Пару штрихов тому назад

– Это единственный вариант? Тебе можно выманить, принеся…

– Единственный. И не спорь со мной. Меня могут разбудить в любой момент. А будет ли возможность что-то сообщить – не знаю. Я приду к Маше следующей ночью, или когда она будет со мной в больнице. Кажется, она слышит меня, но не уверен.

– Слышит, она мне говорила.

– Это хорошо, что слышит. Еще бы понимала, что делать.

– Понимает, раз обратилась ко мне. Теперь я думаю, как поступить мне. Мои силы не безграничны. Сейчас ночь, я вместо того, чтобы расслабиться и сбросить с себя весь дневной груз, все эти проблемы, разговариваю с тобой. Ничего не соображаю, а сам молюсь, чтобы сил хватило довести все до конца.

– Мне кажется, мы думаем сейчас одинаково, да и говорим тоже. Она должна сжечь картину, это единственный вариант. Мне очень жалко ее, жалко ее оставлять. И Аленку. Я их очень люблю, ты даже себе не можешь представить. Я думал обо всем этом. Но так действительно будет лучше. Так говорят и те, кто здесь со мной в этом замке.

– Хорошо, я все сделаю, будь уверен. Мой дар, мои силы, все это… поступить… сказать ей… может, когда-нибудь… замок… пробуй… души…

Эдуард уже ничего не слышал, ни с кем не говорил, просто проснулся, бормоча себе под нос какие-то слова. Голова не болела, она раскалывалась. За окном кипел день, комната прогрелась утренним солнцем, и от всех поверхностей исходил пыльный жар. Сил встать не было. Он повернулся на другой бок, привстал, поправил подушку и уснул, на этот раз по-настоящему глубоким сном.

А накануне вечером, когда Эдуард сидел в раздумьях на кухне, улавливая нити здравого смысла в своих ощущениях и предчувствиях, Мария была с Евгением. Она смотрела на него, поправляла капельницу, гладила руку, подтягивала простыню – словом, проявляла заботу, зная, что муж все слышит и чувствует. Она уже была готова к тому, чтобы просидеть в палате всю ночь, задремав на тяжелом неуклюжем металлическом стуле, это уже вошло у нее в привычку – удивительно, как же все-таки быстро мы свыкаемся с неудобствами. Но в дверях показался Александр Александрович в куртке и шапке и с большой сумкой в руке. Поверх одежды на нем был накинут халат.

– Я специально пришел, Маша, чтобы выгнать тебя домой. Посмотри, до чего ты себя довела! О Жене позаботятся, дежурная медсестра сидит, врач дежурит. Ты что, довести себя до ручки хочешь? Бегом домой!

Он говорил тише обычного. Не проронив ни слова, Маша еще раз погладила руку Евгения, поправила ему подушку и медленно, опустив голову, поплелась по коридору. Главврач проследил, чтобы она зашла в раздевалку и, скинув халат, отправился по своим делам.

Марии спешить было некуда. Она собиралась было ослушаться Александра Александровича и после его ухода вернуться в палату, но решила все-таки не делать этого. Во-первых, Александр Александрович был прав, это было во многом бессмысленно, а, во-вторых, одевшись, закрыв шкафчик и разглядывая себя в зеркало, Мария осознала, что сил у нее осталось разве что добраться поскорее до дома и рухнуть на диван.

– Пока, Маша, до завтра! Завтра у тебя дежурство, не забудь, – крикнула ей дежурная медсестра, сидевшая у входа в клинику и перебиравшая целую гору медицинских карт.

Мария прошла мимо, ничего не ответив, только взглядом показав, что она все поняла. Медсестра улыбнулась, помахала Марии рукой, и снова погрузилась в работу. Всю свою сознательную жизнь Мария торопилась с работы домой, спешила к мужу, а затем, когда на свет появилась Аленка, то и к ней: забрать из детского сада, поворчать, приготовить ужин, постирать белье, выкроить минутку, чтобы прогуляться. Сейчас же, выйдя из клиники, она поняла, что спешить некуда. Аленка была с бабушкой и, судя по тому, что телефон молчал, все у них было в порядке. А Евгений… он не встречал ее у клиники или дома с измазанными краской руками. Мария даже поймала себя на мысли, что за неделю с небольшим даже умудрилась забыть его голос.

На улице было немноголюдно. Мария медленно шла к автобусной остановке. Уже ожидая автобуса, она заметила невдалеке ту самую женщину, что видела днем в клинике. Несмотря на теплую погоду, она стояла, слегка покачиваясь, и кутала голову в плотный серый платок. «Может, она сама болеет и приходила к нам на лечение, в дневной стационар? Тогда что она делала в коридоре, почему ее сразу же не проводили до палаты? Завтра с девчонками поговорю, нельзя так делать. Александр Александрович всегда ругается, когда пациенты слоняются по клинике, особенно по первому этажу».

Подошел автобус, женщина зашла в него вместе с Марией и устроилась на задней площадке. Мария отвлеклась: кондуктор, пожилой мужчина в застиранной джинсовой куртке терпеливо стоял рядом, ожидая оплаты проезда. Она долго копалась в сумочке, пока, наконец, не отыскала проездной, завалившийся на самое дно. Кондуктор бросил невозмутимое «Спасибо» и уселся на свое место. «Интересно, а он у той дамочки плату за проезд требовать будет? Или только у меня столько времени стоял над душой, как будто ожидал, что я выбегу на следующей остановке, не заплатив?»

Но автобус шел, на остановках заходили другие пассажиры, а кондуктор так и не уделил странную женщину в сером платке своим вниманием. Мария вышла на углу у автозаправки, облегченно вздохнув и заметив краем глаза, что женщина тоже вышла и стоит, уставившись на нее.

«Сумасшедшая какая-то», – заключила Мария и быстрым шагом направилась к дому. Женщина тоже прибавляла шаг, в какие-то моменты даже почти бежала. Марии хотелось остановиться и выяснить, в чем дело. Но она и в клинике общалась с психически неуравновешенными людьми, от которых нельзя было ждать ничего хорошего. Чаще всего это были родственники пациентов. Этим родственникам казалось, что они обделены вниманием и заботой, несмотря на немалую плату за стационар. В такие истории вмешивался Александр Александрович и со свойственной ему резкостью и одновременно спокойствием разрешал все миром. Александра Александровича рядом не было – не было и других людей. Двор как будто вымер, даже дети по обыкновению не бегали у детской площадки.

«Что делать? Надо решаться. Если она пойдет за мной, увяжется, то заходить в дом очень рискованно. Закричать? Но кто услышит? И даже если услышит, то что сделает? Вдруг она хочет меня ударить, или ограбить, или отнять телефон? Или просто пырнуть ножом или брызнуть из баллончика? Или наговорить каких-нибудь грубостей? Хотя, это еще самый безобидный вариант. Черт, она не отстает. Остановиться или побежать? Наверное, побегу. Но, добегу я до подъезда, и что дальше? Нет, лучше остановиться. Стоп».

Мария резко остановилась и обернулась. Женщина тоже остановилась и, слегка наклонив голову, тяжело дыша, блестела глазами. Да, именно блестела. Мария готова была поклясться, что видит, причем очень ясно, блеск ее глаз. Это не были блики заката и отражение света от дешевых контактных линз. Глаза отдавали отчетливо различимым блеском. Женщина дрожала. И тут Мария решилась на совершенно безумный поступок. Она никогда не была отчаянной, никогда не делала ничего экстремального и старалась не ввязываться ни во что подобное. Но… трудно себе представить: она взяла и сделала несколько шагов навстречу этой женщине. Она явно не ожидала подобного и даже не успела никак среагировать. Их взгляды встретились, но лишь на мгновение. Мария принялась ее рассматривать. Сухие руки, морщины на лице, странная одежда, будто бы грубая, и никаких ярких цветов, только серый. Темные волосы, отдающие сединой. Обветрившиеся и растрескавшиеся губы. Выжженные ресницы и брови. И пугающий взгляд.

– Что вам от меня нужно, – спокойно спросила Мария. – Я вас видела еще в клинике. О чем-то хотите меня спросить?

Женщина молчала, только продолжала дрожать и нервно покусывать губы.

– Вы понимаете, что я у вас спросила? Может быть, вы мне что-то хотите сказать? Я понимаю, вы устали, преследовали меня. Вы стеснялись посторонних в клинике, там, на остановке, потом в автобусе. Но сейчас нас никто не слышит. Кто-то из ваших родных лежит в клинике? Что-то случилось?

Мария вслух перебирала возможные варианты того, для чего могло потребоваться все это представление. Но озвучивала она одно, а в голову лезло совершенно другое: стоявшая перед ней женщина никак не реагировала на ее слова, а, выходит, была не в себе.

– С вами все в порядке? Вы меня слышите? – Мария перевесила сумочку на левое плечо и правой рукой повторила все то же самое на языке жестов. Никакой реакции не последовало. Более того, у Марии усилилось ощущение того, что она сама все неправильно понимает. Ее не собирались ни о чем спрашивать. Ей просто хотели посмотреть в глаза, оценить, какая она на самом деле. Только вот зачем? Кто эта женщина? Впрочем, какая разница? Этот спектакль затянулся, и его нужно было завершить как можно более тактично и как можно менее заметно для окружающих. Мария огляделась по сторонам: вроде бы никто не наблюдает.

– Послушайте, мне некогда, – Мария перевесила сумку обратно на правое плечо и поправила волосы. – Не нужно идти за мной. Выясните сначала сами у себя, чего вы хотите. Раз молчите, значит ничего вам не нужно. Все, всего хорошего.

Мария зашагала по дорожке к дому уверенной походкой, не оборачиваясь и не имея никакого желания возвращаться снова к этому нелепому разговору. «Что за день? Что за люди? Безумие какое-то! И без того тяжело, а еще такие ненормальные на пути попадаются», – подумала она и с силой захлопнула дверь в подъезд.

Усталость была на ее стороне. Она почти сразу забыла обо всем произошедшем.

– Как Аленка? – внешне равнодушно спросила она, когда поздно вечером ей позвонила мама. – Все нормально? Не капризничает?

– У меня не забалуешь, – строго ответила мать. – Как Женя?

– Все так же, мама. Ты позвонила только за этим? Лишний раз мне напомнить, когда я только-только пыталась прилечь и успокоиться? Ну, спасибо тебе большое за это, мама, спасибо.

– Да что ты, в конце концов? Я ведь волнуюсь, может, новости какие-то есть. И Аленка о папе часто спрашивает.

– Мама, я тебе уже сказала, что все по-прежнему и новостей никаких. Если ты больше ничего не хочешь у меня спросить, то спокойной ночи!

– Спокойной…

Мария швырнула телефон в угол. Он с грохотом ударился об стену, на его корпусе открылась крышка, из него выпали аккумуляторы и раскатились по полу. Собирать их не хотелось. Она так и уснула, свесив руки через подлокотник кресла и протянув ноги на диван. Засыпая, она понадеялась на то, что встретит во сне Евгения, услышит его голос, который пыталась вспомнить весь день, но так и не вспомнила. Но это были обычные фантазии: Женя за картинами, Женя на даче, Женя на детской площадке с Аленкой, Женя на море ныряет за ракушками. Ни голоса, ни подробностей, ни его болезни – даже ни единого намека. Она сообразила это сразу, как только проснулась утром. Она даже пожалела, что послушала Александра Александровича и не осталась в клинике.

Нельзя было опаздывать на работу. Мария никак не могла собраться и привести себя в порядок, не могла найти то одну вещь, то другую. Утро явно не клеилось, а за ним таким же необстоятельным грозился сделаться и день.

Она уронила и разбила чашку, большую чашку из набора, который очень любил Евгений.

«Женя будет ругаться, – сокрушилась Мария. – Жаль, такая красивая чашка была. Нельзя так, нужно собраться. И как собраться, если совсем не собирается?»

Наконец, собравшись, она вышла из дома и тут же машинально остановилась и огляделась по сторонам. Непонятно с чего, но она подумала, что та женщина может быть рядом, все еще ждать ее со вчерашнего вечера. Но ее не было. Все во дворе было как обычно: щебетали птицы, ветер нес пыль. Ее поднимала, подметая тротуар огромной неуклюжей метлой, любимица всего района и местная достопримечательность Ляйсан – рыжеволосая, средних лет дама с пышными, в чем-то даже гипертрофированными формами, тщательно скрытыми за подпоясанной веревкой синей телогрейкой. Она кричала на всех прохожих матом с каким-то особенно колоритным акцентом.

Мария не просто ехала в клинику – она ехала к мужу, к любимому человеку, который заставлял ее чувствовать себя нужной, самой чуткой и нежной. Он хотел видеть ее именно такой, а она хотела таковой выглядеть. И в этом они друг друга понимали.

Евгений был стабилен, его состояние не улучшалось, но и не ухудшалось. Эта стабильность действовала Марии на нервы: она не могла спокойно работать, хоть и сдерживала себя. Вот-вот должны наступить какие-то изменения, что-то должно произойти – в этом она себя уверяла каждые пару часов и, уличив минутку, бежала по коридору в дальнее крыло в палату, где лежал Евгений. Но все было по-прежнему. Капельница, пиканье кардиомонитора, разговор и смех медсестер в соседней палате.

Вернувшись к себе на пост и сев за стол, она облокотилась на кипу медкарт и задумалась.

– Ну что, Маша, держишься? – спросил подошедший Александр Александрович и тут же, не дожидаясь даже намека на положительный ответ, продолжил. – Правильно, держись. Алкоголика из второй наконец-то выписываем. Если бывают люди-вампиры, то это он. Представляешь, вчера мне предлагал деньги и немалые за то, чтобы я сбегал за чекушкой. Я сегодня его родственникам все высказал. Мы, понимаешь, тут его чистили, ставили на ноги, а он снова за свое.

– И что родственники? Думаете, будут за ним ежеминутно следить? Не уследят, все равно дорвется до выпивки и нажрется как свинья, и все начнется заново, – Мария выпалила это в сердцах, раскачивая стопку медкарт так, что она чуть было не рухнула. – Пока мы копаемся с этими алкоголиками, другие люди страдают. А ведь им помощь куда более нужна. И лекарства мы тратим на этих аликов, а могли бы на тех, кто с инсультом или инфарктом. Или детям.

– Детям? – удивился главврач. – Зачем лекарства для алкашей детям? Удивила, доброго детям желаешь. Ладно, я что-то тебе хотел сказать, только забыл. Ах, да, отправь кого-то к этому, во вторую палату. Говорит, что его сейчас вытошнит, судно вместо таза поставил себе на подушку и чего-то ждет.

– Ждет он, как же, – вставая и поправляя халат, сказала Мария. – Пойду, напомню, что он ничего не ел уже сутки, так что все это спектакль, Александр Александрович.

– Сходи, сходи, – тихо произнес Александр Александрович, потирая руки от того, что Марию удалось отвлечь от ее не самых светлых мыслей хотя бы очередным неадекватным пациентом.

До конца смены оставалось пятнадцать минут – у Марии смена была короткая, в счет суточных дежурств по выходным. Где-то там, в четырех остановках, в детском саду терпеливо дожидалась Аленка. Она всегда радовалась приходу мамы, но папы – еще больше. Марии в садике часто прямо так и заявляли: Присылайте папу, с папой она послушнее.

Но Аленка вот уже неделю почти не капризничала ни с мамой, ни с бабушкой. И как ни пытались от нее скрыть, что с папой происходит что-то совсем нехорошее, она об этом догадалась. Она при любом удобном случае о нем спрашивала. Только у Евгения хватало терпения читать из вечера в вечер ей одни и те же книжки, сидеть за раскрасками или строить замки в песочнице. Со стороны это выглядело забавным, но для Евгения было чем-то вроде почетной обязанности, не меньше.

– Мама, где папа? – Аленка встретила Марию вопросом. – Он в больнице, да? Он болеет, да? А он не умрет?

Мария вздрогнула.

– Нет, солнышко. Не надо так говорить. И думать тоже не надо. С папой все будет хорошо. Ты поняла?

Аленка кивнула в ответ и зашагала рядом, устремив взгляд куда-то вниз. Она скучала по папе, его для нее не заменяла бабушка с ее затеями и походами по магазинам, а Мария со всей своей суетой и подавно. У дома Мария занервничала – ей почему-то почудилось, что та женщина стоит у подъезда и караулит ее. Это замешательство продолжалось недолго, но дало о себе знать:

– Давай-ка зайдем в магазин, – предложила Мария дочке. – Что-то я совсем забыла, нам много чего нужно купить.

Конечно, потребность в покупках была, но не такая острая, чтобы вот так, с дороги тащиться в магазин. Но там по вечерам много народу, а значит можно чувствовать себя в безопасности. Этого самого чувства безопасности Марии не хватало с того самого момента, как Евгений впал в кому и оказался в клинике. Просто она боялась себе в этом признаться. Кто знает, может быть, та женщина – всего лишь плод фантазии, кричащей «Караул»? Или она на самом деле была? Мария терзала себя сомнениями, протискиваясь между стеллажей с продуктами. Сзади невозмутимо шествовала Аленка. Такие походы по магазинам были ей по душе: ей нравилось задирать голову вверх и рассматривать то, что находится в корзинках – и не только у мамы.

– И дайте еще нам большой пакет, пожалуйста, – попросила Мария на кассе, расплачиваясь и понимая, что у нее кроме сумочки ничего нет.

И в этот момент их глаза снова встретились – как тогда, накануне, у подъезда. Та женщина стояла у стены за кассами, возле камер хранения и всматривалась в Марию. Она не отводила взгляда – и этот самый взгляд Мария почувствовала. Он пронесся по ее спине холодом и заставил торопиться. Мария чуть не выронила пакет с продуктами, выходя из магазина. Она держала Аленку за руку и сжимала ее, чтобы быть уверенной, что дочь с ней, рядом.

Оборачиваться и смотреть назад не было необходимости. Мария чувствовала, что та женщина преследует их. Идет и просто пристально, не отрываясь, смотрит им в спину. Именно им, а не ей. Все было несколько безобиднее до того, как в эту историю не оказалась впутана Аленка.

– Раз, два, три, четыре, пять, вышел зайка погулять, – бубнила Аленка себе под нос и сбивалась каждый раз, когда Мария дергала ее за руку.

«Быстрее, давай быстрее, – мысленного подгоняла дочку Мария, вслух она это делать не решалась. – Только не споткнись и не упади, пожалуйста, очень тебя прошу».

Тротуар, дорожка, еще одна дорожка, детская площадка, снова дорожка – и вот уже виден подъезд. Только бы успеть. Забежать, быстро закрыть дверь – и все.

– Мама, что это за тетя? Вон она, – Аленка оглянулась назад и заулыбалась. Она любила, когда мамины или папины знакомые окрикивают их на улице. Тогда Аленку обычно отправляют погулять на площадку, а сами сидят на скамейке и разговаривают.

– Я не знаю, что это за тетя, солнышко. Не оглядывайся, это неприлично. Иди нормально. Нам нужно как можно быстрее попасть домой.

От волнения прямо перед дверью подъезда Мария уронила ключи. Они загрохотали и чуть не покатились прямо к ливневому стоку. Попади они туда – и все было бы кончено: она настигла бы их, и ничего поделать было бы уже нельзя.

«Не понимаю, что у нее на уме. Был бы Женя здоров, он бы сразу все выяснил. А так только и знай, что бегать от нее. Тем более говорить ничего не хочет. Вот же везет мне на всяких сумасшедших нарываться. Как будто в клинике их мало!»

Кое-как с помощью Аленки Мария подняла ключи, открыла дверь в подъезд и, придерживая пакет с продуктами, с силой ее закрыла. Мария не рассчитала силы. Дверь хлопнула так, что по подъезду прокатился страшный грохот, напоминающий раскат грома в скалистой местности. Мария испугалась, но тут же понадеялась, что кто-нибудь выглянет на шум и тогда она все расскажет, попросит помощи. Но напрасно – был вечер, и все сидели в своих клетках, поглощая ужин и уставившись в говорящие и показывающие ящики. Мария и сама бы не вышла на шум в такое время, разве что посмотрела бы в глазок, нет ли кого за дверью.

Оказавшись в квартире, Мария почти сразу забыла и о своих страхах, и о той женщине. Она уже была в другом мире с другими стремлениями и приоритетами. И приоритетом номер один была Аленка. Шипела на плите кастрюля с рисом, щелкали под крышкой сковородки куриные ножки, а Аленка весело плескалась в ванной, натаскав в нее игрушек. Мария сбегала в ванную, вернулась, держа на руках Аленку, завернутую в большое полотенце, усадила ее на стул, а сама крутилась, бегая от плиты к холодильнику, как заведенная. Обычное дело, не хватало только Евгения с его вечными шутками и декламацией стихов.

Вечер не тянулся, а бежал вперед. Мария не заметила, как подошло время укладывать Аленку спать. Аленка капризничала и просила что-нибудь почитать.

– Ну, мама, читай, – твердила она.

Мария нехотя согласилась, но когда взяла в руки книгу и открыла ее, то сразу отвлеклась на какой-то посторонний звук и сразу же отдала книгу обратно Аленке: это был звук телефона. Он наигрывал мелодию и вибрировал, находясь в сумочке, уже несколько минут кряду. «Наверное, мама, сейчас начнется выяснение, допрос, – вздохнула Мария. – Неужели не устала за день и не спится?»

– Да иду я, иду, – сказала она, надевая тапки, нехотя поднимаясь из кресла и понимая, что разговаривать с телефоном, откровенно говоря, глупо.

Но это была не мама. Номер был знакомый, но чей именно, Мария вспомнить не могла. Снимать трубку или не снимать?

– Да, кто это? – Мария ответила довольно грубо, так она поступала крайне редко, можно даже сказать, что тщательно избегала таких ситуаций.

– Это Эдуард, вы обращались ко мне несколько дней назад и…

– И вы пропали, а потом решили позвонить мне именно сегодня и так поздно, когда я уже ничего не соображаю, – забывчивость и необязательность со стороны окружающих раздражали Марию, и она не стеснялась лишний раз об этом напоминать. – Воспитанные люди по всякий ерунде в такое время не звонят. У меня же дочь, вот как не догадаться!

Мария закипала. Конечно, это было следствием последних бессонных ночей, переживаний за мужа, неожиданного появления этой женщины и новой встречи с ней. Эдуард какое-то время просто молчал и слушал. Людям, находящимся в состоянии стресса, свойственно стремление выговориться и лучше, если кому-нибудь незнакомому или малознакомому.

– Послушайте, – сказал он, наконец, совершенно спокойно, однако в его голосе Мария угадала волнение и насторожилась. – Вы должны прийти сегодня ко мне, мне нужно вам очень многое рассказать о вашем муже, и это разговор долгий и совсем не телефонный.

– Вы смотрели на часы? – еще раз переспросила Мария. – Уже одиннадцатый час, куда я пойду? Вы с ума сошли?

– Вызовете такси и пойдете, вернее, приедете. Речь идет о жизни вашего мужа. Все слишком запутанно. Но вы должны это узнать и обязательно сегодня. С вами ничего не случилось? Никаких угроз или чего-то подобного?

– Нет, – тихо ответила Мария, заглядывая в комнату к дочери. – Раз это так срочно, то сейчас придумаю, кто присмотрит за дочкой, и поеду к вам. Но учтите, если это какая-нибудь ерунда, то…

– Это не ерунда и вообще не смейте так говорить. Жду вас к полуночи, нужно все вам рассказать сегодня же, пока петля событий не затянулась, и не случилось еще чего. Адрес вы знаете. До встречи.

Экстрасенс бросил трубку. Мария накинула халат, вышла на лестничную клетку и позвонила в соседнюю квартиру. Долго не открывали. Мария позвонила во второй раз – и тогда послышались шаги.

– Тетя Катя, это я, Маша, откройте, пожалуйста, – жалобно простонала Мария, представляя, что тетя Катя в этот самый момент заглядывает в глазок и решает ту же самую головоломку, что решала Мария несколько минут тому назад, открывать или не открывать. – Ну, очень надо, тетя Катя.

Соседка открыла дверь с таким видом, будто ее заставили поднять с десяток гантелей, с ними упасть и отжаться.

– Маша, я уже спать собиралась. А тут слышу, звонок, и еще звонок. Дай думаю, схожу, посмотрю, кто так поздно, а это ты.

– Тетя Катя, мне очень нужно сейчас уехать и, наверное, до утра. Но утром я приеду, вы не думайте. Мне только за Аленкой посмотреть. Это важно, там дела, связанные с Женей, – Мария говорила сбивчиво, но сосредоточиться у нее не получалось. – Тетя Катя, пожалуйста, я оставлю вам ключи, если что, Аленка вам позвонит. Тетя Катя, пожалуйста.

После небольшого внутреннего колебания тетя Катя согласилась.

– Давай ключи. Поставлю телефон рядом, а то знаешь, как мне старухе тяжело вставать и идти к телефону.

– Спасибо, спасибо вам, тетя Катя, – твердила Мария, отдавая второй комплект ключей, тот, что обычно был у Евгения. – Аленка сейчас заснет, не будет вас беспокоить.

Аленка и вправду уснула – когда Мария вернулась в квартиру, она уже спала. Мария оставила рядом с ней лист бумаги, на котором крупными буквами было написано «Тетя Катя». Так она поступала всегда, когда муж был где-нибудь на даче, а ее срочно вызывали в клинику на дежурство.

Тихо собравшись и пройдя по квартире, чтобы все проверить, Мария закрыла дверь и спустилась по лестнице вниз. Выходила из подъезда она с опаской, оглядываясь по сторонам. Но кроме парочки, сидевшей на детской площадке с пивом, ее взгляд не поймал никого.

– Слава Богу, – вздохнула Мария и отправилась к автобусной остановке.

Автобуса, как ни странно, долго ждать не пришлось. Он пришел почти сразу. Будто специально все складывалось так, чтобы Мария попала к экстрасенсу именно в тот вечер. И соседка, согласившаяся присмотреть за дочкой, и автобус именно того маршрута, что требовался. До улицы Комсомола было остановок десять, не меньше. Мария села у окна и смотрела на улицы, пыльные, чуть прихорошившиеся распустившимися зелеными ветками. По правде она не любила весну и говорила, что любит лишь потому, что весну обожал Евгений, а она обожала его. И вот Мария тоже начала находить в весне что-то свое, очень светлое. Только Евгений был далеко, хотя и с ней даже в таком тяжелом состоянии. Марии больше всего на свете хотелось, чтобы он сидел сейчас с ней рядом и строго следил, чтобы она не пропустила нужную остановку.

Мария добралась довольно быстро, еще не было полуночи, а она уже стояла перед тем домом, где уже однажды была, и вспоминала, что нужно сделать. Но Эдуард ее опередил. От неожиданности Мария даже отскочила назад – впрочем, испугался бы каждый на ее месте. Эдуард стоял в дверях подъезда.

– Я увидел вас в окно и решил спуститься. Хорошо, что вы приехали так быстро. У нас мало времени, очень мало. Проходите.

В квартире почему-то не горел свет и пришлось пробираться сначала наощупь, потом наугад. В той комнате, где Мария была во время первой встречи, к креслам был придвинут стол, на котором горели свечи. Их дрожащее пламя и освещало комнату. Скудный вечерний свет фонарей с улицы задерживался в плотных шторах.

– А теперь внимательно слушайте меня и старайтесь ничего не упустить, – сказал Эдуард, усевшись в кресло напротив Марии и закрыв лицо руками. – Я знаю, что скажу страшные и очень тяжелые для вас вещи, но не сказать их я вам не могу. Вы в опасности. И надо действовать сейчас. Я скажу так: вы должны смириться с тем, что ваш муж… он больше уже не вернется.

– Послушайте, что вы такое говорите? Он в клинике, с ним врачи…

– Дело не во врачах, дело в нем самом. Его заперли в замке с такими же, как он, художниками. Это не случайная жертва. И выбраться оттуда он не может. Точнее, может…

– Если может, то пусть возвращается. Я его жду и как без него быть, я не знаю, – у Марии подбирался комок к горлу. – А если вы все это придумали? Почему я вам должна верить? Вы просто хотите сейчас сделать так, чтобы я сдалась, поверила вам и ходила на какие-нибудь сеансы за огромные деньги. Так, скажите, сколько я вам должна? Давайте рассчитаемся и разойдемся, не будем друг у друга отнимать время.