего не накопилось, потому что все вложено в ребенка. Уже все достигнуто, дети выросли. Оставшиеся без поля деятельности мамы начинают лезть в семейную жизнь своих детей. Бедные невестки и бедные зятья, ибо если она даже вдруг согласится, чтобы дочь за этого человека вышла замуж или чтобы сын на этой женщине женился, все будет всегда не так: «Я всегда делала ему лучше», «Моя девочка… все ли он ей купил, все ли он это…», «Представляешь, я прихожу, моя девочка что-то готовит, а он сидит» или «Мой мальчик никогда не ел сосиски, я не позволяла себе купить ему сосиски, а тут…», «Он хочет, чтобы моя девочка варила ему эти борщи! Если ему нужна прислуга, пусть зарабатывает деньги». До абсурда, до предела.
Самое страшное, что, как бы там ни было, все равно эти дети, взрослые уже люди, матери в какой-то момент перестанут угождать: все равно будет что-то не так. И вот тут начнется трагедия жизни этой женщины. Потому что не будет идеальной жены, не будет идеального мужа, который мне бы, маме, подошел. У этого мужа могут быть родители, которые маме в родственники не подходят. Может быть работа, которая ей кажется непотребной, и соседям не рассказать. В общем, не этого она для своего ребенка хотела.
И вдруг этот «ребенок» под защитой мужа или жены принимает какое-то самостоятельное решение. Вдруг этот человек, чаще позже, чем раньше, начинает бунтовать и говорить, что он хочет жить отдельно – это вообще полная трагедия. Как это отдельно? Вдруг жена или муж начинает говорить: «Мама, зачем вам ключи от нашей квартиры, позвоните, приходите в гости, когда мы будем дома». «Как это я не могу прийти к своему ребенку?..» Смешно? Смешно, когда в кино, особенно, если оно хорошо кончается. Печально? Печально. Порой просто трагично.
Думайте, женщины, думайте. Учитесь жить, очень помогает.Предъявление счетов
Я помню, у нас в семье была такая дежурная шутка. Когда в трудные моменты я вынуждена была брать деньги в долг у своей матери, она всегда повторяла: «Бери, только не забудь там к общему счету добавить». И нам было весело. Удивительно, как изменились времена. Я вдруг увидела, что в современном контексте бесконечной войны за деньги это может выглядеть совсем иначе. Но это были тихие советские времена, и деньги совсем небольшие, и сама мысль о счетах была действительно понятной всем шуткой.
Гораздо позже мой экономный сын, у которого я иногда одалживала в трудную минуту, всегда напоминал: «Не забудь вернуть, что я тебе в следующий раз одолжу?» И это тоже было весело.
Вот такой у нас был спасительный в семье баланс.
Печальная это тема в отношениях людей, а тем более в отношениях матери и детей – долги. Давайте сразу оговоримся, что социальные обязательства, определяемые не только нравственным, но и юридическим правом, то есть требования, которые существуют в том или ином обществе и которые регулируют социальные обязательства родителей по отношению к детям и детей по отношению к родителям, мы обсуждать не будем. Это территория не наша, с ней все ясно, все решается только степенью жесткости законов и законопослушностью людей, которых это касается.
А вот психологические претензии, претензии в рамках ожиданий и соответствий – это как раз то, что в разговоре о материнстве, к сожалению, никак не обойти.
Как бы ни выглядел процесс взаимоотношений женщины и ребенка: самоутверждением, самовыражением, самореализацией – неизбежно наступает момент, когда цель вроде бы достигнута. Дети вырастают, матери не становятся моложе, и почти невозможно больше ничего сделать, устраивает нас результат или нет. Что выросло, то выросло. Плоды созрели. И что дальше? Праздник урожая? Живи и радуйся? Наслаждайся плодами своих трудов?
Чтобы понять, почему время, когда можно праздновать и радоваться, превращается во время печали, время огорчений, недовольства, во время предъявления невесть откуда появившихся счетов, оплату по которым требуют здесь, сейчас и до конца дней, стоит вернуться к началу, ко времени сева. Именно там следует искать причину этого расстройства. Все дело в том, что было в мыслях женщины там, в начале, как представляла она себе этот результат. Конечно, каждая надеется, что ей воздастся по трудам ее, и вся причина дальнейшего недовольства только в одном, что виделась ей как воздаяние. Вот так все и происходит. Воздаянием может стать радость видеть, как твои дети идут своим путем, совершая свои подвиги и свои ошибки, обретая новый бесценный опыт и достигая своих целей, и тогда никаких счетов, никаких претензий, только поддержка и любовь. Но если картина воздаяния – это царица на троне, среди благодарных потомков, занятых только тем, чтобы угождать, ловить каждый взгляд, бесконечно благодарить и трудиться на благо своей героической, пожертвовавшей «всем», ради их «счастья» мамочки, то история старухи из «Сказки о золотой рыбке» обретает совсем другой смысл. Кому при таком раскладе будет достаточно?
Так и наступает кризис смысла: ожидания не оправдались, ребенок не оправдал ожиданий. Все было зря.
Вот источник кризиса смысла и повод для предъявление счетов. А что еще делать? Чтобы подкрепить свой смысл, начинают предъявлять векселя: «Я положила жизнь…» Откапываются воспоминания, вдруг вынимаются из шкафов и сундуков мечты и желания юности. «Я могла бы стать прекрасным врачом», «Что, думаешь, я ничего не умела, кроме того чтобы за тобой ухаживать? Я могла бы то, я могла бы это…» Все неисполненное предъявляется ребенку в качестве доказательств того, что он является причиной несостоявшейся жизни. Он не оправдал ожиданий, и вот здесь – да, здесь ничто так не поддержит, не поможет и не укрепит, как сообщение о том, что «моя жертва была напрасной». Утерянный смысл жизни.
Смешно и нелепо и для здравомыслящего человека очевидно, очевидно с самого начала, что игра в «мы» должна закончится к году, максимум к трем годам ребенка. В младенчестве действительно много «мы». И все-таки, все-таки: «какие у нас ручки, какие ножки» – они не у нас, они у него или у нее. Это ее глазки, ее ручки и ее ножки. Простительно сюсюканье с младенцем в первый год, но как только это существо пошло и заговорило, то это вот он, и вам с ним повезло: «Какой ты у меня красивый», «Какие у тебя замечательные ручки, ножки, глазки, волосики, как ты здорово ходишь, бегаешь, рисуешь, рассказываешь…» «Ты». «А если хочешь, я тебя еще чему-нибудь научу, а я тебе еще что-нибудь покажу, а я вот тебе что-нибудь объясню, и ты будешь это знать».
Самое удивительное, что подобное редко случается с женщинами, у которых много детей. Там невозможно закуклиться в «мы» с одним. Если она действительно мать с сердцем, душой, включенная в своих детей, она видит их разницу, она видит каждого, она, как мы уже говорили, самореализуется. Хотя и ей может быть грустно и непросто заполнить свою жизнь, когда они вырастают и идут дальше, во внуках разве?..
Есть еще один вопрос, связанный с вопросом «мы», вопрос, если при этом есть отец. Продолжением достоинств женщины является этот недостаток: она заполняет и захватывает территорию, в силу того что она – природа, она текуча, она опирается на бытие, энергии у нее этой бытийной и природной много. И если нет мужчины, если он это позволяет, то она будет захватывать и захватывать, и в этом будут и ее дети, и все это будет она, одно, целое, непрерывное.
Если рядом есть отец, он может ей сказать: «Дорогая, не порти мне сына, ничего страшного. Дорогая, что ты из нее делаешь, какое будущее ты своей дочке готовишь?» С одной стороны, отцы любят, чтоб их дочери выглядели красиво и были красивыми, с другой стороны, у них есть свои границы, которыми мужчина может направить женщину.
Границу должен определять отец, и матери, и дочери. Потому что отца они послушают. Если есть отец. Если его нет, если женщина в этой ситуации еще и одна, без мужчины, то вопрос в том, есть ли у нее еще какие-то свои интересы в жизни. Иначе она становится курицей, что называется, бабой.
Я прочитала в интернете чью-то замечательную фразу: «…и какое счастье, что среди баб еще иногда встречаются женщины». Потому что именно такое поведение называется бабством – доминирование природы и естества над разумом и интеллектом.
Очень часто продуктом такого «мы» являются не вышедшие замуж девочки, так и не женившиеся мальчики.
Я помню, был у моих родителей знакомый, геолог, ему было сорок четыре года, он был другом нашего родственника и иногда приезжал к нам в гости. Он говорил: «Вы знаете, я наконец отпочковался от мамы». В сорок четыре года. Мама спросила: «Вы женились?» – «Нет, но я хотя бы живу отдельно. Можно, я поживу один? Маме и так тяжело». Набрался смелости в сорок четыре года.
Ребенок жизни не отменяет
Есть какое-то противоречие между этими двумя равно внедряемыми в голову и чувства женщины, да и всего общества, установками: утверждают, что материнство – это счастье, и тут же рядом, чуть ли не через запятую: материнская любовь – жертвенная, и ради счастья уже не своего, получается, а ради ребенка женщине предлагается пожертвовать чем?.. Собственной жизнью? Талантом, намерениями, творческими планами, социальными амбициями, ну, не о билетах же в театр и не о походе на вечеринку идет речь. Кто это выдумал? Кому это выгодно? Да неужели таким возвышенным стилем, повышая самооценку женщины, через вознесение нормального, естественного события, пытаются сообщить ей простую мысль, что рождение ребенка обязательно внесет изменения в течение ее жизни? Внесет, конечно, внесет, скорректирует, но не отменит. Не отменит профессию, если она значима, не отменит желания учиться, если это важно, не отменит право на женское счастье и женские радости. Что за пугало такое пытаются сделать из материнства, противореча сами себе?
Если это счастье, то это некое событие, которое происходит в жизни женщины, потому что она этого хочет, она об этом мечтает, у нее есть какие-то ценности, которые она этим поступком и этим событием реализует, у нее есть потребность продолжить род, иметь ребенка, воспитать человека, испытать эту радость творчества, созидания, увидеть, как этот ребенок растет, как раскрываются в нем какие-то новые грани… Потому что рожденное существо – целая вселенная, чудо. Когда новый человек появляется, это всегда чудо, ведь никогда нельзя до конца просчитать, что будет. Невозможно, это действительно сакральное событие.
Сегодня заранее можно определить пол ребенка, но все равно невозможно определить, ни какие у него будут глазки, ни какие у него будут ручки, ни на кого он будет больше похож: на маму или на папу, ни какой у него будет характер. И поиск этих родственных черт, открытие его каких-то талантов, способностей, это все и есть счастье исследования человеческой вселенной. И у матери в этом смысле имеется некоторая божественная позиция. Она напрямую участвует в сотворении нового мира, сотворении нового человека, создании условий для его жизни. Не сломать, не испортить, не убить, не покалечить, а открыть, раскрыть, дать возможность этой новой вселенной, которая приходит через тебя, проявиться. Ведь каждый человек зачем-то приходит в этот мир, и чтобы «зачем-то», зачем именно этот ребенок пришел в мир, воплотилось, может помочь только мать. Понятно, и все остальные взрослые, которые рядом. Но именно мать методом прямой, непосредственной передачи представлений о мире, о добре и зле, в общем, всей нравственной линии, которая таит в себе загадку даже для философов, открывает ребенку мир его будущей жизни. Именно от матери ожидается, что она будет носителем главных нравственных устоев, представлений о мире, которые этот ребенок получит.
Вот это все, и многое еще, наверное, другое укладывается у меня в представление о том, что такое вообще это счастье, особенно для женщины, которая понимает, что она делает, которая хочет иметь ребенка не только потому, что этого требует ее биология, а потому что она, как человек, душевно к этому готова и интеллектуально видит в этом смысл.
Говорят, что даже физиология работает так, что если женщина действительно до конца не хочет ребенка, он не зачинается. Не зря бывают ситуации, когда два здоровых человека, мужчина и женщина, находясь в браке и вроде бы желая ребенка, не могут, не получается. Они расходятся, встречают другого партнера, и у обоих все хорошо. Не совпало, не судьба, не должен через этих людей прийти человек, а через этих должен. Почему-то дети не рождаются, не рождаются, врачи не находят причину, все непонятно, все вроде хорошо, а через десять лет появляется ребенок.
Это же все равно сакрально. Слава богу, это та территория, где до конца вмешаться невозможно. И что это будет за человек, никогда неизвестно. Хоть десять детей у женщины, все равно каждый из них – отдельная, самобытная личность. Да, у них будут какие-то общие, семейные, генетические черты, лица могут быть похожи, и какие-то привычки, которые внедряются, и все равно это будут разные люди. И это всегда счастье познания и творчество.
И вот рядом с этим всем, с такой же силой, с таким же очень сильным давлением внешнего мира все время говорится: «Будьте готовы к жертве».
Все время на женщину возлагаются такие ожидания, конечно, не требования, потому что наказания за это, кроме общественного порицания, если только она не посягала на жизнь собственного ребенка, не будет, но обязательно будет общественное порицание. Ожидается, что женщина будет жертвовать своими интересами, своей карьерой, очень часто своей частной жизнью, любовью, какими-то отношениями, ради ребенка. Зачем обществу нужно, чтобы у ребенка была несчастная мать? Потерявшая все, всем пожертвовавшая, зависимая и несамостоятельная?
Получается, общество ждет, что рождение ребенка отменит в определенном смысле жизнь женщины, снизит уровень ее притязаний до единственного – материнства. Ожидание выдает целый список того, чем она должна пожертвовать, что было частью ее жизни. Ей хотелось путешествовать, учиться, делать карьеру, заниматься собой и хорошо выглядеть, ей хотелось, если не сложились отношения с отцом этого ребенка, новых отношений, добиться уважения людей, признания, самовыражения, самореализации, самоутверждения, – всего чего угодно. Это то, ради чего люди живут, и все это должно отмениться и сосредоточиться, свернуться в деятельность по воспитанию ребенка. Здесь и есть твое место самопознания, самовыражения, самореализации, мы в своих детях должны почему-то продолжаться, реализовываться. Отсюда все это наваливается и на детей.
Но не кажется ли вам, что мы живем уже совсем в другом мире? Напоминаю – XXI век на дворе. Борьба за равноправие в цивилизованных странах практически закончилась, и вообще очень похоже, что женщины победили. Просто какая-то история про Дракона. Мятежник пал, да здравствует Дракон!
Кто это придумал? Откуда это взялось? Как говорят молодой матери: «А что ты думала, это тебе игрушки?», «О чем ты думаешь, ты занята карьерой, сколько ты видишь своих детей?» Это все плохо, плохо, плохо… Рядом с этим стоит огромное количество женщин, достигших очень многого в социуме, у которых есть дети. Нормально выросшие. Почему дети не должны гордиться своими матерями?
Мы упираемся в такую вещь: какой мир дает ребенку женщина, которая смотрит на него и понимает, что он – причина крушения всех ее мечтаний, планов, вообще представлений о том, как ей жить?
О какой любви после этого можно говорить? Это же не любовь тогда, это крест. Вся психологическая, архетипическая картина, которая за этим стоит, если материнство – жертва, то ребенок, во имя которого приносится жертва, – это крест. А крест – это, извините меня, вынужденность. Никто от избытка, от собственного удовольствия не несет свой крест. Это наказание, это вынужденность, это некое страдание, хорошо, если человек понимает хотя бы, ради чего. Тот первый, который нес свой крест на Голгофу, мы все надеемся, что он точно знал, зачем. Но ребенок – это что, такой же крест?!Крест или выбор?
Какой же смысл будет у этой женщины в ребенке? Чем он будет для нее? Причина всех ее бед, причина всех ее несчастий? Причина ее недовольства собственной жизнью?
«Если уж я пожертвовала всей жизнью, всем, что могло из меня получиться, ради тебя, то попробуй не оправдать всех моих ожиданий! Ради чего тогда я жертвовала? Ты не можешь быть сантехником, дворником, столяром» или, там, я не знаю, что для женщины самый больший минус. «Нет, ты у меня будешь музыкантом, я всегда хотела заниматься музыкой», «Ты у меня пойдешь в медицину, потому что я из-за тебя не смогла окончить медицинский институт, так и осталась медсестрой»… Заведомо ни о какой любви, особенно любви безусловной, не может быть и речи. Нет в схеме жертвенности места для любви, для снятия дистанции между одним человеком, в данном случае матерью, и другим человеком, ребенком, когда приятие взаимное, абсолютное, полное, безоценочное является источником и силы, и счастья, и энергии, и взаимной поддержки, учебы, знания, потому что другой человек – это знание…
О каком счастье может идти речь, если это существо рождается в определенную сразу матрицу оправданий чьей-то жертвы?
Я прекрасно понимаю, что чем дальше, чем свободнее становится социальный мир, чем больше он дает возможностей для реализации, чем больше экономическая свобода женщины, тем больше у молодых женщин бешеное сопротивление тому, чтобы рожать детей. И сопротивление это спровоцировано бредом, пришедшим непонятно откуда, абсолютно не соответствующим современной жизни, современному миру, и я не верю, что он когда-нибудь чему-нибудь соответствовал. Просто страх – это всегда способ управления, и он поддерживался церковью, как системой управления: женщина да убоится мужа, да прилепится…
Но ведь стоит просто вопрос экономической зависимости женщин, больше ничего. Это к вере, к слову этого великого человека, взявшего свой крест по собственной воле, а не потому, что ему велели, не имеет никакого отношения. К любви, которая проповедовалась, тоже не имеет никакого отношения. И как это все соединяется с XXI веком, с разговором о свободном выборе свободного человека? Какая может быть жертва у свободного человека? Это не будет жертва, это будет свободный выбор.
Посмотрим. Рождается ребенок, и женщина понимает, что она не справится сейчас одновременно с двумя важными делами: строить карьеру и растить ребенка, и не хочет или не может в силу экономических обстоятельств отдать его кому-то. Она принимает решение, что это ее ребенок, она делает выбор его рожать и не отдавать его в первые годы кому-то. Потому что это будет тогда не ею выкормленный, не ее ребенок, а ребенок тех пусть даже самых замечательных нянь – а если не замечательных? – или замечательных бабушек – а если не замечательных? И вот женщина делает выбор рожать, растить и воспитывать и это ее «хочу». Но не жертва! Это ее решение, а не взваливание на себя креста. Мы живем дольше, мы очень долго не чувствуем, что наша жизнь уже закончилась, у нас большая перспектива для самореализации, просто для радости жизни. А в силу этого мы вольны – не вольны. Тогда женщина решает, что – да, она делает этот выбор, она взвешивает, что вот здесь сейчас ей действительно важнее, она этого хочет, а там как получится. Если ее «хочу» карьерное или творческое сильно, то в эту жизнь прекрасно впишется и ребенок. Совершенно замечательно вырастают дети у мам, много работающих. У мамы-художницы ребенок может тут же сидеть в мастерской, что-то такое рисовать, и ничего, это будет только прекрасно, потому что с начала жизни возникают общие переживания, и на работу с собой берут, и книги пишут, и тут же дети крутятся и разговаривают, и рассказывают детям, и договариваются об их совместной жизни, что «вот это у меня работа, это у тебя работа». Когда ребенок взрослеет и должен идти в школу – «это наша общая жизнь, в которой у каждого есть свои обязанности, но обязательно должны быть и права». И такая мать найдет время для общения с ребенком.
И совершенная неправда, что женщина, сидящая дома, ничего не делающая, торгующая бесконечно тем, что она занята ребенком, что ах, ей нужно заниматься хозяйством, не может больше ничем заниматься. Это все самопотакание. Времени море. Женщины, сидящие дома с детьми, имеют огромное количество времени, особенно когда дети подрастают. Не в детях дело, дело в лени и еще во внутреннем неудобстве, потому что, если женщина рискует быть честной сама с собой, то прекрасно сама об этом знает: хватит времени и на детей, и на хозяйство, и на свои интересы. Знает, но лень, засасывающее болото бытовой рутины понижает самооценку. Легче страдать, чем собраться и делать. А еще труднее признать, что делать-то ничего не хочется. Вот бы ребетенок еще не мешал сериалы смотреть, и совсем рай. Можно читать книжки, гуляя с ребенком, можно вязать, можно учить язык, можно при теперешнем техническом уровне работать удаленно где угодно, для всего этого есть время. Домашнее хозяйство в современном мире, особенно если говорить о горожанах, не занимает никакого особого времени. Вопрос только во внутренней собранности и внутреннем желании. Но желание что-то делать тут же отменяет возможность торговли своей занятостью и изученностью.
Это лень, а лень – это бесконечная жалость к себе. Здесь и кроется ложь о лжи. Нет никакой жертвы. Все искажение в том, что люди ведут себя так, как будто они живут по принуждению, как будто над ними стоит надсмотрщик с хлыстом, который их загнал в угол и заставил делать то, что им не хочется. Это невозможно, это неправда. Человек ничего не делает из «не хочу». Просто каждый выбирает, выставлять ли на продажу и привлекать ли к себе внимание нытьем и жалобами. На самом деле это выбор человека – так себя предъявлять. И когда говорят, что это непреодолимое обстоятельство…
Непреодолимых обстоятельств не бывает, всегда есть варианты выхода, даже человек физически очень больной может найти вариант. Все дело в том, что человек действительно не живет так, как того заслуживает, потому что непонятно кому служит и кто за эту выслугу должен платить и награждать. Человек живет так, как он хочет. Как же это порой почти невозможно принять! Воля ваша, незнание законов от ответственности не освобождает. Можно идти просить подаяние, а можно учиться и найти работу – и без руки, и без ноги, и со всякими болезнями и хворями. И мир это знает. И люди это преодолевают. Весь вопрос в силе намерения самого человека, в его смыслах и его желаниях.
Существует два варианта: человек, который хочет делать, ищет способы делания, человек, который не хочет, ищет варианты оправданий. В наше время, в современном мире с его огромными возможностями, которые дает цивилизация, техническая сторона жизни, которая освобождает человека максимально от борьбы за существование, разговор о том, что чем-то пожертвовано, не несет ничего, кроме жалости к себе и прикрытия лени, ложной, совершенно ханжеской идеей, что материнство – это какая-то жертва. Что это за жертва: хотела сходить в кино, а тут ребенок. А чем ребенок помеха? Маленький компромисс, и ты берешь ребенка с собой или находишь другой выход. Просто надо действительно хотеть, а не спекулировать.Давным-давно был мой сын маленьким, и мы ездили с ним каждый год к морю, не я ездила к морю и брала с собой ребенка, а мы с ним ездили к морю. И, как два добрых товарища, жили в согласии и удовольствии: он научил меня рано вставать, и я благодаря ему увидела такие рассветы и такое море, услышала таких птиц в лесу, что до него и не представляла, как это. Он рано ложился спать, и у меня образовалось немало свободного времени вечерами. Я перечитала много книг, на которые все не было времени, связала пару отличных свитеров. А еще служила палочкой-выручалочкой тем несчастным девчонкам, которые так и не смогли понять, что они с ребенком приехали, а не вынуждены были взять его с собой. Я присматривала за их уложенными спать детьми, пока мамы бежали куда-то «пожить для себя». Чем я пожертвовала, скажите мне, что потеряла? Если не можешь изменить обстоятельства, измени к ним свое отношение. Это ключ к якобы существующей проблеме, и он, самое удивительное, давно всем известен.
Почему прекрасно, замечательно, радостно во всей Европе смотреть на туристов, и просто мам, гуляющие семьи, которые всюду ходят с детьми? С самыми маленькими. Когда женщина совершенно не раздражается на то, что ребенок заплакал, она просто его успокоила. Все вокруг прекрасно к этому относятся. Вот тогда у ребенка и матери общая жизнь.
А жертвенность, это когда ребенок – нечто такое, что не приносит новую, совместную жизнь, а отменяет хорошую прежнюю и подсовывает вместо нее что-то неудобное и неправильное, отменяет все мечты, чаяния и радости матери, и как-то нужно выкроить кусочек жизни без него, чтобы пожить наконец, куда-нибудь его сдать, запихнуть, оставить, пристроить, что-то такое сделать, чтобы избавиться от этого креста на плечах на какое-то время, вздохнуть свободно.
Да, я прекрасно понимаю, что на прием или вечером в ночной клуб с ребенком молодая мама не может пойти, но для этого всегда можно найти на несколько часов няню или родственницу, если уж очень хочется. И нужно это делать. Потому что ребенку мать нужна радостная и веселая, а не проецирующая на него все свои проблемы и переводящая ребенка своим «Я же пожертвовала» сразу в разряд должника. Причем должника пожизненного, потому что нельзя вернуть долг несостоявшейся жизни. Это невозможно.
Мы так жить будем
Бывает, что мамы начинают делать за детей жизнь. Ребенка «поступают» куда надо, женят, выдают замуж… Бунты случаются, конечно, это не настолько инфернально. Но я не знаю, что должно случиться или какая любовь должна вдруг возникнуть, какое переживание, чтобы сломать порочную схему. Часто это происходит очень болезненно, до психических расстройств.
Эти вот гири, эти красные флажки, выставляемые в детстве, мы сейчас говорим именно о случае «благих намерений», – это вынесенные на ребенка проекции матери, как надо, как до́лжно.
Откуда она все это взяла, большинство не задумывается. Если остановить женщину и спросить: «А кто вам сказал? Аргументируйте, почему вот это правильно, а вот это нет, почему ребенку вот это можно, а вот это нельзя», – большинство родителей аргументировать ничего не могут, они впитали это. В них это инсталлировали, говоря компьютерным языком, как программу. Кто инсталлировал, неизвестно, кто автор программы, в общем, смутно читаемо, программа лицензированная или какая-то ломаная, уже с вирусами, никто не знает, но она уже воспринята.
Особенно ярко это заметно среди людей, которые постоянно и долго живут в одном мире, в одном социально-психологическом мире, в одном кругу. Люди, родители, матери, которые жили среди разных людей, видели разные правила, видели возможность разных способов жизни, разные сочетания требований, ожиданий, соответствий, предъявляемых к детям, видели позволенное детям, разный стиль поведения, который допускается между родителями и людьми, эти люди гораздо более пластичны. Значительно шире и их мир. А мир, когда он шире, дает ребенку шанс, что даже если родители живут по каким-то нормам, нормы эти будут гораздо мягче. «Скажем, где-нибудь в другой стране вот так вот позволяют детям, и ничего».
Я, кстати, совсем недавно услышала историю Виндзоров по какому-то очередному поводу, историю принца Чарльза. Елизавета встречалась с ним один час в день. Какие претензии к этому несчастному Чарльзу Виндзору?
Почему там ахают по поводу Дианы? Потому что Диана поломала все дворцовые нормы. Она, насколько это вообще там было возможно, не отпускала своих детей от себя. Это было событие: «Она не умела себя вести». Поэтому говорят, что принцы выросли какие-то более-менее похожие на живых людей, эмоционально живых.
Есть такая история: если ваш путь длинен, то малюсенькая ошибка в направлении на какие-то там географические секунды приводит вас вообще совершенно не в ту сторону. Человек оказывается в месте, которого он не знает, куда вообще даже не собирался.
То же самое происходит с детьми. Слышите вопль недовольных матерей: «Что это? Откуда это взялось?! Я тебя этому не учила, откуда это выросло?» (Поиск виноватых: это соседи, это плохая компания, это еще кто-нибудь.) «Я на тебя жизнь положила! Где ты это взял?» – этот вопль чаще всего и свидетельствует о том, что наконец-то случился МОМЕНТ. В этот миг эмоционального всплеска у матери появляется шанс увидеть, что ребенок отличается от машины, механизма, идущего по рельсам родительского здравомыслия и представления о том, как должно. Эти рельсы требований, ожиданий и соответствий родители выстраивают чуть ли не с рождения ребенка… И я бы сказала: пусть лучше будут на этих рельсах катастрофы, потому что они дают возможность этому человеку, растущему, развивающемуся, взрослеющему, все-таки раскрыться, все-таки стать живым, слышать себя и воспринимать предложения мира.
Не дай бог жизнь человека точно впишется в те рельсы, которые этими требованиями заданы, без всяких отклонений – мы получим нечто, работающее в автоматическом режиме. Да, трамвай мы получим, какие претензии к трамваю? Чтобы ходил по расписанию и от маршрута не отклонялся. Самое страшное, что в таких ситуациях эти матери, которые хотят как лучше, теряют то, ради чего они, собственно, все это делали. Они теряют душевный контакт с ребенком. Конечно, в самом начале никто о душевном контакте не говорит, но он у нее там, в ожидаемом будущем, как этот ребенок, в которого она столько вложила, так рельсики проложила, вырастет, будет ее любить, жалеть, будет поддерживать и о ней заботиться… Чем?!
Вполне может быть, что, руководствуясь внедренным, встроенным чувством долга, он будет финансово помогать, не бросит. Мы надеемся на лучший случай. Соблюдая правила внедренные, он забьет гвоздь, если будет надо, но ведь эти матери, они потом сетуют не на это, а они говорят все время такую фразу: «Ну как чужой стал. Нет, жаловаться не на что – звонит, деньги переводит, но приезжает редко. Как чужой. Пожаловаться, поговорить не получается». А вы с ним в детстве разговаривали? Вы его жалобы выслушивали? Для вас были ценностью его переживания? Вы запретили ему с этим дружить, на этой жениться, с этим первый роман порушили, вы запретили ему идти в тот спорт, которым он хотел заниматься, а послали в тот, в который надо. Вы выбирали для него интересы, вплоть до цвета одежды. Этим вы порвали все эмоциональные связи. Порвали! Даже если, пока он был совсем маленьким, у вас эта связь была, и вы были едины, то вы разорвали ее продолжение.
И, конечно, там, в глубине у этого человека с заблокированной, закрывшейся душой (ну а что же ему оставалось из инстинкта самосохранения делать?), там, внутри, за этими оковами, конечно, есть память о рае, который называется Мать. Но единожды предав эту связь, ее не восстановишь или на это требуются какие-то невероятные и вот уж в этом смысле точно героические усилия. А находясь на позиции власти, мать предает эту связь, превращая ребенка в вещь, которая вытачивается, как деталь. Даже замечательная сказка про Буратино спасает нас от этого идиотизма, «сказка ложь, да в ней намек»: папа Карло делал из этого бревна мальчишку, ну все он сделал по-своему, но все-таки нос слишком длинный. И папа Карло не сжег это полено, он принял его с таким носом. Про это сказка. Оставьте ребенку хотя бы право на длину носа! Потому что это символ его своеобычности. Мы обожаем сказку про Буратино. Покажите мне родителя, который будет восторженно улыбаться, когда его ребенок скажет о том, что он отдал букварь. Вспомните у Драгунского этот знаменитый обмен светлячка на грузовик: «Почему ты поменял?» – «Потому что он живой и светится».
Если в родителях живо ощущение, что это счастье, что ваш ребенок в состоянии поменять грузовик на светлячка, у вас есть шанс, что там, потом, он сам, а не потому, что надо, захочет вспомнить вас, приехать к вам, тихо, душевно рядом посидеть, пожалеть и посочувствовать, побыть рядом. Не денег дать, а побыть. Ведь сколько бы ни было лет матери и ребенку, если вот эта нить не оборвана, то, как в младенчестве, так и во взрослом возрасте не нужно слов, потому что это обращение не к этим людям, которые живут уже разными жизнями, а к этой душевной связи, к этому тонкому резонансу, к этой необорванной ниточке, которая просто одному и другому сообщает: я есть, ты есть, и оттого, что мы есть, я могу черпать силы, а у тебя сейчас меньше, я могу дать. И тут уже взрослые люди – у кого больше, у кого меньше.
Вот это вот на всю оставшуюся жизнь. И нежное отношение взрослых людей к своим матерям совершенно не отменяет недовольства их поступками, несогласия с их поведением, неприятия взглядов. Но если вот эта связь сохраняется, то всегда остается момент, когда за мелкими неурядицами люди точно знают, что они друг для друга есть. Называйте это мистикой, называйте это психологическим резонансом, называйте это действительной и настоящей сохранившейся материнской любовью, возродившейся в детях, – может быть, они больше смогут дать своим. Это не возвращение долгов, это знание своего источника.
Поделиться книгой: