История Жака Казановы де Сейнгальт. Том 11

– Дорогая Бетти, вы увидите меня таким и в дальнейшем, и я вам очень понадоблюсь; и я даю вам слово чести, что не покину вас. Я люблю вас, я вам это уже говорил, и повторяю снова; несмотря на это, даже если вы будете любить этого француза, я не буду добиваться рядом с вами иного места, кроме места вашего истинного друга.

– Что ж, я принимаю ваше слово и обещаю вам, что ничего не скрою от вас.

– Скажите, почему вы не взяли с собой небольшой поклажи.

– Я бежала на лошади, но мой чемодан с платьями и рубашками будет в Риме два или три дня спустя после нас, с чемоданом графа. Я дала вынести его от нас за день до моего отъезда, и человек, который его получил, и которого я знаю, имел поручение от него самого.

– Прощай ваш чемодан!

– Ах, дорогой друг! Вы предвидите только несчастья.

– Мне достаточно того, дорогая Бетти, что мое предвидение не имеет силы заставить их сбываться. Я буду счастлив ошибиться. Но, несмотря на то, что вы доехали до Сиены верхом, мне кажется, что вы должны были бы везти с собой какой-то халат и иметь в ночном саке некоторое количество рубашек.

– Все это есть в маленьком чемодане, который я прикажу внести сегодня вечером.

Хорошо пообедав, мы проспали до четырех часов и прибыли в семь в Витербе, где нас весело встретил граф и где я должен был убедить Бетти, что он ее не любит так, как она полагает, что он ее любит. Чтобы решить дело, я стал показывать, что очарован Бетти, и подчеркивать счастье, которое я испытываю, встретив ее, счастье, которое ему выпало – владеть этим сокровищем, и героизм, который он проявляет, ничего не опасаясь, когда допускает, что она общается с другим мужчиной: ведь может так случиться, что она решит пренебречь супружеской верностью. Легкомысленный человек, он тут же начал раздувать похвалы, которые я ему делал; он сказал, что ревность столь далека от его характера, что он не может и представить себе ни того, как человек, действительно любящий женщину, может ее ревновать, ни того, как можно постоянно любить ее, не видя, что она внушает желание всем тем, кто ее окружает. Он стал рассуждать по этому поводу, и я предоставил ему возможность говорить все, что ему вздумается, не возражая ни на одну из его сентенций. Довольный проведенным экспериментом, я отложил вторую часть моего выступления на время после ужина, чтобы окончательно сговориться. За ужином я заставил его много пить, я ловил всякий момент, чтобы вернуться к предмету разговора, побуждая его смелее провозглашать свои принципы распущенности, восхищаясь все время силой ума, которую нужно проявлять, чтобы отбросить всякие предрассудки; и за десертом, когда я снова приступил к вопросу о любви и о тех совершенствах, которыми надо обладать, чтобы достичь полного счастья двух влюбленных, он заявил, что двое истинных влюбленных должны принципиально допускать полное взаимное попустительство.

– Бетти, которая любит меня, – сказал он, – должна обеспечить мне наслаждение Фанни, если выяснится, что я заинтересовался ею, а я, любя Бетти, должен предоставить ей возможность переспать с вами, если узнаю, что она проявляет к вам склонность.

Бетти слушала с огромным удивлением разглагольствования ее идола, уставившись на него и не произнося ни слова.

– Признаю, дорогой граф, – сказал я ему, – что ваша система превосходна и представляется мне уникальной, для того, чтобы установить на земле совершенное счастье, но она химерична. Все, что вы мне сказали прекрасного и великого, превосходно в теории, но не осуществимо и абсурдно на практике. Я верю, что ваша смелость велика, но не думаю, чтобы вы были достаточно смелы, чтобы спокойно вытерпеть уверенность в том, что другой наслаждается прелестями вашей любовницы. Держу пари на эти двадцать пять цехинов, что вы не позволите лечь со мной вашей жене.

– Позвольте мне посмеяться. Ставлю пятьдесят, что заставлю ее сделать мне этот подарок. Я принимаю пари. Бетти, дорогая, накажем этого неверующего, прошу тебя, пойди, ляг с ним.

– Ты шутишь.

– Нет. Прошу тебя. Я буду любить тебя еще больше.

– Я думаю, ты сошел с ума. Я никогда не буду спать ни с кем, кроме тебя.

Тогда граф охватил ее руками и с помощью самых нежных ласк и самых софистических рассуждений попытался убедить ее доставить ему это удовольствие, не столько ради этих двадцати пяти цехинов, сколько чтобы доказать мне, итальянцу, степень, какой может достигать храбрость такого француза, как он. Он говорил с ней полчаса, даже раздавая ей в моем присутствии ласки, которые она из скромности отвергала, поскольку они казались ей недозволенными, и кончил, наконец, тем, что сказал ей, что ее сопротивление – это лицемерие, поскольку он уверен, что она уже оказывала мне в эти три дня все те ласки, которые такая потаскуха как она может оказывать.

При этих словах, видя, что Бетти дрожит, я прыгнул к своей шпаге, с намерением вонзить ее ему в грудь, но мерзавец удрал в соседнюю комнату и там заперся. В отчаянии, что стал причиной ужасного состояния, в котором я видел эту очаровательную невинную девочку, я подошел к ней, чтобы попытаться ее утешить. Вся трепещущая, с распухшей глоткой, дрожащим подбородком, расширенными глазами, она не имела сил даже пролить слезы и облегчить тем сердце. В гостинице все спало, я взял воды и, не зная и не умея сделать ничего, кроме того, чтобы освежить ей виски и высказать все то, что полагал способным ее утешить. Она смотрела на меня, ничего не отвечая, издавая время от времени глубокие вздохи, казалось, пыталась заплакать, но не могла. После часа этого отчаяния ее веки опустились, и она забылась сном, не желая опускаться на кровать, куда я уговаривал ее лечь. Я оставался добрых два часа возле нее, внимательно приглядывая за ней спящей, надеясь, что по своем пробуждении она не окажется вынуждена остаться в этой гостинице, либо из-за лихорадки, которая может с ней приключиться, либо из-за конвульсий, либо из-за всяких природных недомоганий, которых я опасался в ее состоянии.

На рассвете я услышал, как уехал ее мучитель, и был этому рад. Бетти вышла из своего забытья, когда постучали в дверь, чтобы известить нас, что пора одеваться. Полагали, что мы спим. Я спросил ее, в состоянии ли она ехать, и она ответила, что чувствует себя хорошо, только попросила найти возможность приготовить ей чаю, достав некоторое его количество из коробочки слоновой кости, которую она держала в кармане. Я оставил ее там, отправившись сам приготовить ей чай, и приготовил его море. Поднявшись обратно, я застал ее в другой комнате, где она открыла [4242] окна, чтобы подышать воздухом. Солнце поднималось над горизонтом. Я увидел, что она спокойна, и решил, что можно надеяться, что она выздоровела. Она выпила три или четыре чашки чая, которые вернули ее физиономии свежесть, потерянную в результате ужасной ночи. Прислушавшись к шуму в соседней комнате, где мы ужинали, она нарушила молчание, спросив меня, взял ли я свой кошелек, который оставил на столе. Я забыл его, когда предлагал этому бешеному пари на двадцать пять цехинов. Я нашел там бумагу, которую сразу развернул. Я прочел обменное письмо на три тысячи экю. Этот обманщик достал его из своего кармана, чтобы ударить по рукам насчет заклада, и забыл его; я его читаю и вижу, что оно из Бордо, записано на виноторговца, находящегося в Париже, по распоряжению лица, имя которого написано также на обороте письма, чтобы быть переведенным в распоряжение графа д’Этуаль. Оно было действительным, и дата его выпуска была ранее шести месяцев. Ничего не было более странного. Я отнес его Бетти, которая мне отвечала, что ничего этого не знает, и во имя Бога просила меня не говорить с ней более об этом человеке.

– Будьте милосердны, – сказала мне она, – во имя человечности, к несчастной девушке, которая до этого дня зналась только с порядочными людьми.

Я снова поклялся никогда ее не покинуть, и мы поехали.

Бедная Бетти, разбитая печалью, уснула, и я сделал то же. Мы проснулись, оба удивленные, когда возница сказал нам, что мы в Монтерози… Пробежало шесть часов, мы проехали восемнадцать миль, ни разу не проснувшись. Мы должны были отдыхать здесь четыре часа, и это было хорошо, так как нам надо было принять решение. Я сразу пошел выяснить, проехал ли тот несчастный, и мне ответили, что он сказал, что проведет ночь в «Ла Сторта». Он поел и расплатился. Я передал это Бетти, которая хорошо это восприняла, что наполнило меня радостью.

Пообедав с неплохим аппетитом, она сказала мне, что нам надо поговорить еще раз об этом несчастном, который поставил ее на край бездны.

– Будьте мне вместо отца, – сказала мне она, – и не советуйте мне, но прикажите, что я должна делать. Я не сделаю ни больше, ни меньше того, что вы мне прикажете. Вы о многом догадались, и все может быть, за исключением того, что я продолжу любить убийцу, распознав его ужасный характер. Я могу вас уверить, что он внушает мне ужас.

– Можете ли вы рассчитывать на прощение вашего первого любовника?

– Полагаю, что да.

– Значит, надо вернуться в Ливорно. Скажите пожалуйста, считаете ли вы этот совет разумным, и намерены ли ему следовать. Я считаю, что если вы хотите его обнять, это следует сделать сразу. Юная, красивая и благородная, какой я вас знаю, не воображайте, что я дам вам отправиться одной или в компании людей, за которых не мог бы отвечать как за себя самого. Нет, моя бедная Бетти, я люблю вас нежно, и доказательством любви, которую вы мне внушаете, будет то, что я сам провожу вас в Ливорно. Если это убедит вас в том, что я вас люблю, и что мне не чужда ваша судьба, я буду счастлив, и мне более ничего от вас не нужно… Я буду жить с вами как отец с дочерью, если вы испытываете отвращение к мысли дать мне знаки более живого чувства, исходящего из вашего сердца. Будьте уверены в моей преданности. Я должен показать вам, что в мире существуют люди, настолько же благородные, насколько низок тот молодой повеса, что вас соблазнил.

Бетти после моей короткой речи оставалась добрую четверть часа, опершись локтями о стол и опираясь головой на руки, глядя на меня и не говоря ни слова. Ее вид не был ни грустен, ни удивлен; я обрадовался, увидев, что она готова, наконец, дать мне определенный ответ. Вот что она мне сказала:

– Не думайте, дорогой друг, что мое молчание вызвано нерешительностью, которая была бы неприятна мне самой; действительно, нет. Я достаточно в здравом уме, чтобы понять и мудрость вашего совета и доброту его источника. Я его приветствую; и я воспринимаю как высшую милость Провидения счастье, что я получу, оказавшись в руках человека вашего характера и вызвав ваш интерес до такой степени, что вы готовы сделать для меня все то, что вы могли бы сделать для пользы дорогой дочери как любящий отец. Вернемся же в Ливорно, и выедем сразу. Что меня удерживало и держит до сих пор, это то, как я могу увериться, что сэр Б.М. меня простит. Я уверена, что он меня простит, но путь к этому труден, поскольку, хотя он и мягок, нежен и влюблен, он очень деликатен в вопросах чести, подвержен влиянию, которое оказывает первое движение души на человека благородного, почувствовавшего себя оскорбленным. Следует избежать этого рокового момента, потому что он может меня убить и затем убьет себя. Вы подумаете об этом по дороге и скажете мне, как это сделать. Знайте, что он очень умен и не поддастся никакому обману. Я думаю, следует письменно рассказать ему обо всем происшедшем, ничего не скрывая, потому что малейшее искажение правды его рассердит, а когда ему кажется, что ее от него скрывают, он впадает в ярость. Следует избегать говорить ему, если вы решите ему написать, что я заслуживаю его прощения, поскольку это ему судить, заслуживаю ли я его или нет. Он будет судить об этом по моему раскаянию из письма, которое я напишу ему по-английски, в котором он найдет мою душу и мои слезы; но наверняка следует скрыть место, где я буду находиться, пока он не напишет мне, что он меня прощает; тогда мне уже не надо будет бояться. Раб своего слова, человек честный и благородный, он будет жить со мною еще хоть пятьдесят лет, и не упрекнет никогда за мою ошибку. Это благородная душа! Несчастная, как я могла так ему изменить!

– Прошу вас сказать мне, изменяли ли вы ему еще хоть раз?

– Никогда, дорогой мой друг; но я знаю всю его жизнь. Его первая жена причинила ему много горя, он дважды дрался на Антилах, он тогда служил; затем он женился во второй раз, но важные обстоятельства заставили его разойтись с женой. Я познакомилась с ним два года назад в нашем пансионе, в компании с другом Нэнси. Мой отец тогда умер, и его кредиторы захватили все, я должна была выйти из пансиона, не имея возможности его оплачивать, и Нэнси, Софи и все другие девочки были этим очень огорчены, потому что меня любили. Сэр Б.М. взял на себя мое содержание и назначил мне маленькую ренту, которая гарантировала меня от нищеты на весь остаток дней. Признательность заставила меня полюбить его. Я сама просила его взять меня с собой, когда узнала, что он решил покинуть Англию на какое-то время; моя просьба удивила его; он сказал мне, как человек благородный, что слишком любит меня, чтобы везти с собой и пытаться обращаться со мной как с дочерью. Ему казалось невозможным, чтобы я любила его, как любовника. Вы видите, что его заявление, вместо того, чтобы породить трудности, их разрешило. Я сказала ему, что каким бы образом он ни любил меня, я могу быть от этого только счастлива, и после этого он написал мне письмо, в котором пообещал жениться на мне, как только закон позволит ему это сделать. Я никогда его не обманывала.

– Да, дорогая Бетти, он вас простит; осушите ваши слезы и едем. У меня есть друзья в Ливорно, и никто не может знать, что я познакомился с вами. Я передам вас в надежные и не вызывающие подозрений руки, где вам ничего не будет угрожать, и где я вас никогда не буду видеть. Я обещаю вам, что уеду из Ливорно только тогда, когда узнаю, что вы вернулись к сэру Б.М., которого я уже полюбил, и если получится, что сэр Б.М. окажется неумолим, не захочет вас простить, я обещаю никогда вас не покидать и даже отвезти вас в Англию, если вы мне скажете.

– Как же вы сможете бросить ради меня свои дела?

– Никаких сомнений, дорогая Бетти. Знайте, что к Риму меня ничто не привязывает, кроме желания увидеть вновь его красоты. Это не дело; но делом становится постараться возместить вашу потерю.

– Что бы могла я сделать для вас?

Я вызвал возчика и сказал ему, что надо возвращаться в Витербе, где я оставил мой портфель на кровати.

– Отправьте туда почтальона.

– Я не могу ему это доверить. Если он убежит с моим портфелем, я человек конченный.

– Возьмите почтовых лошадей, а я буду ожидать вас здесь; но вы мне оплатите день.

– Вот цехин. Закажи быстро почтовых лошадей; но езжай медленно за нами на своих лошадях, потому что завтра с утра пораньше мы снова поедем.

Цехин его убедил, лошади были вмиг поставлены, и мы прибыли к семи часам в Витербе, где я притворился, что в отчаянии, не находя портфеля. Служанка клялась, что никто кроме нее не заходил в комнату. Я со спокойным видом заказал ужин, дав понять Бетти, что должен действовать таким образом, чтобы избежать трудностей, которые могут возникнуть у возчика при возвращении в Сиену с ней, которую там воспринимают как переданную ему ее мужем. Он прибыл со своими лошадьми в десять часов и передал ей ее маленький чемодан, когда она об этом попросила. Я легко вскрыл маленький замок, висящий на цепочке, и Бетти взяла свой капот и пакет, в котором были у нее четыре рубашки, чулки, платки и ночные чепчики. Остальное было мерзавца; но я был слишком любопытен, чтобы не поинтересоваться, что у него было. Это, может быть, было все, чем он располагал в этом мире.

Мы нашли там старые штаны, пять-шесть мятых рубашек, мешочек с пудрой, в котором были также гребни и помада, и восемнадцать-двадцать брошюр, все комедии, либо комические оперы. Кроме этого – пакет с письмами, которые должны были быть весьма интересными и которые Бетти хотела прочесть вместе со мной. Первое, что мы нашли замечательного, было, что эти письма все были адресованы г-ну л’Этуаль, комедианту, очень известному в Марселе, в Монпелье, в Тулузе, в Байоне и во многих других городах юга Франции. Бетти внушала мне сочувствие. Она не могла смеяться. Она оказалась обманута презренным комедиантом, и стыд, который она испытывала, приводил ее в отчаяние. Я сказал, что мы их прочтем завтра, и она вздохнула с облегчением.

– Я прошу вас, – сказала она, – выйти, пока я не лягу в кровать, потому что, наконец, я смогу сменить рубашку.

– Все, что вы хотите, мой ангел, и, если вы желаете, я скажу постелить мне в другой комнате.

– Нет, мой друг, я должна любить и ценить ваше общество; вы слишком уверили меня в своей дружбе. Что бы было со мной без вас?

Я зашел, только когда она легла, и, приблизившись к ней, поцеловав ее, присев к ней на кровать и не видя, чтобы она встревожилась, я решил, что она могла бы меня извинить, если, отдав должное ее прелестям, я попытался удовлетворить желания, которые они во мне вызывали. Бетти, то ли из опасения показаться несправедливой, то ли испытывая те же чувства, что вызывала во мне, была ко мне добра. С этим открытием, я спросил у нее, не хочет ли она сделать мое счастье совершенным, позволив мне раздеться.

– И потом вы полюбите меня снова?

Очаровательный ответ, когда он идет из сердца, и ложность которого понятна, когда он идет от ума. Она столь мало противилась моему полному счастью, что позволила мне считать, что я ей даю такое же. После донны Игнасии мне перепадали лишь неполные радости, потому что я никогда не видел моих партнерш участвующими в них; но Бетти дала мне свидетельства любви, которые не оставили во мне места сомнениям. Она нежно воспротивилась, когда заподозрила, что я хочу ее поберечь. Мы едва заснули, как постучали в нашу дверь.

Я оделся, чтобы говорить с возчиком, который полагал, что должен отвезти нас в Рим, в то время как мы хотели вернуться в Сиену.

– Слушай, – сказал я ему, – Мне совершенно необходимо найти мой портфель, и я чувствую уверенность, что найду его в Аквапенденте.

– Во имя Бога! Я все понял! Оплатите мне путешествие, как если бы я отвез вас в Рим, а потом давайте мне по цехину в день, и я отвезу вас хоть в Лондон, если хотите.

– Ты не глуп, мой мальчик, я дам тебе шесть цехинов, и ты дашь мне квитанцию, и сегодня вечером в Аквапенденте я дам тебе еще цехин, и каждый вечер – следующий.

Перо и бумага были тут как тут, и все было сделано в мгновенье ока. Я сказал ему, что хочу остановиться в Монтефьясконе, потому что у меня там дела, так что мы прибыли туда в семь часов. Делом было письмо, которое я хотел написать сэру Б.М., в котором я должен был убедить его простить Бетти, изложив ему всю ее несчастную историю. Бетти взялась написать ему по-английски. Я решил поместить ее у корсиканца Риварола которого я знал как человека умного, у которого была красивая и очень умная жена. У Бетти был довольный и уверенный вид, который меня очаровал, она говорила мне и повторяла снова, что больше ничего не боится, и она смеялась, когда думала об обманщике, который напрасно ждал нас в Риме. Она надеялась, что мы встретим повозку, в которой был ее большой чемодан, и что мы сможем легко его открыть, и когда я сказал, что он может броситься вслед за нами, она уверяла, что он не посмеет, и я был того же мнения. В любом случае, я был готов встретить его таким образом, чтобы заставить его дрожать, потому что это был не тот случай, когда следовало оказать ему честь позволить взять шпагу в руку. У меня были отличные пистолеты, готовые поступить с ним так, как он того заслуживал. Перед тем, как я начал письмо, Бетти снова повторила, что следует рассказать ему все.

– Исключая, однако, то вознаграждение, которое вы вручили мне за мою горячую дружбу.

– Увы! Это единственное, чего нельзя ему говорить.

Менее чем за три часа мы кончили писать, и она была очень довольна моим письмом. Но письмо самой Бетти было шедевром; она не могла потерпеть неудачу. Я подумал нанять почтовых, как только мы окажемся в Сиене, чтобы поспешить оказаться в надежном месте до прибытия ее любовника. Меня занимало обменное письмо этого безумца, настоящее или фальшивое, я должен был найти способ вернуть его в его руки; но как это сделать? Мы выехали сразу после обеда, несмотря на жару, и прибыли в Аквапенданте в начале ночи, которую провели в наслаждениях любви, всегда невинных, когда это происходит по доброй воле и бескорыстно. Утром я узнал, что карета из Ливорно, которая направляется в Рим, сейчас отъезжает, и Бетти догадалась, что это та, в которой должен находиться ее чемодан с чемоданом комедианта л’Этуаль. Она спустилась вместе со мной и сразу его узнала. Она поговорила с возчиком, сделав это гораздо лучше, чем мог бы это сделать я, чтобы убедить его оставить чемодан, но человек был непоколебим, и перед доводами, которые он изложил, она вынуждена была сдаться. Единственное, чего она добилась, с помощью нотариуса города, было секвестровать чемодан на таможне Рима, получив месяц на то, чтобы предъявить свои права на него, чтобы помешать его выдать кому бы то ни было другому. Нотариус легализовал секвестр через магистрат города, и возчик был вынужден принять его и выдать на это квитанцию. Этот возчик, впрочем, заверил нас, что не получал никакого другого чемодана по тому же адресу, так что мы могли быть уверены, что комедиант был нищий, и то, что мы у него видели, был его единственный багаж.

После этого подвига Бетти стала совершенно очаровательна. Ей показалось, что она смогла избавиться от всех ошибок, к которым привело ее ее заблуждение. Я поздравил ее с тем, что она смогла так быстро излечиться от страсти, которая ее заставила полностью потерять рассудок. Она содрогалась, когда вспоминала этого монстра. Она мне говорила, однако, что она бы не пришла в себя и не поняла бы, что он ее не любит, если бы несчастный не кончил тем, что стал ей говорить, что она лицемерка, и что он уверен, что она дала мне все то, в чем, как шлюха, не могла мне отказать.

– Именно тогда, – сказала мне она, – я увидела монстра во всей его мерзости и хотела увидеть, как он упадет, пронзенный раз за разом вашей шпагой. Я помогу пронзить его сердце, если понадобится. Так что он хорошо сделал, что убежал. Но еще лучше, если этого не будет, потому что мы окажемся тогда в большом затруднении. Я чувствую себя уверенной, что этот мошенник не осмелится появиться ни передо мной, ни перед вами.

Мы прибыли в Радикофани к десяти часам и занялись тем, что сделали добавления к письмам, которые должны были образумить сэра Б.М. Мы сидели за одним столом, Бетти – напротив двери, которая была закрыта, я – со стороны двери, и настолько близко, что тот, кто открыл бы ее, чтобы войти, мог меня увидеть, только обернувшись. Бетти была полностью одета, и очень прилично, но я, отдав свою одежду, был в рубашке: была страшная жара. Несмотря на это, я мог бы предстать таким образом в этот сезон перед самой респектабельной из женщин.

Я услышал тяжелые шаги в коридоре, открыли мою дверь, и тот, кто вошел, как бешеный, сказал, видя Бетти:

–  Вот она ты .

Но я не дал ему времени повернуться и увидеть меня. Я схватил его под руки, и в тот момент, как он увидел меня, он нанес мне удар пистолетом, который держал в правой руке. Прыгнув на него, я ударом закрыл дверь в тот же миг, как он мне сказал:

–  Отпусти меня, предатель.

Бетти, бросившись на колени перед ним, сказала:

– Ты ошибаешься, это мой спаситель.

Но сэр Б.М., глухой и не соображающий, продолжал говорить:

–  Отпусти меня, предатель.

отбиваясь, в то время как я был бы мертв, как только отпустил бы его, поскольку он держал пистолет в руке. Желая вырваться из моих рук, он вынужден был упасть, и я, естественно, упал на него. Снаружи поднялся шум, хотели войти, но не могли, потому что мы упали перед дверью. Бетти, храбрая, вырвала пистолет из его руки, и тогда, видя, что в другой руке у него ничего нет, я отпустил его, говоря:

– Вы ошибаетесь; –

а Бетти все время повторяла ему:

– Это мой спаситель, успокойся, послушай.

– Как твой спаситель?

Тогда Бетти берет письмо, что лежало передо мной, подает ему, говорит ему прочесть, и англичанин, не поднимаясь, начинает читать. Уверенный теперь, что все в порядке, я поднимаюсь, открываю дверь, говорю хозяину приготовить обед на троих и уходить со всем народом.

Глава IX

Рим. Коварный комедиант наказан. Лорд Балтимор. Неаполь. Сара Гудар. Отъезд Бетти. Агата. Калимена. Медини. Альбергони. Мисс Шюделейг, герцогиня де Кингстон. Принц де Франкавиль. Купальщики и купальщицы.

Упав вместе с англичанином, я так сильно ударился левой рукой о ножку стола, что поучил большую ссадину на суставе четвертого пальца. Кровь лилась, как будто я перебил артерию. Мисс Бетти помогла мне, обернув мою руку платком и туго зажав, в то время как сэр Б.М. читал мое письмо с большим вниманием. Это доверие девушки к любовнику при его возвращении мне чрезвычайно понравилось. Я взял свой ночной сак и мою одежду, чтобы пойти сменить рубашку в соседней комнате и одеться. Я был вполне доволен тем, как обернулось дело, и таким образом, что мне не нужно было больше опасаться за Бетти. Я никоим образом не сожалел, видя окончание моей любви, когда я только начинал наслаждаться ее сладостью. Уверенность, что я вернул ей счастье, которое она было потеряла, вознаграждала меня за все огорчение, которое я должен был испытывать, покидая ее.

Полчаса я, одевшись, слушал, как она горячо убеждала своего любовника, который время от времени ей отвечал; они говорили по-английски, и я не понимал, что они говорили, но диалог их проходил мирно. Я полагал, что не должен входить. После долгого молчания он слегка постучал в мою дверь, вошел ко мне с грустным видом, сказав благородно, что он осознает, что я спас Бетти и, что еще важнее, излечил ее от ее безумия.

– Я не мог себе представить, – сказал он, – что человек, которого я застал с ней, окажется ее освободителем, и что коляска, которую я здесь увидел, и в которой, как мне сказали, приехала молодая девушка с мужчиной, прибыла из Рима. Если бы мне это сказали, я бы даже не поднялся. Я поднимаюсь, вижу Бетти, я больше не сомневаюсь, и вы очень вовремя схватили меня за руки, потому что если бы вы задержались, увидеть и убить вас было бы для меня делом одного мгновенья. Теперь я самый несчастный из людей. Слава богу, что вы не сидели на месте Бетти. Будьте мне другом, месье, и извините мне мою ошибку.

Я сердечно обнял его, заверив, что, будь я на его месте, я, наверное, поступил бы так же. Мы вошли снова в ту комнату, где сидела Бетти, утопая в слезах. Мы оставались там более четверти часа не говоря ни слова, а сэр Б.М. внимательно перечитывал мое длинное письмо. Кровь продолжала течь из моей руки, я вызвал хирурга, который, чтобы ее остановить, вынужден был сделать мне компресс, бандаж и использовать для перевязки два платка. Рана рассекла вену, но опасности не было. Бетти продолжала плакать, и я взял на себя смелость сказать сэру Б.М., что она полностью заслуживает его прощения.

– Как, месье? Вы полагаете, что я ее уже не простил? Я был бы грубейшим из людей, если бы не понимал, что она заслуживает моего прощения. Моя бедная Бетти! Она вырвалась от своего заблуждения сразу, как только вы разъяснили ей правду. Я уверен, что ее слезы происходят из-за раскаяния, которое она испытывает, осознавая свою вину, которую она не может себе простить. Вы не можете ее узнать за три или четыре дня, как ее знаю я.

При этих словах она бросилась к этому мужчине-ангелу и, прижавшись к его груди, настолько предалась своему раскаянию, что подобного потока слез я не видел. Сэр Б.М. не мог сдержать своих, при этом и я не мог сдержаться, и мои слезы полились свободным потоком, не мешая мне, однако, время от времени испускать, вместе со слезами, смешок, когда счастливая развязка этой трагедии веселила мне душу. Сэр Б.М. понравился мне тем, что, обдумав эту ситуацию, счел, что наши слезы, происходящие только из добродетели, достойны того, чтобы завершиться весельем. Он рассмеялся, видя всю свою одежду запачканной кровью. Одежда была из китайского шелка, и он тут же отдал ее стирать. Мы сели за стол, и он ласками постарался успокоить свою любовницу, которая поела и выпила муската, как он ее просил. Не имея необходимости более торопиться, он сказал, что хочет остаться в Радикофани до завтра, потому что, проскочив пятнадцать постов галопом, он больше не может. Он приехал в Ливорно накануне и, не найдя Бетти, мгновенно узнал, кто отправлял ее чемодан из «Мальтийского креста»; тот же человек ему сказал, что чемодан отправили в Рим, и что офицер, который адресовал его Роллану, трактирщику на площади Испании в Риме, нанял лошадь, оставив часы в залог тому, кто дал ему лошадь. Он сразу пошел к тому и узнал часы Бетти. Уверившись, что Бетти должна быть либо в той же карете, в которой находится ее чемодан, либо верхом на лошади вместе с офицером, он ни секунды не колебался последовать за ними.

– Я был уверен, – сказал он нам, – что догоню вас в дороге. Я взял с собой только надежные пистолеты, но отнюдь не с намерением прострелить себе сердце. Да, дорогая Бетти, первым движением моей души было пожалеть тебя, вторым, которое продлится до тех пор, пока не будет удовлетворено, является выбить мозги из мерзавца. Мы отправимся завтра в Рим.

Я был рад видеть Бетти обрадованной рассказом своего любовника. Желание мести оживило ее.

– Мы найдем его, – сказала ему она, у Роллана.

Сэр Б.М. посмотрел на меня со смеющимся и удовлетворенным видом, держа Бетти в объятиях и как бы желая мне показать величие английских душ, чья природная сила выше слабостей, которым случайно они могут оказаться подвержены.

– Я слушаю вас, – сказал я ему, – и думаю, что вы не сможете при этом обойтись без меня. Обнимемся, но пообещайте, что будете слепо повиноваться мне. Без этого, предупреждаю вас, я приеду в Рим до вас и спасу мерзавца, который пытался сделать Бетти несчастной. Поймите, что если вы хотите убить его, догнав, до того, как он приедет в Рим, это легко; но если вы намерены выбить ему мозги безнаказанно в Риме, теперь, когда вы снова получили Бетти, у вас это не получится. Вы сможете об этом пожалеть; вы не знаете ни Рима, ни судебной системы священников. Дайте, сэр Б.М., мне руку и ваше слово чести ничего не делать, не посоветовавшись со мной, или я вас немедленно покидаю.

Сэр Б.М. был мужчина моего роста, немного более худощавый, младше меня на четыре или пять лет, характер которого читатель может понять без того, чтобы я его описывал. Моя речь, немного слишком повелительная, должна была его удивить, но, поняв, откуда она исходит, он не мог отказать мне в руке. Он тут же признал меня братом и успокоился. Мы дружески обнялись.

– Да, сердце мое, – сказала ему Бетти, – доверим нашу месть другу, которого послало нам небо.

– Я согласен, чтобы мы были вместе и действовали сообща.

После этих слов он отправился спать, и я оставил его вместе с Бетти. Я спустился, чтобы заплатить за день возчику и сказать ему, что мы направляемся утром в Рим.

– В Рим? Вы, значит, нашли ваш портфель? Это еще лучше, что вам не надо его искать.

Возчик, который увидел мою перевязанную руку, решил, как и все люди в Радикофани, что я дрался.

Сэр Б.М. спал, я провел весь день с Бетти, которая была счастлива, что удалось урегулировать отношения с ним и была вся во власти чувств. Она сказала мне, что мы не должны забывать того, что было между нами, оставшись добрыми друзьями до самой смерти, без всяких любовных поползновений, и я согласился, без особых сожалений. Что касается мести, которой она хотела за ту обиду, что ей нанес комедиант, я внушил ей, что она должна убедить своего любовника отказаться от всякой идеи насилия в таком городе как Рим, потому что это может стоить ему слишком дорого. Я пообещал ей, что упеку его в тюрьму на другой же день по нашем приезде, с самой большой легкостью и без шума, потому что иначе ее репутация может от этого пострадать. Сэр Б.М., который, проспав семь часов, почувствовал себя в гораздо меньшей ярости по отношению к соблазнителю Бетти, принял мой план, с условием, что он будет иметь удовольствие нанести ему визит, потому что ему нужно было его узнать. После этого соглашения и доброго ужина я направился, без всяких сожалений, спать в другую комнату.

На следующий день мы выехали на рассвете, причем Бетти поместилась на коленях у Б.М.; но англичанин смог сдерживать нетерпение, от слишком медленного движения коляски, только до Аквапенданте. Мы согласились, что лучше взять почтовых, наняв до Рима коляску кароссино , где имелось место для четверых, и куда я велел привязать мой чемодан. Мы проделали, таким образом, за двенадцать часов дорогу, на которую нам потребовалось бы три дня, если бы мы двигались в той же коляске. Мы прибыли на место на рассвете, и как только оказались на заставе, я предъявил начальнику таможни нотариальный акт, чтобы забрать чемодан Бетти. Он сказал, после проведенных формальностей, что позаботится отправить его в ту гостиницу, которую мы ему укажем, и это было сделано на следующий день. После довольно вежливой проверки, которую проделали два служащих с моим чемоданом, почтальон отвез нас в гостиницу напротив церкви Св. – Карло, где, велев выгрузить мой чемодан в отдельную комнату, я попросил сэра Б.М. оставаться спокойно ждать, в уверенности, что утром я окончу все дело, и что мы пообедаем вместе, вполне довольные. Он ответил мне, смеясь, что пошел спать.

Я направился прямо к барджелло ( начальнику полиции ). Барджелло в Риме это человек, который многое может, решает множество разных дел, и весьма быстр в их решении, он все четко понимает, и просители не боятся к нему обращаться за защитой. Он к тому же довольно богат, живет с некоторой роскошью и имеет в значительной мере поддержку со стороны кардинала викария, губернатора Рима и даже Святого Отца. Попросив закрытую аудиенцию, я сообщил ему обо всем деле, не скрыв никаких подробностей. Я закончил, сказав, что требуется, чтобы мерзавца заключили в тюрьму, с тем, чтобы он вышел оттуда, только будучи изгнанным из Рима.

– Это будет только справедливо, – сказал я ему, – и вы видите, что все будет проделано законным путем, но, поскольку я тороплюсь, я хочу вас просить взять все на себя и, чтобы вы могли ускорить расследование, я передам вам пятьдесят экю на расходы на юстицию.

Он попросил сразу у меня обменное письмо на три тысячи экю и все то, что было в маленьком чемодане авантюриста, включая и письма. Я дал ему обменное письмо, под расписку, а относительно содержимого чемодана сказал, чтобы послали за ним в нашу гостиницу к часу. Он заверил меня, что все будет сделано в течение дня, как только тот будет приведен к нему, в присутствии кого-нибудь из доверенных лиц, кого я ему назвал. Он уже знал, что тот поселился у Роллана, и что он побывал на таможне, чтобы получить чемодан. Он засмеялся, когда увидел, что я удивлен тем, что он все знает. Он сказал, что это дело достаточно важное, чтобы отправить того в Чивита Веккиа (на галеры), если нам угодно будет дать сотню экю вместо пятидесяти, и я ответил, что это вполне возможно. Он был рад узнать, что лошадь тому не принадлежит; он сказал мне, наконец, прийти к нему в девять вечера, и что у него наверняка будет что сказать мне нового. Я обещал ему прийти вместе с англичанином, что ему понравилось.

По моим представлениям, у меня было много дел в Риме, из которых главное было повидать кардинала де Бернис, но я отложил все из-за этого срочного дела. Оно стало пока моим единственным. Итак, я вернулся в гостиницу, где встретил местного слугу, которого сэр Б.М. нанял для наших нужд, и который сказал мне, что тот, позавтракав, пошел спать. Было только восемь часов. Нам была нужна коляска, я решил поговорить с хозяином, и, к моему большому удивлению, я увидел, что это сам Роллан. Я полагал, что комедиант остановился именно у него.

– Я думал, дорогой Роллан, что у вас еще есть своя гостиница на площади Испании.

– Я уступил ее своей старшей дочери, которую выдал замуж за француза, который содержит гостиницу в цветущем состоянии, и взял себе этот дворец, где у меня есть превосходные апартаменты.