Помоги проекту - поделись книгой:
Ему не хотелось уходить. Хотелось побыть как можно дольше с ними рядом. Но если оказаться с ними рядом было в силах Художника, то удержаться надолго – нет. Его тянуло обратно. Сопротивляться этому было бесполезно. Он должен был оказаться там, откуда отправился – в кресле в библиотеке, с книгой, лежащей на коленях. И это было очередное пробуждение в заточении – старик был прав, дня и ночи там нет, есть просто ощущение того, что они должны быть.
Художник проснулся сам, его никто не будил. В замке стояла тишина, которая уже стала привычной. Он спустился вниз, где шла трапеза. «Значит, вовремя проснулся, и будильник здесь не нужен, – подумал про себя Художник и улыбнулся. – Вот в жизни было бы так, особенно когда совсем рано в училище нужно».
Даже находясь в отпуске или на даче, Художник всегда думал о работе, об училище, своих учениках и их работах. А здесь, в заточении вспомнил обо всем этом впервые. И мысли эти не показались ему волнующими или тягостными. Ему не захотелось сорваться и помчаться туда. Художник рассказал об этом Франсису, попросив его подняться в библиотеку.
– Все верно, друг мой. Все то, телесное, осталось там вместе с твоим телом, которое пока еще живет. Это тебе в очередной раз должно показать, что главное, а что лишнее и совершенно неважное.
– А творчество? Мне же все равно хочется писать, Франсис, – признался Художник. – Я читаю, отвлекаюсь от всего, что меня окружает. А потом ни с того ни с сего меня ошеломляет желание рисовать. Я думаю о том виде, который открывается с башни. Когда-то я специально искал такие виды, бегал в их поисках по городу. А здесь вдохновение под носом, а я не могу…
– И не надо, – строго сказал старик. – Забудь. Быть может, когда-нибудь потом, но не сейчас. Пока с тобой не все ясно, пока тебя еще что-то удерживает там.
– Творить… – начал Художник.
– Не смей даже думать об этом! Надеюсь, я ясно выразился. Положись на меня, друг мой, я сейчас просто хочу, чтобы ты привык, смирился со своим заточением. А все остальное – кто знает, с твоим рвением, гляди, и здесь тебе творить никто не сможет помешать.
IX
В двери замка стучали. Художник, углубившись в чтение, не сразу понял, что происходит. Он даже не расслышал, как, поднявшись по лестнице, к нему подбежал Лукас и, схватив за руку, заставил подняться с кресла. Книга, раскрытая на самой середине, захлопнулась и упала на пол. Художник смотрел на нее, тянулся, чтобы поднять и поставить обратно на полку, а Лукас все тянул и тянул к лестнице.
Стук усиливался. Стучали ритмичнее: казалось, от стука весь тяжелый замок начал ходить ходуном. Стук отдавался в пол, его можно было чувствовать ногами. Художник чуть не упал с лестницы, ощутив в ногах дрожь.
– Ну, где же вы? – шептал, стоя у лестницы внизу, Эвен. – Все уже готовы, ждем, чтобы спускаться в укрытие.
– Идем, скорее идем, – сказал Лукас, обращаясь и к Художнику, и к Эвену, так как оба явно начинали паниковать.
Все повторилось: по очереди они прошли в темный узкий проход. Лукас, шедший последним, закрыл отверстие тяжелыми каменными плитами. В подземелье было сыро, Художник снова ударился головой о низкий потолок и, охнув, сел вниз.
Стук в двери замка был слышен и здесь – гулкий, далекий, а от того еще более пугающий. Из трещины, через которую пробивался тонкий луч лунного света, то и дело вниз сыпалась земля. Художник испуганным взглядом смотрел на Франсиса: тот сидел, сложив руки на животе, и что-то бормотал себе под нос.
– Это они за тобой, – сказал Лукас. – А ты не верил, что они придут. Ты вообще ни во что не веришь, считаешь, что мы будем тебе нагло лгать. Самым умным себя считаешь, выше нас всех ставишь, а мы ведь тоже…
– Довольно, Лукас, прекрати, – Франсис привстал. – Слышите?
– Что? – недоуменно спросил Лукас.
– Стук стих.
– Может быть, они ушли, и мы можем вернуться обратно. Мне очень стыдно, что там, в библиотеке, когда мы убегали, книга упала на пол и так и осталась лежать, – с горестью признался Лукас. – Я не нарочно, Франсис, я никогда бы так по своей воле не поступил.
Художник договорил и тоже стал вслушиваться.
– Может, они уже в замке? – просил Лукас.
– Вряд ли они это посмеют сделать, – несколько неуверенно сказал Франсис.
– Они боятся нас, когда мы все вместе, а не по отдельности, боятся замка. Так что они не посмеют войти, разве что…
– Что? – вздрогнул Художник.
– Разве что они точно знают, что ты здесь и решили выждать, когда мы выйдем отсюда, – уже гораздо более спокойно произнес старик.
– Что со мной они собираются сделать? Зачем я им нужен? – Художник говорил прерывисто, параллельно вслушиваясь и стараясь уловить хотя бы шорох, доносящийся сверху, из замка. Стук неожиданно продолжился и столь же неожиданно стих.
А потом началось почти невероятное. Стучать начали как раз над погребом, возле трещины, пропускавшей свет. Дрожали пол и стены. Франсис приказал молчать, не издавать ни звука. Последовав примеру остальных, Художник свернулся калачиком и придвинулся поближе к стене. Вместе со стуком ясно ощущался какой-то другой звук – посторонний скрежет, легкое поскабливание.
– Они делают подкоп, – испуганно прошептал Лукас. – Франсис, что делать? Куда бежать теперь?
Франсис встал в полный рост, вытянул руки и прикоснулся ими к потолку. Внезапно он ударил по своду кулаком так, что сверху стали падать целые куски земли. Стук и скрежет мгновенно прекратились.
– Что вам нужно? – грозно крикнул Франсис. – Убирайтесь от замка. Оставьте нас! Что, вам уже мало того, что мы здесь в заточении?
Наверху кто-то кашлял. Это было различимо настолько отчетливо, что не верилось, что сверху слой земли в три человеческих роста. Окружающая тишина делала все звуки четкими, различимыми – и хватило одной небольшой трещины, чтобы через нее можно было переговариваться.
– От вас мне ничего не нужно, – ответил хриплый женский голос.
– Это предводительница, – в страхе прошептал Лукас Художнику. – Она у них там за главную, вроде как у нас Франсис. Оно и понятно, у них старые счеты.
Чтобы не выдать свое присутствие, Художник в ответ просто кивнул головой. Внутри его распирало: страх, нежелание предавать заточенных в замке и в то же время стремление, пусть и небольшим обманом, но вернуться обратно. В том, что пришли за ним, он не сомневался. И не потому, что об этом ему неоднократно говорилось. Просто не могло быть так, чтобы все закончилось в этой истории. В ней чего-то не хватало – и эта незаконченность для Художника была очевидна.
– А от кого нужно, если не от нас? – крикнул Франсис. – Здесь только мы, и никого больше нет.
– Нет? Да как же это нет? Мы все знаем. Знаем, что у вас новенький. И по времени пора.
Франсис задумался, постукивая кулаком по лбу. В нем метались сомнения о том, что говорить и как. «Если он еще хочет вернуться туда, к своим, – думал старик, – то я не должен, не имею права этому препятствовать. Гляди, и с нами что-нибудь хорошее сделается, выйдем наружу из заточения. Ведь то, что подвластно одному, по силам и другим».
– Есть новенький, – ответил Франсис. – Он уже давно с нами здесь, в замке. Но он не будет с тобой говорить, это лишнее. Что тебе от него нужно?
– Обмануть меня хочешь? Нет, не получится. Может, в прошлые разы у тебя и была возможность меня провести, но только не в этот раз. Я слышала, что он замышляет.
Ведьма засмеялась и топнула ногой. С потолка, шурша, упала вниз пара комьев. Слышалось, что помимо предводительницы, смех которой, как и голос, отдавал хрипотцой, смеялись еще несколько. Их голоса, тонкие и пронзительные, раздавались в тишине как жужжанье надоедливого осеннего комара.
Художник загрустил и присел на пол. «Откуда она знает? Она не могла ничего слышать! Если это та, что вернула старика в замок после его побега, то я не хочу попадаться ей на глаза. Да и вообще видеть этих ведьм не хочу. Господи, вытащи меня отсюда! За что это все мне, Господи?»
– Ну, долго я буду ждать? Мне нужно посмотреть ему в глаза, пока он не улизнул. Я не дам себя обмануть. Ты должен понести наказание. И вы все должны понести наказание!
– Мы уже наказаны заточением здесь, – уже куда более спокойно ответил старик. – И ты сама знаешь, что отсюда нам не выбраться. Так что ты хочешь от нас? И от него? Он не сбежит. Бежать некуда.
– Да уж теперь-то точно не сбежит, – голос ведьмы стал громче, она, очевидно, нагнулась и говорила в трещину, которая была в земле. – Слушай, ты… Либо ты, либо они. Ты понимаешь, о ком я. У тебя есть выбор. Беги, если хочешь, возвращайся туда. Но тогда они окажутся здесь. Хотя, нет, сразу двое это слишком много. Пришли сюда кого-то одного. Сам выберешь, кого. А тебя я не держу.
У Франсиса задрожали руки. Он в ярости снова застучал кулаками по потолку.
– Убирайся сейчас же! Будь ты проклята! Ты и твоя свита. Я искуплю свою вину, но зачем тебе все новые и новые жертвы? Остановись!
– Я буду решать сама, – прокричала ведьма. – Как я сказала, так и будет. Он меня сейчас слышал. Пусть выбирает.
Послышался топот, сверху снова посыпалась земля вперемешку с песком, задрожал глиняный кувшин, куда из трещины между камнями капала вода. Кувшин, прислоненный к каменной кладке, звенел, словно небольшой колокольчик. Франсис, Художник и все смотрели на кувшин и не решались не только начать разговор, но и вообще произнести хоть слово. Для Художника надежды на возвращение рухнули, для остальных это происходило уже не в первый раз.
Привыкнуть к поражению невозможно. Оно всегда наступает внезапно, заставляя забыть о стремлении что-то делать, двигаться вперед. Она заставляет опустить руки перед сложностями. Опустить – но не насовсем. Поражение, каким бы серьезным они ни было, всегда сиюминутно. Проходит время – и рождается новая надежда на победу, заставляющая вновь схватиться за сложности, приналечь на трудности и попытаться хотя бы на этот раз взять свое.
– Они ушли, – вздохнул Лукас. – Можно идти наверх. Как ты считаешь, Франсис?
Художник поднял взгляд и увидел на глазах Лукаса слезы. Франсис тоже был подавлен, он не стал ничего говорить, а лишь махнул рукой, указав на лестницу. Все поднимались по ступенькам молча, не глядя друг на друга и не перешептываясь. У каждого в горле стоял комок. Да, затея Художника была безумна, практически неосуществима. Во всяком случае, такой она представлялась для всех обитателей замка. Но если бы у него получилось! Конечно, в такое им, перепробовавшим все способы освободиться из заточения, почти не верилось. Но ничтожная вера в попытку Художника у всех оставалась. И теперь ее нет.
– Теперь ты понимаешь, что я имел в виду? – спросил Франсис, когда они поднялись, и Художник снова сидел в библиотеке за книгой, стараясь отвлечься от грустных раздумий. – Они не оставят тебе выбора.
– И что мне остается, чтобы уберечь жену и дочь? Я не хочу их впутывать во все это. Я сам виноват, что написал ту картину. Писал ее как ошалелый, забыл обо всем. Если бы я только знал!
– Ты не мог знать, – вздохнул Франсис. – Не ругай себя. Какой с этого толк? Тебе нужно попросить жену сжечь картину. Это самый верный способ. Тогда картина никому уже не сможет навредить.
– Но через сто лет появится новая! Ты же мне сам говорил, что все происходит раз в сто лет, – Художник отложил книгу, она перестала его интересовать.
– Это ни от тебя, ни от меня не зависит. А сейчас ты остаешься здесь, твоя жена уничтожает картину. Так происходило со всеми нами. Была иллюзия сиюминутности, того, что это какой-то бред, что это все происходит совсем не с нами.
Франсис начал рассказывать что-то про свой побег, потом про строительство замка, но понял, что повторяется и замолчал. Им не о чем было больше говорить. Кажется, Художник знал уже все, что только может знать заточенный в замке человек – и про то, откуда взялась картина, и про ведьм, и про то, почему именно он, а не кто-то другой попал сюда. Бывает так: родишься не в тот день, выберешь не ту профессию, но всю жизнь этого не замечаешь и искренне считаешь, что все прекрасно и идет по плану. И когда все в один прекрасный момент начинает идти совсем не так, как должно, то думаешь, что это всего лишь случайность и ничего кроме случайности. Но когда эта, якобы случайность, берет верх над всем, чем жил и дышал раньше, на протяжении всей предшествующей жизни, то… Что можно предпринять? Стараться строить новые планы, существовать, повинуясь новым обстоятельствам, или отказываться от них, отвергать и стремиться вернуться в прошлое, и жить прошлыми законами и планами?
– Но как она догадается, что нужно сжечь картину? – вдруг спохватился Художник. – Она никогда не притрагивалась к моим работам, даже из мусора доставала те, что я выбрасывал. Все говорила, что я стану великим художником, и тогда эти мои эскизы она продаст на аукционе за огромные деньги.
– Смешно, – сказал Франсис. – Ты можешь все, я не устану тебе это повторять. Попросишь ее, когда в очередной раз будешь там, с ней.
– Но я ее просил не трогать картину! – Художник чуть ли не плакал. – Она просто не поверит моей просьбе, не воспримет ее, подумает, что это какая-то нелепость.
Франсис ударил кулаком по креслу.
– Получается, что сохраняя картину, она думает, что делает доброе дело, но на самом деле подписывает себе приговор, – сказал старик медленно и тихо, выделяя каждое слово и то и дело делая паузы, чтобы все взвесить. – Знаешь, что-то мне подсказывает, что она обязательно найдет того человека, который ей поможет.
– И кто это будет?
– Ты мне говорил, что она обещала тебе помочь, говорила, что ищет или даже уже отыскала того, кто это сделает, – Франсис щелкнул пальцами. – Выходит, что тебе нужно объяснить все не жене, а тому человеку, кто ей будет помогать.
– Да, я как-то не придал этому значения. А если это окажется обманщик и шарлатан? Таких ведь много, больше, чем ты себе можешь представить, – Художник развел руками. – Что тогда? Я буду беспомощно сидеть здесь, а они будут охотиться на мою жену и на дочку?
Старик ничего не ответил, только покачал головой, встал и направился вниз.
X
Евгений был в стационаре клиники уже неделю, даже больше. За это время его успели осмотреть все врачи, которых Александр Александрович только мог попросить это сделать. Как известно, в самых серьезных случаях мнению одного или даже двух-трех врачей доверять нельзя. Чем больше мнений, тем выше шансы, что среди них окажется хотя бы одно, дающее адекватную оценку перспектив.
Никогда еще Мария не жила такой жизнью: разрываясь между дочкой и мужем, она пыталась разделить себя между ними поровну. Зная, что Евгений не позволил бы делать что-то для себя в ущерб дочери, она пыталась оправдаться за то, что все-таки вынуждена проводить ночи не дома, а в клинике. Она вышла на работу. И хотя она как обычно была приветлива со всеми пациентами, главным для нее сделался тот, что находился по коридору налево, в самой дальней палате реанимации.
В свой обеденный перерыв, схватив на ходу бутерброд и выпив чашку чая, Мария бежала в палату к мужу.
– Ты снова здесь? – в дверях палаты появлялся Александр Александрович. – Бегом в комнату отдыха и отдыхать! Я понимаю, конечно, что это твой муж, все прекрасно понимаю, и как врач делаю все, что могу. Но ты медсестра, на тебе даже большая ответственность часто, чем на враче. А ты вместо отдыха… Короче говоря, не выводи меня и Женю из себя, я знаю, что он меня сейчас поддерживает, просто стесняется это сказать вслух. Бегом в комнату отдыха! Тебе еще до вечера работать, а ты уже раскисаешь! Бегом, я сказал!
Мария нехотя вышла и пошла по коридору. Какая-то женщина стояла на первом этаже у входа и смотрела на нее. Она была еще не старой, но выглядела довольно странно, так, как выглядят женщины в далеких деревнях где-нибудь на Крайнем Севере. Укутанная в серый ватник и платок, она провожала взглядом Марию и что-то нашептывала. «Какие-нибудь родственники, – подумала Мария. – Плевать, Александр Александрович прав, у меня перерыв, не буду отвлекаться, сейчас девчонки придут и все объяснят».
Хлопнула дверь – и женщина, смотревшая Марии вслед, осталась в коридоре. В комнате отдыха не было никого, лишь кто-то был в раздевалке и гремел электрическим чайником, который никак не удавалось поставить на место, на подставку. Мария сидела у окна и смотрела на улицу. Ей хотелось забыть обо всем и просто тихо плакать, стараясь залить слезами все, что накопилось за эту безумную неделю. Ее убивало ощущение беспомощности – полнейшей, когда все медицинские знания и опыт превращаются в ненужный и бездейственный груз фактов. Когда речь идет уже не о здоровье, а о жизни. Когда уверенность в себе и в будущем сменяется робкой попыткой не потерять уверенность хотя бы в настоящем.
Не только Мария мучилась раздумьями и пыталась разобраться в том, что происходит. Человек, к которому она обратилась за помощью, тоже ощущал на себе всю сложность обстоятельств. По правде сказать, Мария уже забыла о том, что она к нему обращалась. Просто забыла – и все. За чередой забот, проблем, волнений за мужа и попытками скрыть от Аленки реальное состояние дел. Обратилась, он ее выслушал, обещал позвонить на следующий день или через день – не позвонил. Пускай, такое бывает, ошибка вышла, оказался таким, как и все остальные оккультные дельцы. Спасибо, что хотя бы не взял денег – они сейчас далеко не лишние.
Эдуард погрузился в раздумья на несколько дней. Он отменил все встречи с клиентами, прекратил запись и отключил телефон. Он остался наедине с собой и своими мыслями. Ему никак не удавалось освободить ненадолго свою душу и заставить перенестись к человеку, который смотрел на него с фотографии.
«Вот и приехали, вот и граница моих способностей, – думал экстрасенс. – Вот и стоило ли зазнаваться? Первая в жизни по-настоящему сложная проблема. И я сдаюсь? Нет, сдаваться нельзя. Нужно доказать самому себе, что я могу. На меня надеются. Она же пришла именно ко мне, это ведь не просто так. Работать, сосредоточиться, быстро».
Поставив перед собой зажженную свечу, Эдуард долго смотрел на ее пламя. Сквозь него он видел ту женщину, что приходила к нему – она не обманывала, она действительно медсестра. И ее муж с ней совсем рядом. Но так думает она. На самом деле он далеко. Только где?
«Стоп, попробую вспомнить то, о чем она мне говорила. Нужно помедленнее и обо всем по порядку. Он – художник. Впечатления. Картина. Рисует. Она наблюдает за ним. Нет, в этот раз она за ним не наблюдала, он рисовал один, потом взрыв, огонь, тепло, обжигает».
Он очнулся. Свеча догорела и погасла. Перед ним на столе стоял подсвечник, а вокруг все было усеяно маленькими бледными кружочками – застывшими капельками парафина. Он попытался встать и встал бы, если бы не затекшие ноги. На кухне одним нервным движением Эдуард включил кофеварку, немного постоял рядом, наблюдая, как за небольшим окошком из оргстекла закипает вода. Присвистнув, он поставил на стол стакан, достал из шкафа припрятанную бутылку коньяка, долго копался, чтобы ее откупорить – и когда это у него получилось, налил стакан почти доверху и залпом выпил.
Стало немного легче. Кофе довершил начатое. Сонливость прошла, и, несмотря на предательское непослушание тела, разума это не коснулось.
«Что-то произошло помимо взрыва. И гораздо раньше. Если все дело в картине, то… – Эдуард сидел в кресле, поджав под себя ноги, облокотившись на них и поддерживая голову указательными пальцами. – Ничего не вижу больше. Или еще раньше? Автобус. И снова картина. Вот, он рисует. Он рисует не потому, что хочет рисовать. Он хочет рисовать совсем другое. Но все равно заставляет себя рисовать то, что рисует. Хотя, может, он не сам себя заставляет, а его заставляет что-то извне? Вот он уже лежит у мольберта».
Сам того не замечая, Эдуард уснул. Это произошло само собой. Так ему было проще: он был свободен в своих мыслях и передвижениях, его ничто не сдерживало. Он стоял перед картиной и внимательно ее разглядывал. Действительно, в ее углу был изображен чей-то силуэт – чей именно, понять не представлялось возможным. Штрихи были грубыми, широкими. Силуэт был нарисован явно уже после того, как картина была закончена. Эдуард представил себя в той же комнате, но немного ранее. Пара штрихов, которыми был намечен силуэт, исчезли. Где же сам художник?
– Ты слышишь меня? Не смотри на картину, отвернись от нее. Значит, это ты, к тебе ходила Маша за помощью?
– Ко мне. А ты меня видишь?
– Не вижу, просто чувствую. И знаю, что если ты не шарлатан, то обязательно меня услышишь. У нас мало времени. Они угрожают, что доберутся до Маши и Аленки. Все из-за меня. Я вначале не понял, что все так серьезно. Думал, это просто кошмарный сон или галлюцинации.
– Где ты сейчас?
– В замке, который на картине, в том самом. Я здесь в заточении, вернее, моя душа. Все из-за того, что я художник и родился… Понимаешь, каждые сто лет они забирают к себе душу в заточение. И все мы родились в один день. Меня отсюда не вернуть никак, ты даже не пытайся. Если я вернусь, то они должны будут заменить меня здесь, в замке. И самое страшное, что мне нужно выбрать, либо жена, либо дочь.
– Значит, все зашло слишком далеко… А они – это кто?
– Ведьмы, их много, они следят за нами, чтобы мы никуда не сбежали.
– Души ведьм?
– Души, именно души. Да и я здесь душа, мое тело сейчас там, в больнице. Я вижу и чувствую, как Маша мучается и переживает из-за меня. Это просто невыносимо. А если они до нее доберутся и до Аленки, то я себе этого не смогу простить. И ты как человек, который теперь все знает, тоже будешь соучастником всего этого. Думаешь, мне захочется жить, если с Машей или Аленкой что-то случится? Понимаешь, я сам слышал слова их главной. Они решили добраться до моей жены, до дочери и поставить меня перед выбором. Но я не хочу такого выбора. Я уже не жилец, я с этим смирился, думая, что им ничего не угрожает. Но, оказывается, угрожает.
– Но ведь ничего не случилось!
– Откуда в тебе такая уверенность? Я сейчас сплю, разговариваю с тобой, стою перед картиной, как и ты. Что происходит с Машей и с Аленкой мы не знаем. Хотя, не думаю, чтобы они тронули Аленку. Они тоже матери и… Короче, не думаю и все тут.
– Скажи, что мне сделать? У меня никогда не было, чтобы приходили с такими проблемами. Угнанные машины и пропавшие собаки, ушедшие в загул жены. Глупо, но можно жить неплохо и еще откладывать на что-нибудь.
– Пойми, что картину нужно сжечь, сделать так, чтобы от нее ничего не осталось. И я не смогу вернуться, но и Машу с Аленкой никто не тронет.
Поделиться книгой: