История Жака Казановы де Сейнгальт. Том 11

– Вы правы. Я чувствую, что пожертвовал бы многим для нее, если бы встретил ее нуждающейся в помощи.

– Где вы познакомились?

– У меня. Ей было только двенадцать лет. Она пообедала, и ее отец пришел поесть устриц вместе с ней.

– Я это знаю. Он подарил красивое кольцо мисс Корнелис. Ах, месье! Это вы! Если бы вы знали, сколько раз я слышала, как она разговаривала с Софи о вас. Нэнси вас любила как отца. Она поздравляла Софи с дружбой, которую вы питаете к ней. Я слышала от нее, что вы уехали в Россию, и потом вы дрались в Польше с генералом. Это правда? Как жаль, что я не могу передать новости о вас моей дорогой подруге Софи. Увы! Теперь я не могу больше надеяться на это.

– Все это правда, мадам; но почему вы не можете надеяться на получение столь легкого удовольствия, как то, чтобы переслать в Англию ваши новости кому хотите? Вы очень живо меня интересуете; доверьтесь мне, и вы сможете передать ваши новости кому захотите.

– Я бесконечно вам обязана.

После этого выражения благодарности она замолчала, и я оставил ее в покое, в плену ее собственных мыслей. В семь часов мы прибыли в С. Кирико, где граф де л’Этуаль явился в экипаже принять в свои объятия свою жену, с самым веселым и самым влюбленным видом, подарив ей публично сотню поцелуев; всем наблюдателям должно было быть понятно, что она его жена и что я должен быть ее отцом; в противном случае можно было решить, что она шлюха, а я, должно быть, ее сутенер. При этой встрече с графом я увидел, что англичанка вполне довольна, имеет весьма удовлетворенный вид, идя навстречу его проявлениям предупредительности, она не сделала ему ни одного упрека, она поднялась с ним, даже не вспоминая о моем хорошем с ней обращении. Я отнес это за счет ее любви, молодости, немного забывчивости; это было обидно, но, не останавливаясь на этой мысли, я поднялся со своим ночным саком. Хозяин сразу нас обслужил, потому что возчик хотел выехать в три часа утра, чтобы прибыть в Радикофани до наступления сильной жары. Туда было шесть часов пути.

Мы сели за стол, и ужин был превосходен; я в этом не сомневался, поскольку граф прибыл туда за шесть часов до нас и дал хозяину достаточно времени, чтобы его приготовить; но что меня удивило и малость обеспокоило, это что англичанка, выглядевшая влюбленной в него еще более, чем он в нее, никак не упоминала обо мне. Только на жарком она сказала, что оно не стоит того говяжьего филе, что она ела за обедом. Веселье, ужимки, даже буффонады, которые этот юный безумец вытворял за ужином, не поддаются описанию. Англичанка смеялась во все горло, и я вынужден был тоже смеяться. В какой-то момент я подумал, что это вполне может быть молодой офицер с подобным характером, человек знатный и безмерно богатый, который ведет себя все время так же, и для которого нет ничего важного; я знал сколько-то подобных оригиналов в Париже, невыносимых, и в то же время забавных, легких, беззаботных, а иногда опасных, носящих свою честь в кармане, чтобы вытащить ее внезапно и мгновенно разыграть по своему капризу. В этом предположении я остался весьма собой недоволен, потому что мне показалось, что этот француз, отнесшись ко мне слишком бесцеремонно, принял меня откровенно за простофилю и оскорбил, полагая, быть может, что оказывает мне честь. Приняв англичанку за его жену, я предстал перед ним как человек незначительный, и мне не хотелось играть эту роль. Очевидно, что любому наблюдателю я должен был представляться существом подчиненным.

Пошли стелить свежие простыни, имелось две кровати, я сказал женщине дать мне другую комнату. Граф этого не хотел, он вежливо настаивал на этом, в то время как мадам не вмешивалась; но с такой же вежливостью я настоял на том, чтобы мне позволено было оставить его в обществе его супруги. Я велел перенести мой сак в соседнюю комнату, и даже закрыть мою комнату на задвижку. Мне показалось странным, что ни тот ни другая из моих спутников не имели ночных саков. Я решил, что весь их багаж должен был быть отправлен в Рим. Маленький чемодан должен был вмещать только самое необходимое, и поскольку они не велели его распутывать, они должны были обойтись без всего. Я спокойно лег спать, гораздо менее интересуясь дамой, чем это было весь день. Это мне понравилось.

Меня разбудили до света, принеся лампу, я быстро оделся и, слыша, что в соседней комнате тоже одеваются, я открываю их дверь и, не заходя, желаю им доброго утра. Четверть часа спустя я слышу разговор во дворе. Это француз, который, коверкая язык, ругается с возчиком; я открываю окно и вижу, что дело серьезное. Несмотря на то, что еще не рассвело, я различаю возчика, который держит за повод лошадь француза, который, в свою очередь, старается его вырвать из его рук. Я догадываюсь, что происходит, потому что я читал запись контракта; возчик хочет денег, и он прав. Я догадываюсь, что у француза нет ни су; я жду, пока они не поднимутся ко мне, и собираюсь неукоснительно исполнить свой долг. Француз входит первый и говорит мне:

– Этот гад [45] меня не понимает; но в любом случае он, может быть, прав. Я прошу вас дать ему два цехина, которые я верну вам в Риме; так случилось, что я остался без денег; он уверен в себе, потому что у него мой чемодан; он говорит, что он ему нужен. Доставьте мне это удовольствие, месье, вы значительно лучше узнаете, кто я такой, когда мы будем в Риме.

Говоря так, он спускается по лестнице; он не пытается услышать мой ответ, возчик за ним не идет; я вижу, это почти невероятно, как он садится в шелковых чулках на свою лошадь и уезжает. Мадам стоит передо мной с замкнутым видом, и возчик стоит, не произнося ни слова. Я сижу на кровати, опустив руки, и, оценив приключение, отдаюсь хохоту. Я нахожу дело столь забавным, столь новым для себя, столь комичным, что не могу его переварить.

– Смейтесь, мадам, умоляю вас, потому что, несмотря на чувство, ваша печаль неуместна; смейтесь, говорю я вам, или я отсюда больше не встану.

– Это смешно, но у меня недостает воображения, чтобы над этим смеяться.

– По крайней мере, садитесь.

Я даю два цехина возчику, говорю ему, что ничего не будет страшного, если мы выедем на четверть часа позже, и что я хочу кофе. Грустный вид англичанки меня огорчает.

– Я понимаю, – говорю я ей, – истинную причину вашей грусти, и даже хочу воспользоваться ею, чтобы воздать вам хвалу, но прошу вас победить ее в этом путешествии, где обещаю вам взять все расходы на себя. Я прошу вас лишь об одной милости, потому что нуждаюсь в ней. Если вы мне в ней откажете, я буду так же грустен, как и вы, и это уже не будет забавно.

– Что я могу сделать, чтобы доставить вам удовольствие?

– Сказать мне по совести и по чести англичанки: этот странный мужчина – ваш муж или любовник.

– Ладно. Скажу вам без всяких уверток, чистую правду. Он станет моим мужем лишь в Риме, но станет.

– Я вздыхаю с облегчением. Он не станет им, и тем лучше для вас. Я уверен, что он вас обольстил; я вижу, что вы влюблены в него, но надеюсь, что вы опомнитесь.

– Это невозможно, по крайней мере, пока он меня не обманет.

– Он вас уже обманывает. Я уверен, что он сказал вам, что богат, что он знатен, что он составит ваше счастье, и все это обман.

– Как вы можете знать, что это обман?

– Так же, как я знаю множество других вещей, которым лишь жизненный опыт научает человека. Это безумец, без системы, дерзкий, смелый, который, может быть, и женится на вас, но лишь для того, чтобы стать вашим хозяином и чтобы пользоваться вами, чтобы содержать себя.

– Он любит меня, и я должна была бы быть в этом уверена.

– То, что вселяет в вас уверенность, это не любовь, мое милое дитя, но каприз и распущенность. Вы видите, что он меня не знает, и он оставляет вас у меня в руках. Верите ли вы, что настоящий любовник может оставить так объект своей любви?

– Он не ревнив, вы знаете, что французы не таковы.

– Француз, человек чести, таков же, как англичанин, итальянец и человек другой нации. Верите ли вы, что, если бы он вас любил, он мог оставить вас без единого су, за спасибо, человеку, который мог бы пригрозить оставить вас на улице, или потребовать от вас услуг, которые были бы вам отвратительны? Что бы вы сделали сейчас, если бы я оказался грубым? Вы слышите меня. Ответьте мне, вы ничем не рискуете.

– Я бы защищалась.

– Ладно. Я оставлю вас в гостинице. Что вы будете делать? Знайте, что, несмотря на то, что вы очень хороши, и что у вас есть чувства, существуют мужчины, которые захотят от вас, как от красивой женщины, лишь, чтобы вы пожертвовали своими чувствами, и, в качестве персоны, которая захотела бы, чтобы ее чувства были уважены задаром, не дали бы вам и экю. Человек, которого вы, к своему несчастью, любите, не знает меня, и он обрекает вас на нищету или на поругание. Этого ничего не будет, так как я тот человек, который вам нужен, но позвольте сказать вам, что это род чуда. Считаете ли вы теперь, что этот человек вас любит? Это монстр. Я в отчаянии, видя вас плачущей, но это необходимо, и я не раскаиваюсь, что был с вами жесток, потому что то, как я с вами обращаюсь, меня оправдывает. Знайте, что ваша особа мне чрезвычайно симпатична, и что я интересуюсь вами только потому, что вы внушаете мне самые горячие желания; но знайте также, что я не попрошу у вас и единого поцелуя, и что в самом Риме я вас не покину; но прежде чем мы прибудем в Рим, я докажу вам, что граф не только вас не любит, но что это мошенник.

– Вы докажете?

– Да, даю вам в этом слово чести. Но осушите ваши слезы, и попытаемся провести день, как вчера. Вы не поверите, насколько я рад, что вы оказались у меня на руках. Только из чувства дружбы я хотел бы уверить вас, что все образуется; если не воспоследует любовь, я переживу это спокойно.

Хозяин принес мне счет за весь ужин, и я подождал ее, но я оплатил его, не глядя на бедную влюбленную, я опасался даже ей что-то сказать. Слишком сильная доза медицины, вместо того, чтобы вылечить, может нанести вред. Я умирал от желания послушать ее историю, и я надеялся узнать ее, прежде, чем мы приедем в Рим. Мы поехали, и не разговаривали до самой гостиницы «Де ла Скала», где слезли.

Я подумал, что лучше взять двух почтовых лошадей, потому что от «Ла Скала» до Радикофани на лошадях возчика мы потратили бы четыре часа, в то время как на почтовых нам хватило бы двух. Я сказал возчику ждать нас там и заказал почтовых на десять часов. Было только шесть, и было значительно лучше ожидать там, где мы были, четыре часа, чем сразу двинуться в путь, потому что тогда бы я догнал этого повесу, что обманул бедную девочку. Такой расклад очень понравился возчику, который таким образом избавил свою душу от заботы тащить свою коляску в гору, и свой кошелек – от необходимости потратиться на третью лошадь. Англичанка нарушила молчание, чтобы сказать, что следовало бы взять почтовых сразу, как я это решил, потому что с десяти до полудня будет сильная жара.

– Это правда, – сказал я, – но граф д’Этуаль, которого мы наверняка застанем в Радикофани, будет не рад меня увидеть.

– Почему же? Наоборот.

Чувство жалости помешало мне ответить, потому что довод, который я бы ей привел, вызвал бы у нее новые слезы. Я смотрел на любовь этой девушки как на настоящую болезнь, которая делала ее душу слепой; она не позволяла ей распознать в этом соблазнителе своего настоящего палача, и она бежала за своей погибелью, потому что не находила в себе достаточно силы отвергнуть свой инстинкт. Чтобы ее вылечить, я не мог прибегнуть к нежным уговорам; мне нужно было для этого грубое рассуждение; это был зуб, который я мог вырвать у нее только клещами, не поддаваясь малейшей жалости к ее страданию и не обращая внимания на ее слезы. Но была ли причиной, что заставляла меня так действовать, простая порядочность? Или это любовь к невинной красавице, что была у меня перед глазами, чья печаль пронзала мне душу? Это все мешалось воедино, но все обстояло именно так: если бы я нашел ее некрасивой и угрюмой, я, возможно, оставил ее умирать от голода; отсюда следовало, что я действовал только для себя. Так что прощай, добродетель! Это был вкусный кусочек, который я хотел вырвать у другого и съесть сам; но я себе так не говорил; когда я сомневаюсь в себе, я увожу в сторону мое размышление; я искренне разыгрываю ложного персонажа, которого могу сыграть хорошо, лишь вообразив, что не играю.

После отъезда возчика я пригласил англичанку на прогулку по окрестностям, поэтическая красота которых поражала. Бетти попыталась мне внушить, что сельская местность в Англии была бы еще более прекрасна, если бы там были виноградники, и чтобы ее развлечь, я сделал вид, что внял ее рассуждениям, изящество которых веселило мне душу. Она говорила на флорентийском наречии с ошибками и погрешностями в слишком твердом произношении, что в сочетании с английским акцентом наполняло мои уши наслаждением. Я томился, видя эти подвижные губы, которые я не осмеливался поцеловать, потому что тут же все бы и кончилось. Любовь, что жаждет восхищаться, не знает другого языка.

После двухчасовой прогулки, слыша колокола церкви, которые звонили во всю силу, и видя народ, сходящийся туда, Бетти сказала мне, что никогда не видела католической службы, и я был счастлив доставить ей это удовольствие. Это был праздничный день. Она присутствовала при большой мессе, со всей скромностью, делая все, что видела, как делают другие; никто не мог вообразить, что она англичанка. Она сказала мне, выходя, что наша служба создана для человека и для того, чтобы любить религию в гораздо большей степени, чем английская, и она нашла, что английские крестьяне ничего не стоят в сравнении с теми, что она только что видела, чей приличный вид ее поразил. Она спросила у меня, который час, и когда я сказал ей, не подумав, что удивлен, что у нее нет часов, она, покраснев, ответила, что граф у нее их попросил, чтобы оставить в закладе у хозяина, который дал ему лошадь. Я пожалел, что задал ей этот нескромный вопрос, потому что ее румянец явно был вызван неуместным стыдом. Бетти знала, что виновата, и не умела лгать. Мы выехали на трех лошадях ровно в десять часов, и легкий ветерок, смягчая жару, позволил приехать нам в полдень в Радикофани очень довольными. Хозяин, который одновременно был и начальником почты, сразу спросил меня, оплачиваю ли я три паоли, которые ему остался должен проехавший француз, который ел и пил, и у которого нечем было платить. Когда я сказал, что я все оплачу, я увидел, что он стал менее обеспокоен, но это было не все.

– Этот месье, – сказал он, – побил своей обнаженной шпагой трех почтальонов, из которых один, раненный в лицо, последовал за ним, и это ему дорого обойдется. Он их избил, потому что они хотели помешать ему уехать, не заплатив мне и не оплатив конюшне овес, который ела его лошадь.

– Вы неправы, решив применить к нему насилие, потому что у него не вид вора, и вы должны были бы без труда поверить, что я по прибытии вам заплачу.

– Вы ошибаетесь. Я не обязан был этому верить. Я сотню раз в моей жизни бывал обманут подобным образом. Если вы хотите обедать, ваш стол готов. Если бы ваш возчик приехал на четверть часа раньше, все бы сошло хорошо.

Я видел, что Бетти в отчаянии. Ее душа полностью отражалась на ее лице, и ее молчание рисовало ее с лучшей стороны. Далекий от мысли делать ей замечания по поводу этого беспорядка, я попытался развеселить ее разными легкими разговорами и убедил ее хорошо пообедать и повеселить душу превосходным мускатом, которого хозяин принес нам большой графин. Но я бы напрасно старался умерить ее тревогу, если бы не вызвал возчика, сказав, что хочу выехать сразу после обеда.

– Мы поедем только до Сантино, – ответил он, – и будем там через два часа. Подождем прохлады.

– Нет. Мужу мадам может понадобиться наша помощь. Этот раненный почтальон последовал за ним, и бог знает что может приключиться.

– Ладно. Тогда поедем.

Бетти посмотрела на меня с благодарностью, написанной на ее лице, и чтобы выразить ее, сделала вид, что у нее пробудился аппетит. Она уже поняла, что это способ выразить мне благодарность. Я вызвал наверх, пока мы обедали, одного из избитых почтальонов и попросил его рассказать, что было. Этот плут был фанфарон; он подтвердил, что получил удары шпагой плашмя, но хвастал, что запустил в него камнем, который должен был того разозлить; я дал ему паоли и пообещал ему цехин, если он пойдет в Сантино, чтобы свидетельствовать против своего товарища, и он согласился. Он начал тут же говорить в пользу графа, что вызвало смех у Бетти. Он сказал, что рана на лице была только царапина, которую, впрочем, он заслужил, потому что не должен был подставлять голову. Он заверил нас, чтобы утешить, что француз получил три или четыре удара камнем, что не утешило Бетти. Я увидел, что дело приобретает комический оттенок, и что оно окончится ничем. Почтальон, ставший адвокатом графа д’Этуаль, сразу ушел, и мы последовали за ним полчаса спустя.

Но Бетти осталась очень обеспокоенной, когда, прибыв в Сантино, мы узнали, что граф направился в Аквапенданте, что окровавленный почтальон последовал за ним, и что другой почтальон, наш адвокат, поехал также туда. Я напрасно убеждал Бетти, что нечего опасаться, что у графа есть голова на плечах и что он сможет защититься, тем более, что удары камнем, что он получил, показывали, что он только защищался; Бетти мне не отвечала и я видел, что она огорчена. Она, может быть, опасалась, что, если она будет вынуждена провести ночь со мной, я не захочу оплачивать ее расходы. Я думал, я высчитывал и я видел правду. Я спросил у Бетти, не хочет ли она, чтобы мы направились сразу в Аквапанданте. При этом вопросе ее лоб разгладился, она раскрыла руки и я обнял ее.

Ах, природа! Я не старался понять, из какого источника исходит поцелуй, который я получил; я поднялся, вызвал возчика, который уже поставил лошадей в конюшню, и сказал ему, что хочу сразу ехать в Аквапанданте. Он грубо ответил, что я волен взять почтовых, но что касается его, он не поедет.

– Очень хорошо. Быстро, закажи двух лошадей.

В этот момент Бетти, охваченная чувством, видя, сколь хорошо оплачивается ее простой поцелуй, даровала, я думаю, мне все, чего я мог бы желать, потому что упала в мои объятия. Я засмеялся, наслаждаясь ее радостью и заверяя ее, что у меня не может быть другой воли, кроме ее, и немедленно покрыл поцелуями ее рот и глаза. Она, мне показалось, высоко оценила мою сдержанность. Лошади были уже запряжены, и, заплатив хозяину за ужин, который, как он говорил, он уже приготовил, мы отправились в путь. Возчик сказал нам, что будет также в Аквапанданте в восемь часов, потому что назавтра мы должны будем выехать на рассвете, чтобы обедать в Монтефьясконе.

Нам понадобилось только три четверти часа, чтобы прибыть в Аквапанданте, где мы нашли безумца, веселого и довольного, который схватил в свои объятия несчастную Бетти, которую я увидел вне себя от восторга, что она снова увидела его спасенным и здоровым. Он сразу сказал нам, воспевая свою победу, что вздул всех мерзавцев из Радикофани, получив только два легких удара камнем, от которых сумел уберечь свою голову.

– Где же сейчас, – спросил я, – меченый почтальон?

– Он пьет за мое здоровье с другим; они оба попросили у меня прощения.

– Благодаря экю, – сказала Бетти.

– Экю? Вы зря его им дали. Другой раз их надо будет поколотить.

Перед ужином он показал нам свои раны на своих ляжках и сбоку на груди; этот мерзавец был очень красивый малый. Восхищенный вид Бетти меня обеспокоил, но я страдал от всего сердца после задатков, которые она мне дала, в том, что благодарность воспоследует. За ужином он говорил и творил те же безумства, что и накануне; он настаивал, чтобы я лег в той же комнате, но я захотел уйти. Я ясно видел, что буду стеснять Бетти, она явно была еще не готова к тому разврату, к которому этот несчастный хотел ее приобщить. На следующее утро граф д’Этуаль мне сказал, что закажет нам хороший ужин в Витербе, и что хорошо бы я одолжил ему цехин, чтобы он мог оплатить свой обед в Монтефьясконе. Он показал мне как бы между прочим обменное письмо на три тысячи экю, которое было у него в портфеле. Я сказал ему, что убедился в этом, не читая его.

Бетти, убедившись, что, несмотря на слезы, что я заставил ее пролить, она может рассчитывать на мое сочувствие, стала вести себя со мной по-дружески. Она сразу объяснилась и почти дала мне право задавать ей вполне свободно вопросы, присвоив себе право указывать мне на мои ошибочные предположения.

– Вы видите, – сказала мне она в Монтефьясконе, – что только случайно или по забывчивости мой друг оказался без денег, потому что у него имеется значительное обменное письмо.

– Я полагаю его фальшивым.

– Ох! Это зло так говорить.

– Я сужу по его поведению. Я хорошо знаю эти штуки уже лет двадцать. Если это обменное письмо на Рим, почему он не учел его в Сиене, во Флоренции, в Ливорно?

– Может быть, у него не было времени. Он торопился уехать. Ах! Если бы вы все знали!

– Я не хочу знать ничего, дорогая Бетти, кроме того, что вы сочтете нужным мне сказать; но пока говорю вам, что все, что я вам высказал, – не предположения, не подозрения, но истина, основанная на том, что я увидел.

– Вы настаиваете на том, что он меня не любит.

– Он любит вас лишь настолько, чтобы избежать вашей ненависти.

– Как это?

– Разве не возненавидите вы человека, который лишь пользуется вашими прелестями?

– Я поражена, что вы в это верите.

– Я могу убедить вас этим вечером в Витербе, если вы этого хотите.

– Прошу вас убедить меня в этом, но со всей очевидностью. Это принесет мне самое большое огорчение, но я буду вам за это благодарна.

– И когда вы убедитесь в этом, верите ли вы, что перестанете его любить?

– Наверняка, потому что я полюбила его только в соответствии с представлением о его порядочности.

– Вы ошибаетесь. Вы будете его еще любить, даже когда поймете, что он мошенник, потому что этот человек сделал вас безумной, он лишил вас способности думать. Если бы не это, вы бы увидели все так же ясно, как и я.

– Все, что вы говорите, очень важно, но это лишь может быть. Докажите мне с очевидностью, что он меня не любит, и это меня убедит в том, что я должна его презирать.

– Вы увидите это сегодня вечером; но скажите мне, давно ли вы его знаете.

– Примерно с месяц. Но мы вместе только пять дней.

– А до этих пяти дней, оказывали ли вы ему свои милости?

– Ни единого поцелуя. Он проводил все ночи под моими окнами, и в течение дня не было случая, чтобы выглянув в окно, я не увидела его проходящим мимо по улице. Вы полагаете, что молодой человек, поступающий подобным образом, может лишь притворяться влюбленным?

– Я признаю, моя дорогая, что он вас любит, но лишь таким образом, как я вам сказал: чтобы достичь своего счастья за счет вашего; и даже, может быть, не зная его, так как может быть, что этот человек полагает, что вы не будете чувствовать себя несчастной, проституируя для него.

– Как вы можете думать столь по-черному о человеке, которого вы, в конце концов, не знаете?

– Слава Богу, что я его не знаю. Я уверен, что он убедил вас, не смея явиться к вам, бежать с ним.

– Это правда. Он написал мне, и я покажу вам его письмо. Он должен жениться на мне в Риме.

– И кто отвечает вам за его постоянство?

– Его нежность.

– Можете ли вы опасаться, что вас преследуют?

– Ничуть.

– Увел ли он вас от отца, любовника, брата?

– От любовника, который должен вернуться в Ливорно только через восемь-десять дней, который отправился в Лондон по своим делам и оставил меня с верной женщиной, которая, хотя и не будучи моей хозяйкой, не потерпела бы визитов ко мне нового любовника.

– Теперь я знаю и вижу все. Мне вас очень жаль. Скажите мне, любите ли вы англичанина, который скоро вернется в Ливорно, и достоин ли он вас.

Увы! Я любила его вплоть до момента, когда, после его отъезда я увидела в Боболи этого француза, который, к счастью или к несчастью, сделал меня неверной человеку, который меня обожает и который будет в отчаянии, когда меня не найдет.

– Богат ли он?

– Не очень, но достаточно обеспечен; он занимается коммерцией.

– Он молод?

– Нет. Это человек ваших лет, нежный, благородный, который ожидает только смерти своей жены, чтобы жениться на мне; эта женщина страдает чахоткой и, возможно, уже умерла.

– Ах, как я ему сочувствую! Подарили ли вы ему дитя?

– Нет. Но должна сказать, что Бог не предназначил меня этому человеку, так как г-н де л’Этуаль меня привлек неодолимо; он положительно овладел моей волей.

– Такое всегда кажется тем, кто совершил ошибочный шаг, побуждаемый к этому любовью.

– Теперь вы знаете все, и я не жалею, что ничего от вас не скрыла, потому что вчера вы показали себя дважды моим истинным другом.