Бремя тела

— Ну, как тебе он? — шепотом спросила Лена.

— Да вроде ничего. Я, если честно, как увидела его, подумала, что ты верзилу какого-то себе нашла. А потом как-то это пропало само собой, как только с ним заговорила. По-моему, человек он неплохой, не то что твой бывший, даже забыла, как его звали.

— И не вспоминай, Ксюха, все это уже позади. С Русланом мы познакомились на работе, делали ремонт на одном объекте, но он был у другого подрядчика. Моему отцу понравилось, как Руслан работает, и он его позвал к нам, у нас людей вечно не хватает. Это было с полгода назад, и тогда же мы начали встречаться. Мы очень похожи, у нас общие интересы, планы, все складывается само собой, никогда бы не подумала, что так может быть. Ну, а ты сама как? Подцепила в Питере кого-нибудь? Какого-нибудь умненького симпатичненького студентика?

Ксения мгновенно нахмурила брови и приготовилась отстаивать свои позиции, о которых Лена была прекрасно осведомлена.

— Ладно тебе, — не дожидаясь ее ответа, сказала Лена. — Я просто пошутила. Думаешь, я не знаю, что ты ждешь своего принца. Все ждешь и ждешь, ждешь и ждешь, ждешь и ждешь!

При этих словах Лена сделала такое сосредоточенное лицо, что Ксения невольно сначала улыбнулась, а потом и расхохоталась, даже не помышляя укорить лучшую подругу за столь откровенное подшучивание. Она лишь погрозила Лене пальцем, мол, шути, но не забывайся.

Руслан собрал целую тарелку ягод, притащил откуда-то маленький столик, сбегал на кухню за чайником и посудой. Он суетился, смеялся, участвовал в разговоре и вставлял реплики даже тогда, когда был в глубине дома.

«Какой хороший парень. Если бы еще не помышлял о сексе, хотя бы до свадьбы, то цены бы не было. Неужели не потерпеть с годик? А то выходит одна грязь, а не отношения».

Они отметили встречу бокалом вина — Руслан принес на подносе три бокала, как заправский официант, чем рассмешил и Лену, и Ксению. Затем пили чай на лужайке у крыльца, смеялись, обсуждали, каково родителям Лены в Турции, если даже в Череповце больше двадцати восьми в тени и от жары некуда деваться. Уже поздно вечером, на закате, Лена с Русланом пошли проводить Ксению до моста. Полкан тоже рвался пойти, скулил и лаял, размахивая хвостом, как веером, но был оставлен сторожить дом.

Неожиданно у Ксении появилось ощущение того, что и Лена, и Руслан, вероятно, только и ждали, когда же она соизволит напиться чаю, наговориться и отправиться обратно домой, чтобы они и дальше, пользуясь отсутствием родителей, продолжили беззаботно заниматься сексом. Она всеми силами пыталась отбросить от себя эту мысль, но все же ничего не смогла с ней поделать.

Заходящее солнце преобразило мост: его серые металлические конструкции окрашивались в разные цвета и оттенки от желтоватого до красного. Ксения стояла на середине и смотрела то на воду, то вдаль, на город. По этому любимому с детства виду она скучала слишком долго для того, чтобы пройти в спешке, не остановившись. Когда Ксения была маленькой, они часто приходили сюда с бабой Ларой.

«Бабушка Лара, как же я могла о тебе забыть! Да и не забыла я, просто… просто обязательно к тебе схожу. Завтра увижусь с Ирой, послезавтра к тебе. Обещаю, бабуль, обязательно к тебе приду. Помнишь, как мы стояли тут на мосту? Ты все боялась, что я перегнусь за перила и упаду вниз. Здесь мало что изменилось, только машин стало больше. Да, и как-то сложнее все сделалось, бесконечные проблемы».

Ксении казалось, что стоит она на мосту минут десять, не больше, но когда взглянула на часы, то поняла, что забылась, и с того момента, как рассталась с Леной и Русланом, прошел час. Когда она добралась до дома, мать уже спала — работа то в утреннюю, то в вечернюю смену заставляла ее подстраивать свою жизнь под этот график. В комнате Ксении была застелена постель, на столике стояла ее любимая красная чашка — перед сном Ксения любила пить из нее молоко. Конечно, с отъездом на учебу привычка эта исчезла, но Ксения порадовалась, увидев чашку целой и невредимой: ей ее подарила бабушка.

Однако ошиблась Ксения, посчитав, что подруга и ее парень только и ждут, когда проводят ее и вновь смогут быть предоставлены друг другу.

— Классная у тебя подруга, — сказал Руслан. — Малость закомплексованная, но нормальная, не то что девицы со стройки, которые только жрут семечки, плюют и матерятся, и джин-тоником от них разит за километр.

— Нет уж, от Ксюхи такого не дождешься. Что ни говори, а она девочка правильная. Представляешь, у нее нет парня, да и не было. Она девственница и мечта ее жизни найти своего суженого, единственного, с которым они проживут долго и счастливо и умрут в глубокой старости в один день.

— Ого, а я думал, таких уже и не встретишь, или только в монастырях всякие монашки бредят подобным. Хотя, нет, что я говорю, монашки же вообще никогда по идее замуж не должны выходить.

— Нет, монашки не вариант, — возразила Лена, — они зомбированные все на почве религии, а Ленка нормальная, просто у нее такой закидон. Но, если честно, она во многом права.

— Да? — захлопал глазами Руслан.

— Да, только ей этого не говори, а то зазнайкой будет.

Руслан легонько хлопнул Лену ладонью по попе. Спустя полчаса Лена уже смотрела телевизор, устроившись с ногами на диване. А Руслан убирал садовую мебель и старательно мыл посуду на кухне. Не узнала Ксения и об обстоятельствах появления на лбу Руслана шрама. Когда Руслан только-только начинал работать с родителями Лены, они торопились сдать отделку на каком-то важном объекте, работали в две смены, а иногда и по ночам. Когда до сдачи объекта оставалось чуть-чуть, не выспавшийся и подвыпивший рабочий уронил со второго яруса вниз кусок деревянного плинтуса. Руслан был в каске, но в этот момент на шум инстинктивно поднял голову. Доска ударила его прямо по лбу. Швы не накладывали, но Руслан неделю провел в больнице с подозрением на сотрясение мозга. Лена приносила ему фрукты, кормила с ложки мороженым и читала вслух его любимую спортивную газету.

VII

Сестра оказалась явно не рада приходу Ксении. Ксения почувствовала это сразу, как только вошла к ним в квартиру. Над столом на кухне висела большая фотография Иры с ее мужем, которого Ира видела только два раза в жизни: когда он приходил знакомиться с матерью и бабой Ларой и второй раз, издалека, на их свадьбе. Свадьба была скромной, отчасти формальной, а потому после загса все разошлись по домам.

— Когда же ты себе, Ксюха, парня заведешь? — с недоумением спросила Ира.

Слово «заведешь» показалось Ксении неуместным. Заводят игрушки, машины, модные аксессуары. В конце концов, заводят ребенка, но это уже совсем иная история и, быть может, в этом контексте фраза теряет свою негативную окраску.

— Когда заведу, тогда и заведу, — огрызнулась Ксения и, случайно бросив взгляд на оклеенную светлыми обоями стену кухни, разглядела притаившееся за вазой с засушенным букетом роз темное пятно.

Кухня была небольшой, но на редкость неуютной. Даже комната в общежитии на взгляд Ксении более подходила для жилья, чем та кухня, как и вся квартира. Табуретка, на которой она сидела, слегка покачивалась, плита была давно не мытой, и даже занавески показались Ксении слишком плотными и тяжелыми, да и к тому же нестиранными. При этом у плиты, на новенькой блестящей столешнице, красовались свадебные подарки — микроволновка и соковыжималка.

— Да уже пора, а то ходишь в девках, даже стыдно кому сказать об этом, — заявила Ира, спокойно наливая себе и сестре чай. — Все-таки у нас не дерёвня-дерёвней, а нормальный город, за окном двадцать первый век, люди и по интернету сексом занимаются.

— А ты не говори такого никому и стыдно не будет, — не моргнув глазом, ответила Ксения и стала внимательно разглядывать висевшую над столом фотографию: Ира и ее муж не выглядели счастливыми, счастье было внешним, ничего из того, что Ксения понимала под настоящим счастьем, там не было. — Занимайся себе сексом по интернету, мне до этого дела нет никакого. Но только скажи, зачем вообще с кем-то меня обсуждать? Перемывать мне косточки с посторонними людьми? Это мое личное дело, как я решила, так и будет. Решила беречь себя для настоящей любви, не подделки однодневной, значит, тому и быть. А если тебе не нравится, я не виновата. Мама, например, давно уже смирилась, а баба Лара…

— Да крыша поехала у бабушки уже несколько лет назад, ерунду вечно болтала, — Ира отхлебнула чай, он оказался слишком горячий, и она обожглась.

Ксения опешила: таких слов от сестры она еще никогда не слышала, тем более не о ком-либо постороннем, а о бабушке.

— Как ты можешь так говорить?

— Я говорю то, что думаю и что считаю нужным говорить, — Ира ощупывала обожженную губу. — Ты же уверена в том, что не должна ни с кем встречаться, пока не найдешь какого-то там своего принца на белом коне с транзитными номерами. Так что не понимаю, почему я не могу думать так, как мне хочется и удобно.

— Но баба Лара ведь тебя очень любила, даже со свадьбой тебе помогла!

— Да разве это свадьба была? Пшик, позорище! Ни лимузина, ни ресторана, ни платья нормального, как нелюди какие-то отгуляли, честное слово, — Ира будто долго копила этот поток негатива и критики, чтобы обрушить его на сестру. — И вообще, что я такого сказала про бабушку? Да, я тоже любила, как она меня. Но ведь это ничего не меняет. У людей едет крыша, бывает. И что, прикидываться глупенькой и ничего не замечать? Нет, это не по мне. Тем более, бабы Лары уже нет, не обидится она.

— А ты слышала когда-нибудь о душе? Душа ведь не умирает, она остается. Представь, что баба Лара сейчас рядом. Представляешь, каково ей слышать такое? — спокойно, хотя и не без упрека произнесла Ксения.

Ира поставила чашку и уставилась на Ксению. Ксения чувствовала этот взгляд, мысленно искала, что же в ней не так. Стало на мгновение тихо.

— Да, Ксюха, не подозревала, что с тобой все так жестко, — Ира развела руками и пожала плечами, как делают, когда узнают некие в высшей степени любопытные факты, не укладывающиеся в привычные взгляды. — Ладно баба Лара, она уже совсем старая была, ясно, что крыша у старых людей конкретно едет. Но ты! Послушала бы со стороны, какую чушь порешь. Баба Лара вечно про эти души талдычила, что надо учиться их чувствовать. И как только мама это все терпела, слышала, даже обсуждала с ней это, не понимаю.

— И не надо, не понимай, — ответила Ксения, допивая как можно скорее чай, чтобы быстрее уйти, не дожидаясь, пока разговор превратится в спор или, что гораздо хуже, выяснение отношений и ругань.

«Как изменилась сестра, просто не узнать. И не в лучшую сторону, очень жаль. Что, Ксюш, убедилась, к чему приводят построенные второпях отношения? Очень хорошо, что лишний раз убедилась. У Лены и Руслана по сравнению с этим просто цветочки, детский сад, легкое баловство. Разве она счастлива? Хотя упорно думает, что раз вышла замуж, то все получится само собой, склеится. А за кого вышла замуж? Она ни разу о нем не обмолвилась. Что он вообще за человек такой? Не хочу вмешиваться, пусть живет так, как хочет жить. У нее одно счастье, у меня другое. Правильно, Ксюша, все правильно».

— Ну, как там, у Ирки? — спросила Ксению мама, вернувшаяся с утренней смены и хлопотавшая на кухне. Громыхала посуда, пахло жареной курицей и варящейся гречневой кашей. — Мужа ее видела?

— Неа, не видела, — лениво ответила Ксения. — Вроде нормально все. А почему ты спрашиваешь?

— Так, ничего, просто интересно, — засуетилась мать и принялась переворачивать на сковородке куски курицы.

«Что-то тут не так», — решила Ксения, предчувствуя очередную промывку мозгов по поводу налаживая личной жизни, тем более что на потолке кухни ее ждал сюрприз в виде небольшого переливающегося темного пятна. Она зевнула и прошмыгнула в свою комнату: «Я посплю пару часиков, что-то устала, а ночью от духоты не заснуть, вот тебе и прелести комнаты с окном на солнечную сторону», — Ксения на ходу снимала футболку, демонстрируя матери, что ей действительно захотелось вздремнуть.

Под шипение и постреливание готовящейся курицы, которое было слышно даже через закрытую дверь, Ксения неожиданно для себя задремала. Она не пыталась это сделать специально, когда ворочаешься с боку на бок и уговариваешь себя закрыть глаза, так как надо отдохнуть. Перед каким-либо важным или ответственным событием, когда в голову лезут разные мысли, подобный отдых хуже каторги и приводит к прямо противоположному результату.

А Ксения, слоило ей прилечь и закрыть глаза, оказалась во власти сна безо всякого над собой усилия. Она слышала все, что делается на кухне, как что-то упало, сирену проезжавшей под окнами машины. И в то же самое время ей отчетливо снился сон. Она, было, хотела даже проснуться: «Какое дурацкое состояние, нужно сейчас же встать, а то разосплюсь и ночью будет глаз не сомкнуть, просто наказание, так что просыпайся, Ксюша».

Но это не подействовало. Она сидела с бабой Ларой на ее маленькой кухне. Баба Лара уплетала кусок за куском вафельный тортик, теребила край клеенки и раскачивалась на стуле.

— Прости, баба Лара, что не приехала к тебе на похороны, — сказала Ксения и сама пришла в удивление от того, как такое можно произносить вслух, ведь баба Лара жива-живехонька сидит рядом с ней, она даже улавливает вездесущий запах «Красной Москвы».

— Ничего, Ксюша, тебе нечего было здесь делать, — нисколько не смутившись, ответила баба Лара. — Ничего интересного на похоронах не происходит, а ты бы ехала сюда незнамо сколько, занятия пропускала. Как у тебя с учебой? Ты ведь помнишь, что мы все на тебя надеемся? Из нас ведь никто института не кончал, а у тебя, бог видит, к учебе способностей больше.

— Потихоньку, бабуль, потихоньку. В прошлую сессию пополам четверки с пятерками, в эту одни пятерки. Так что стипендия двойная будет, маме не надо будет мне денег отправлять, сама буду себя обеспечивать. Может, подработку где найду.

— Подработку? — недовольно переспросила баба Лара. — А как же учеба? Когда учиться-то, если работать пойдешь?

— Да ты что, бабушка, сейчас все студенты подрабатывают, — улыбнулась Ксения. — И это не вместо учебы, учеба все равно на первом месте. Ну, например, можно один-два часа работать вечером, почту разносить или полы мыть где-нибудь, в магазине товар на полки расставлять. У нас так многие работают. Платят немного, конечно, но больше, чем стипендия.

— Ой, батюшки, а стипендия, гляди, крохотная! — принялась причитать баба Лара. — А в наше время на стипендию жить можно было, откладывать на что-нибудь, на танцы, на платье хватало, если из ткани не очень дорогой.

— Ну, это в твои времена, бабуль. Нам в школе рассказывали, что Леонид Ильич обещал, что совсем чуть-чуть и все будут жить при коммунизме, что каждой семье дадут отдельную квартиру, что цены на продукты упадут, потому что будет всего завались.

— Ну, ты вспомнила, Ксюша! С тех пор уж воды утекло сколько! Ну, кто-то живет и при коммунизме, всего себе нахапал в перестройку, пока мы по очередям стояли. Говорят, что времена не выбирают, Ксюш. Таким, как мы, всегда было и будет непросто. Но в этом есть и свой резон: ты никому ничего не должна, — при этих словах баба Лара подняла вверх указательный палец и погрозила им, словно рядом с ними на кухне был кто-то, кого Ксения не видела.

Ксении вдруг захотелось спросить бабу Лару о многом, очень многом, и она просто не знала, с чего начать. За прошедший год Ксения повзрослела, отчасти изменила свои взгляды на жизнь, и многое из того, что казалось ей раньше непонятным, ненужным или даже нелепым, повернулось совсем иными гранями.

— Ты все без парня? Все ждешь своего единственного? — прищурив глаза, по-доброму спросила баба Лара: старики так говорят, когда вспоминают времена своей юности, окидывают оценивающим взглядом свою жизнь, свои ошибки и хотят предостеречь от них молодежь.

— Чего в этом плохого?

— Да, ничего, Ксюша, я всегда одобряла твое решение, ты же знаешь. Только я тебя прошу, не жди вечно, это уже не ожидание будет, а груз венца безбрачия, который ты навесишь в таком случае на себя сама. Это никому не нужно, и тебе самой в тягость. Тебя же, небось, тянет познакомиться с парнем, устроить что-нибудь легкомысленное с ним, повеселиться, погулять. Не верти головой! Знаю я твое «нет», сама была молодой, все говорила: нет и нет, а самой, ох, как хотелось! И помни, что хороших людей полно на свете, ты только присмотрись, они сами к тебе потянутся.

— Тянутся, бабуль, но все не те, — вздохнула Ксения. — Я вот чего хочу спросить-то, помнишь, ты мне говорила про какую-то силу, которая якобы во мне скрыта. В чем конкретно она выражается? Если она есть, то мне хотелось бы, чтобы она мне помогала во всем, во всех делах. Как мне это сделать?

Баба Лара задумалась и замерла, только ее пальцы продолжали, как ни в чем не бывало, теребить край клеенки. Это была слабость бабы Лары, с которой она многие годы безрезультатно боролась. Когда она на чем-то сосредотачивалась, то начинала теребить с двойным усердием. Когда клеенки перестали быть дефицитом, она покупала сразу несколько штук и привычка перестала вызывать нарекания домашних: клеенка периодически заменялась на новую, и разрушительных последствий деятельности пальцев бабы Лары было не видно. Сама баба Лара шутила, что неплохо бы ей завести четки.

— Бабушка, ну почему ты молчишь? Ты мне сама об этом рассказывала, но я все забыла и теперь ничего не могу понять. А разобраться очень хочу. Просто я начала подозревать, что…

— Ты все сама знаешь, Ксения, — резко ответила баба Лара и встала из-за стола.

— Я ничего не знаю, баба Лара, то есть, может, и знаю, но ничегошеньки без тебя не понимаю. У мамы-то этого не спросишь. Бабушка, куда ты? Ведь мы же чай не допили!

Не обращая внимания на Ксению, баба Лара спешно начала собираться.

— Да при чем тут чай! Ты спрашиваешь меня о том, что сама прекрасно знаешь. Я не горю желанием обсуждать это, переливать из пустого в порожнее.

— Я ничего не знаю, бабушка, слышишь меня? — Ксения вскочила и пыталась остановить бабу Лару, встать на ее пути.

Но она уже накинула на плечи любимый платок с огромными цветными лилиями и бахромой по краям, взяла в руки сумку, с которой обычно ходила пешком на рынок и, держа в руках ключи, принялась ими звенеть, словно колокольчиком.

— Не знаю я ничего! Расскажи!

— Что тебе рассказать, Ксюша? Вставай, разоспалась, видимо, от жары разморило, — мама стояла и, сгорбившись, пыталась открыть у окна еще одну створку. — Не стоит спать в такой духоте, даже если очень хочется. Лучше перетерпи, ночью прохладнее будет, таз с водой в комнату поставим, дышать легче будет.

Ксения не понимала ничего из того, что она говорила, лишь силилась вспомнить то, что ей снилось, чтобы не растерять то, о чем она так мило беседовала с бабой Ларой. Но предложения в памяти рассыпались на отдельные слова, а слова тут же перемешивались, как бывает, когда до сложенной стройной фигурки конструктора или паззла добирается маленький ребенок: он сначала все рушит, разбивает, весело при этом гогоча, а затем пытается собрать все снова. А когда понимает свое бессилие, заливается звонким плачем. Плакать Ксения, конечно, не собиралась. От лежания на диване в неудобной позе дико ныла шея и затекла рука. Ксения пыталась их размять.

«На два с половиной часа вырубилась, Ксюша! А ведь еще погулять хотела! Будешь позволять себе подобное — ничего в жизни не успеешь».

— Идем, поужинаем, все у меня уже давным-давно готово, а потом погуляешь, наверное, дома все равно нечего делать, — предугадав ее вопрос, сказала мама.

Ксения брела по вечернему Череповцу. На улицах было много народа, кричали дети, весь день прятавшиеся дома или в тени. У воды было свежо, прохлада была сосредоточена лишь там и не спешила в город.

Череповец в этом плане удивителен. Конечно, можно долго рассуждать о заводских трубах, тучах пыли и копоти, оседающей на стеклах и подоконниках окон, выходящих на индустриальную зону. Но речь совсем о другом. Череповец — это Шексна и Рыбинское море, уходящее своими водами в даль горизонта.

Воды древней Шехони спокойные. Они текут через леса, мимо деревень и городков, текут неспешно, испокон веку, собирая аромат трав, пыльцу цветов и облетающие в конце лета сережки с берез. Даже в черте города они попахивают рыбой и сухой березовой листвой.

В Рыбинском же море есть что-то таинственное: взгляд не сразу улавливает в нем то, за что можно зацепиться. Но все же осознание того, что там, на дне его покоятся леса, лужайки, дороги, деревни с погостами, пугает. Чего стоит хотя бы город Молога, по которому служат молебны и со слезами поминают, словно безвременно почившего близкого родственника. Или часть почти умершего, заброшенного Весьегорска, упадок которого начался с затопления, случившегося семь десятков лет назад. И, видимо, там, на дне, осталось что-то от него очень важное, что более не дает жизни властвовать во благо. Леушинский монастырь, периодически показывающийся из вод, словно призрак, Югско-Дорофеевская пустынь, канувшая бесследно: будто целый мир остался там, внизу, остался навсегда, и нет в него пути. Правда, свято место пусто не бывает, это чистая правда. Если смотреть на воду Рыбинского моря в непогоду, когда хлещут волны и в лицо сплошным потоком устремляется дождь, то отчего-то все утраченное представляется гораздо легче, даже предстает в своих очертаниях из водной пены.

Лена долго не брала трубку: Ксения надеялась, что сможет уговорить ее прийти на пляж без Руслана, чтобы поболтать и походить как в детстве босиком по песку, по самой кромке воды. В итоге до ночи она гуляла одна, радуясь прохладе и спокойствию.

На следующее утро Ксения отправилась на кладбище к бабе Ларе на могилу. Солнце нещадно палило, но на кладбище не было жарко. Если бы за кладбищем у дороги не косили бы траву, то Ксения пробыла бы на могиле бабы Лары немного дольше. А так — пришла, не сразу увидела маленькую плиту среди надгробий других родственников, поставила в вазу небольшую, купленную по дороге хризантему, помолчала и отправилась дальше. Через час Ксения уже сидела на приметном пригорке на берегу Шексны и спокойно ела мороженое.

«Как я выдержу тут целое лето? Когда ехала, думала, что соскучилась и потом не захочу обратно в Питер возвращаться, а выходит, что только и думаю, как свалить отсюда поскорее. Там хоть есть чем заняться, а тут все по-старому, все заржавело».

После обеда Ксения отправилась в кино с твердым намерением посмотреть комедию или мелодраму, все равно какую, главное, чтобы все хорошо заканчивалось. Выбрала мелодраму, сеанс начинался с минуты на минуту, и не нужно было ждать. В зале было немного народа: Ксения, несколько парочек, пара пенсионеров. Парочки непрерывно жевали попкорн и целовались: Ксения в эти мгновения смотрела только на экран, боясь повернуться влево или вправо. Мелодрама оказалась слегка глупой, с невнятным сюжетом. Главная героиня все время ругается с дочерью по пустякам, и когда дочери надоедает, она уезжает в другой город к своему другу, в которого влюбляется. В конце фильма следовали одна за другой постельные сцены — главная героиня со своим любовником, ее дочь со своим возлюбленным. Ксения закрывала глаза и, прислушиваясь, ждала, когда картинка на экране сменится на более пристойную.

Но одна сцена заставила Ксению вздрогнуть: она не успела закрыть глаза, а когда закрыла, то было уже поздно. Она как будто видела все, что происходит на экране, в мельчайших подробностях. Дыхание, стоны. Дыхание становится все более прерывистым. Руки и спина Ксении покрылись холодным потом. Она вскочила с места, открыла глаза и лишь тогда заметила, что происходящее на экране давно сменилось на что-то очень веселое, потому что немногочисленные зрители хохочут, и даже парочки отвлеклись от своих бесконечных поцелуев.

«И здесь эта грязь, этот секс! Что, нечего показывать больше? И слабо было сделать фильм без этой пакости? Спокойно, Ксения, где-то рядом должно быть любимое пятно, ты просто не видишь его, в зале темно. Все будет хорошо, Ксюша, садись обратно и думай о пристойном и хорошем, только о хорошем. Ты все поняла, Ксюша?»

Ксения плюхнулась обратно в кресло, больно ударившись о подлокотник. Звук удара был довольно громкий, все обернулись и смотрели на нее. Сделав вид, что ничего не произошло, Ксения продолжала смотреть фильм, уже не особо понимая его содержание. Слишком искусственно и наигранно, не жизненно, чересчур слащаво и обманчиво, чтобы стать повседневностью в жизни других людей, вне экрана. Когда пошли титры, Ксения с облегчением вздохнула.

— Где ты бродишь, куда пропала? — в трубку недовольно покрикивала Лена. — Два часа пытаюсь до тебя дозвониться.

— В кино я была, выключала телефон, — Ксению все еще трясло, и говорила она неуверенно.

— Не тормози там, кино она смотрела! Где ты? В центре? Приезжай, давай, за арбузом сходим, у меня посидим, чаю попьем, поболтаем. Ты же мне вчера написала, что тебе скучно, и чтобы я выбралась с тобой куда-то! А вчера не могла, извини, по работе с бумагами сидела, рабочим зарплату считала, родители самое ответственное перекинули мне. Зато могу сегодня, весь вечер свободен.

— Понятно, сейчас соображу, как к тебе доехать, — Ксения осматривалась по сторонам и терла свободной рукой глаза, слезившиеся от почти двухчасового пребывания в темном пыльном зале. — Зарплату-то рассчитала? Или надеешься, что я приеду, и ты меня к этому тоже подключишь? Я не горю желанием во что-то вникать и что-то соображать.

— И не надо никуда вникать, все я рассчитала. Думаешь, что я вообще не в теме? Я уже год у родителей работаю, все изучила. Так ждать мне тебя или не ждать?

— Ждать, — сухо ответила Ксения, садясь в подъехавший весьма кстати автобус.

— Тогда езжай не до моего дома, а до остановки, там и встретимся.

Когда-то Череповец казался Ксении совсем маленьким городком, микроскопическим, где все давным-давно изучено и обследовано, где известна почти каждая улица, а магазины, кафе и кинотеатры можно пересчитать по пальцам, ровно как и хоть сколько-нибудь значимые достопримечательности. Точнее, Ксения была уверена, что достопримечательности у них в городе напрочь отсутствуют. Разве что университет, Вознесенский монастырь да пара-тройка музеев. То ли дело Вологда, Москва или Петербург.

Торчащие трубы, дым, пар и странные запахи, поднимающиеся над индустриальной зоной, постукивание товарных составов для Ксении были привычным зрелищем. Теперь же она к своему удивлению все это открывала заново, и поездка на автобусе была для нее настоящим приключением, настолько увлекательным, что она чуть было не пропустила остановку.

Лена сидела на остановке, в нетерпении колотя себя пальцем по коленке: она закинула ногу на ногу, скинула тапок и разглядывала ступню, каким-то невероятным образом обгоревшую на солнце. Белая с синими полосками майка, надетая на ней, вполне гармонировала и с тапками, и с короткими шортами темно-синего цвета. Увидев Лену еще из окна автобуса, Ксения почувствовала себя неудобно. На ней был летний сарафан с мелкими сиреневыми цветами, а на ногах кроссовки — вещи прекрасные по отдельности, но никак не вместе.

Неуверенно ступив на остановку, Ксения чуть не подвернула ногу — она соскользнула с бордюра. Водитель автобуса равнодушно посмотрел на это через зеркало, но едва Ксения сделала шаг, закрыл двери. Пассажиры автобуса вообще не обратили никакого внимания на то, что произошло. Вернее, на то, что чуть не произошло.

— Чего это тебя ноги не держат? — спросила Лена с натянутой улыбкой. — Отвыкла от наших автобусов? Это тебе не Питер! Я была в Питере, там все на метро ездят. Куда там наши трамваи и автобусы, это глушь, каменный век.

— Да не ездила я на метро, очень редко. И там тоже есть автобусы и трамваи, и вообще хватит этих сравнений!

— Ого, ты сердишься! — удивилась Лена. — Это явно с голодухи или…

Она замолчала. Смысл фразы был очевиден. Это была бы хорошая шутка в любой компании, в разговоре с кем-то из подруг, но только не с Ксенией.