От кобры до медведя гризли

Кстати, их огромные города не осязательно должны (как это раньше предполагалось) безудержно разрастаться (что происходит в последние 150 лет с нашими городами). Там, где жизнь этих зверьков протекает в естественном равновесии с окружающей средой, с другими обитателями равнин и растительными сообществами, — там многие колонии луговых собачек по десять лет кряду не изменяют ни своей численности, ни протяженности места обитания. Случалось и так, что целые колонии вымирали сами по себе, без всякого участия в том человека. Часто даже непонятно почему. Иногда причинои могли оказаться эпизоотии, или такое случается, когда вслед за засушливым и жарким летом последует особенно суровая зима. Ведь луговые собачки в отличие от многих других грызунов не впадают в настоящую зимнюю спячку.

Когда от старого семейства «отпочковывается» новое, то зверьки откочевывают обычно не дальше чем на сто метров от своего бывшего места жительства. Образуют такой новый «пригород» именно старые, взрослые особи, а не молодые, как это водится у большинства других видов животных.

Между прочим, надо признать, что и другим живым существам есть некоторая польза от присутствия луговых собачек! Буйволам, например, потому что собачки уничтожают высокие сорняки, что способствует лучшему росту травы. И вилороги, эти желто-белые, быстроногие, ростом с овцу антилопы, предпочитают держаться близ обширных владений луговых собачек, потому что на таких открытых пространствах легче издали обнаружить своих врагов и спастись бегством.

В руки их надо брать очень осторожно, чтобы они не могли укусить за палец своими острыми резцами; правда, делают они это чрезвычайно редко

Лисам редко удается поймать взрослую луговую собачку, но зато они залезают к ним в норы и утаскивают из гнездовых камер молодняк. Особую тактику охоты на луговых собачек выработали и койоты. Когда такая вот бдительная луговая собачка стоит столбиком на посту, койот затаивается где-нибудь поблизости. Стоит «вахтенному» опустить голову, чтобы сорвать пару травинок, как хищник сейчас же продвигается на несколько шагов ближе, немедленно замирая, как только тот распрямится. Когда ему удается подкрасться на расстояние прыжка, то бедняга обречен: раздается короткий писк — и «постовой» мертв. Но поскольку в такой колонии на вахте стоят сразу несколько «постовых», то осуществление подобной операции оказывается отнюдь не простым и не легким делом.

В некоторых книгах можно прочесть, что в норах вместе с луговыми собачками могут проживать и разные их враги, причем в мире и согласии: например, гремучие змеи и совы прерий, или, как их еще называют, кроличьи совы. Но я думаю, что тут что-то не так. Действительно, случается, что гремучие змеи и не менее ядовитые коралловые аспиды заползают в норы луговых собачек и даже перезимовывают там. Но это вовсе не означает, что хозяевам их нечего бояться. Правда, обычная гремучая змея не в состоянии проглотить взрослую луговую собачку, которая как-никак имеет в длину 30 сантиметров и весит 700—1400 граммов. Но детенышами она лакомится охотно. То же самое делают и небольшие по размерам совы прерий. Они при малейшей опасности прячутся в норы луговых собачек и даже выводят там птенцов. Спокойно высиживать свою кладку совам очень помогает их способность подражать трещотке гремучей змеи. Они тоже наверняка при случае умерщвляют детенышей луговых собачек, но в основном питаются жуками, кузнечиками и различными крупными насекомыми, которых ловят на лету, охотясь возле колоний.

То, что луговые собачки отнюдь не считают гремучих змей своими друзьями, установить нетрудно. Достаточно только потрясти поблизости трещоткой гремучей змеи, чтобы все они тут же бросились врассыпную. Иногда они, удирая от опасности, почему-то избегают воспользоваться спасительным входом в свою нору. Тогда не рекомендуется просовывать туда и руку…

Весной и осенью гремучие змеи охотно греются на солнце, обернувшись вокруг насыпи, огораживающей вход в нору луговых собачек. Это помогло герпетологу Перкинсу в течение трех лет собрать в трех колониях луговых собачек 863 гремучих змеи. Надо сказать, что и всех других естественных врагов луговых собачек человек самым упорным образом уничтожает. Я имею в виду лис, барсуков и различных хищных птиц.

То, что луговые собачки имеют какое-то отношение к чуме, я узнал не так уж давно. Все мы слышали о чуме, этой «черной смерти», которая в XIV веке буквально за несколько десятков лет скосила четверть, а в отдельных областях и треть европейцев, умиравших в ужасных мучениях. Но какой врач в наши дни может увидеть заболевшего чумой? Правда, мне однажды довелось лет двадцать назад в самом центре Африки натолкнуться на лагерь с чумными больными. Чума ведь вообще-то болезнь грызунов, которую в свое время занесли в Европу и распространили там крысы. На людей она передавалась большей частью через крысиных блох. А луговые собачки тоже ведь относятся к грызунам.

В 1945–1949 годах в Колорадо, в Каунти-парке, 95 процентов луговых собачек погибло от чумы. И сегодня еще в Соединенных Штатах Америки регистрируют в среднем по два случая заболевания чумой. Чаще всего ею заболевают люди, охотящиеся на луговых собачек, кроликов, белок или истребляющие их ядами. В 1965 году эпидемия чумы разразилась среди индейцев племени навахо в Нью-Мексико и одновременно среди тамошних луговых собачек. Это индейское племя очень охотно промышляет луговых собачек и питается их мясом. Правда, чума теперь в современных развитых странах больше не представляет такой опасности, как прежде, ее научились вылечивать. Не она нам теперь страшна. На сегодняшний день в образе «ангела смерти» нам являются автомашины, сигареты, недостаток движения, повышенная радиация, слишком сытая жизнь…

Довольно удивительно, что часто чума и другие эпизоотии распространяются среди луговых собачек весьма ограниченно, не захватывая все колонии целиком. Так, одна такая колония, расположенная всего в 108 метрах от зараженной, осталась целой и невредимой. По всей вероятности, это объясняется строгой изоляцией отдельных семей и колоний друг от друга. Будучи луговой собачкой, не так-то легко пробежать по чужой территории! Зато даже раненых членов своего клана, порой даже с риском для жизни, выносят с «поля боя» и затаскивают в нору.

Если молодых луговых собачек содержать у себя дома, их совсем не обязательно запирать (если вас не смущают погрызанные ножки мебели). Будучи прирожденными общественными животными, они не убегают, а, наоборот, весьма привязаны к своим человеческим «членам семьи». При случае они даже охотно забираются к ним на руки. Если их содержать в клетках или загонах, где у зверьков нет возможности рыться в земле, они начинают обкусывать друг Другу хвосты, могут даже их совсем откусить.

Подобное же поведение зачастую можно наблюдать и у телят и поросят, когда их при массовом содержании держат в тесных клетушках, в которых им и повернуться-то негде. Это настоящее мучение животных.

Луговые собачки доживают до десяти-двенадцатилетнего возраста. На воле они почти никогда не пьют воды. У меня на участке они зимой редко и неподолгу появлялись на поверхности, а больше сидели по своим домам; это легко было прочесть по следам на снегу вокруг входов в нору. Зимой они обычно затыкают часть входов сеном, которое вытаскивают из гнездовых камер. Сено они запасают летом, а бывшее в употреблении выносят и раскладывают в погожие дни для просушки.

Настоящая война против луговых собачек началась примерно около 1880 года. В те времена считалось, что в одном лишь Техасе их восемьсот миллионов. Тем кормом, который они съедали, можно было бы прокормить 3125 тысяч коров (так во всяком случае подсчитал какой-то умник). Выяснилось, что Соединенные Штаты ежегодно терпят три миллиона долларов убытку «из-за этих проклятых зверьков». А поскольку травля собаками, затопление водой и заваливание нор камнями не приносили желаемого успеха, решили испробовать яды. И дело пошло на лад. Начиная с 1947 года государство взяло борьбу в свои руки, ею занялась Биологическая служба департамента сельского хозяйства.

Начали применять «против этих вредителей» натрийфторацетат — яд в семь раз токсичнее всех применявшихся ранее. Отравленные и окрашенные в красный цвет зерна разбрасывали с самолета над колониями луговых собачек. 90 процентов мертвых зверьков лежало глубоко под землей в своих норах, однако и оттуда их вытаскивали и поедали совы, лисы, хорьки и другие хищники, которые затем сами погибали. Что касается орлов, то их таким способом на обширных пространствах начисто истребили. Норы луговых собачек помимо того еще загазовывали парами синильной кислоты. При этом, разумеется, погибали все те же барсуки, лисы, совы прерий и другие животные, поселяющиеся в норах {2}.

Вот точно так же во время борьбы с бешенством лис в ФРГ в обширных районах полностью истребили в первую очередь ни в чем не повинных барсуков. И в самом деле: кто уж там в наше время способен отличить барсучью нору от лисьей? Да и стоит ли возиться?

На сегодняшний день в Соединенных Штатах лишь очень редко еще можно встретить отдельную колонию луговых собачек, обычно не превышающую ста голов. Теперь она, как правило, бывает заботливо огорожена заборчиком, и сотни тысяч посетителей приезжают специально полюбоваться забавными зверьками…

Замечательный американский натуралист и писатель Э. Сетон-Томпсон (1860–1946), книгами которого я, будучи еще мальчишкой, буквально зачитывался, написал незадолго до своей смерти:

«Будь здоров, милый мой Йек-Йек, маленький гном подземелий бескрайних прерий. Разъезжая по ним верхом, я всегда считал тебя неотъемлемой их частью, частью круглых холмов, частью поблескивающего песка.

Но тогда я тебя и не любил и не ненавидел. Ты был тем, чем был кактус, — маленькой частью того Большого, к чему я привык, что было моей жизнью.

Никогда я не думал, что придет день, когда тебя начнут считать злейшим врагом, когда наука и техника наперегонки будут стараться тебя изничтожить.

Но такой день пришел.

И вот я снова еду по Оклахоме, где прежде, куда ни глянь, были только прерии и города луговых собачек. Теперь же я вижу одни только люцерновые поля. Весной, когда свежая черная земля лежит под паром, через каждые двадцать метров поблескивают желтые пятна. Я знаю — это бывшие пристанища, а теперь могилы луговых собачек, которых больше нет. Они ушли навсегда.

А может быть, так и должно было случиться? Ведь я вовсе и не любил вас, когда вы еще были здесь.

Но теперь-то я знаю, моя боль означает только одно: вы принадлежали к самому золотому времени — времени моей юности, которая давно прошла. Прошла безвозвратно.

Вы перешагнули за грань небытия, ушли туда, где уже ничего нет. И скоро уйдут последние. Дай вам бог счастья хоть еще ненадолго! Совсем ненадолго. Ждите. Скоро и я приду вслед за вами…»

Глава 11. О русских первопроходцах в Беринговом море, приключениях Георга Степлера, о каланах и песцах

Известный натуралист Георг Стеллер вместе со знаменитым мореплавателем Витусом Берингом в 1733–1742 годах исследовал по заданию царского правительства России проход из Тихого в Северный Ледовитый океан. Возглавляющий экспедицию Витус Беринг в этом путешествии погиб, не выдержав леденящего холода полярной зимы. Стеллер же выжил и успел описать среди других обитателей вновь открытых земель никому не известное до той поры животное, названное позже в его честь стеллеровой коровой. Вот что он сообщал тогда о ее образе жизни.

«Эти ненасытные твари не переставая едят и из-за своей неуемной прожорливости почти постоянно держат голову под водой [11]; они мало интересуются тем, что делается вокруг, не заботясь вовсе о сохранении собственной жизни и безопасности, поэтому между ними можно свободно плавать на лодке или даже голым в воде, чтобы выбрать себе подходящий экземпляр, какой только захочешь вытащить из воды. В то время когда они вот так пасутся, у них нет других забот, как только через каждые четыре или пять минут высунуть наружу нос и вместе с фонтанчиком воды вытолкнуть из легких воздух. Звук, который они при этом издают, напоминает одновременно и лошадиное ржанье, храп и фырканье. Добрая половина туловища, а именно спина и бока, постоянно высовываются из воды. На спины к ним то и дело присаживаются чайки, которые склевывают с кожи паразитов. В зимнее время эти громадины нередко бывают раздавлены плавающими у побережий льдинами и выброшены на берег. Зимой они бывают такими тощими, что у них можно пересчитать все позвонки и ребра.

Весной они спариваются, причем происходит у них все как-то очень „по-человечьи“. Обычно это бывает под вечер при тихой погоде. Прежде чем спариться, они некоторое время ласкают друг друга, самка не спеша плавает взад и вперед, а самец неотвязно следует за ней, пока ей самой не надоест ждать. Тогда она опрокидывается на спину, а самец тотчас же бросается на нее и оплодотворяет; при этом они обнимают друг друга передними ластами».

Морские коровы, как известно, вскоре после того как их обнаружил Георг Стеллер, были полностью истреблены. Норвежскому исследователю А. Е. Норденшельду, посетившему остров Беринга в 1879 году, трое местных жителей рассказывали о том, что видели таких животных еще в 1854 году. А в 1962 году советское научно-исследовательское судно заметило близ мыса Наварина, северо-восточнее полуострова Камчатки, пасущихся на мелководье, в каких-нибудь ста метрах от борта судна, шесть крупных, темнокожих, необычного вида животных.

Три автора сообщения, опубликованного ими в научно-популярном журнале «Природа», пишут, что на следующий день они еще раз увидели одно из тех странных животных и тщательно описали его внешний вид, и подчеркивают, что и другие люди за последнее время не раз видели подобных животных. И ничего в этом нет невероятного, пишут они, ведь обнаружили же в пятидесятых годах совершенно новый, до тех пор неизвестный вид китов и неизвестный вид морской черепахи. Однако крупный советский зоолог В. Г. Гептнер (ныне покойный), с которым я обсуждал этот вопрос, высказывал сомнение относительно возможности появления стеллеровых коров, считая, что речь тут идет о чем-то вроде лохнесского чудовища… Ведь как-никак прошло уже 194 года с тех пор, как исчезли последние из них.

Но в 1977 году в газете «Камчатский комсомолец», выходящей в Петропавловске-Камчатском, снова появилась заметка на ту же тему. В ней сообщалось, что рыбаки видели морских коров южнее мыса Наварина. Рыбаки заверили директора местного краеведческого музея, что речь идет о животном, которое им никогда прежде не приходилось видеть; это никоим образом не были ни морской котик, ни морской лев.

Каланы весьма общительные животные. Лежа на спине у самой поверхности воды, они нередко затевают друг с другом веселые игры

Описание, которое они давали, полностью соответствовало внешнему виду морской коровы. Когда им показали картинку с ее изображением, они стали наперебой утверждать, что именно такое животное они и видели. Люди эти были очень удивлены, узнав, что это животное уже давно перестало существовать. Но поскольку со времен Степлера никто всерьез не занимался поиском исчезнувшей стеллеровой коровы, то ученые считают, что необходимо в ближайшее время снарядить научно-исследовательское судно, чтобы организовать добросовестной обследование предполагаемых мест ее обитания {3}.

Другое открытие Стеллера — возможно, к счастью описанных им животных — увидело свет только семь лет спустя после смерти исследователя. Речь идет о каланах:

«Калан столь же красивое, сколь веселое, забавное и игривое животное. По натуре каланы очень ласковы и любвеобильны. Тон их шерсти превосходит самый черный бархат. Охотней всего они располагаются целыми семьями — самец со своей самочкой, подростковым молодняком и совсем маленькими сосунками. Самец поглаживает самку своими лапками, а она шутливо его отталкивает. С детишками же она возится, как самая нежная мамаша. Детеныша самка перетаскивает в зубах, однако в воде переворачивается на спину и кладет его себе на живот, придерживая лапами, словно мать, качающая на руках свое дитя. Часто самки принимаются играть с детенышем: они подбрасывают его кверху, словно мячик, сталкивают в воду, чтобы он научился плавать, а когда он устает, снова берут на руки и целуют совсем по-человечьи».

Строго говоря, не Георг Стеллер первым открыл каланов, а один священнослужитель по имени патер Таравал. Он еще в 1737 году описывал, как индейцы у берегов мексиканского полуострова Калифорния охотились на каланов. Однако его сообщение увидело свет лишь в 1757 году, следовательно, четыре года спустя после обстоятельного описания Георга Стеллера.

Команда корабля Беринга сразу же принялась массами убивать доверчивых животных, что в ее бедственном положении и при полуголодном существовании еще можно как-то оправдать. Стеллер пишет:

«Их было такое множество, что поначалу у нас рук не хватало, чтобы всех уложить: стада их буквально покрывали весь берег, поскольку они весьма оседлые животные. Они родились и выросли здесь, на острове. Вначале они не испытывали ни малейшего страха перед человеком, бежали прямиком к огню и не желали уходить, пока не познакомились с нами поближе и после неоднократных потерь от наших рук научились нас избегать: тем не менее нам удалось убить не менее восьмисот, и не будь наш корабль столь маловместительным, мы могли бы взять с собой еще втрое больше шкурок».

Несколько дальше у д-ра Стеллера можно прочесть и такое:

«Я несколько раз старательно отнимал у самок детенышей. Их же самих не трогал. Самки при этом жалобно скулили. Однажды я двух детенышей унес с собой, а их матери бежали за мной следом, словно собачки, и звали их голосами, напоминавшими крик новорожденных младенцев, а поскольку детеныши, услышав зов своих матерей, начали у меня на руках тоже повизгивать, я уселся в снег. Самки подбежали ко мне совсем близко, готовые тут же утащить своих детей, которых я время от времени сажал на снег. По прошествии восьми дней я решил снова отправиться к тому месту, откуда забрал детенышей. Там я обнаружил одну из тех самок. Она была очень печальна и не делала ни малейшей попытки от меня удрать. Тогда я прикончил ее и, сняв шкурку, обнаружил, что от нее остались кожа да кости — так она исхудала. Точно такое же я наблюдал еще много раз».

Описывает Георг Стеллер и то, как каланов следует убивать в воде. Железный или костяной наконечник копья насаживают на папку таким образом, чтобы он сидел неплотно. Когда такой самодельный гарпун всаживают в тело калана, он тотчас же заныривает, но наконечник, на котором сделаны специальные зазубрины, застревает в теле плотно. От него тянется шнур к палке, оставшейся в руках ловца. Как только жертва вынырнет, чтобы вдохнуть воздух, ее подтягивают к лодке и оглушают ударом дубины или весла по голове. Есть и другой способ. Вынырнувшего из воды калана пугают громкими криками. Тогда он быстро исчезает, не набрав в легкие достаточно воздуха. Правда, иногда приходится ждать целых два, а то и три часа, пока жертва полностью вымотается. Во время тумана удается добывать одних лишь самок, прижавших к груди своих детенышей. Потому что когда такая самка вынуждена слишком долго пребывать под водой, то малыш начинает задыхаться и громко пищит. И всегда в таких случаях материнская любовь берет верх над страхом смерти.

А теперь вопрос к нашим дамам: хочется ли вам после всего услышанного носить манто из меха калана? Правда, Екатерина II сразу же заказала себе шубу до самых пят, как только увидела новый, неизвестный до той поры блестящий мех.

Не повезло калану: у него самый густой, самый теплый и непромокаемый мех из всех имеющихся в животном мире. Ведь ему приходится поддерживать постоянную температуру тела 38 градусов е морской воде, температура которой доходит всего до 10 градусов, несмотря на то что у него в отличие от тюленей и китов нет подкожного жирового слоя. От холода и сырости калана защищает лишь густой шерстный покров толщиной 2,5 сантиметра. Поэтому ему приходится тщательно за ним ухаживать: чесать и расчесывать, чтобы меж шерстинок мог свободно проникать воздух.

Из-за своего драгоценного меха калан чуть было не исчез с лица земли. Русские промысловики за одно лишь столетие после обнаружения Степлером каланов добыли их больше миллиона. Не меньше истребляли их и японцы. Это был тогда неслыханно выгодный бизнес — продавать а Европе и на Дальнем Востоке такие шкурки по баснословным ценам. Чтобы закрепить за собой торговлю этими мехами, Россия в 1812 году возвела Форт-Росс на калифорнийском побережье. Деревянную эту крепость американцы сохраняют и по сегодняшний день как исторический памятник.

Но, точно так же как и котиков, каланов становилось все меньше, и встречались они все реже. Поскольку на калифорнийском побережье их вскоре не стало совсем, русские в 1841 году покинули крепость. В то время как в 1820 году в торговлю поступало еще примерно 20 тысяч шкурок, в более поздние годы хищническая эксплуатация привела к тому, что торговля каланьими шкурками стала уже просто нерентабельной. Кончилось все тем, что русский царь в 1867 году продал всю Аляску Соединенным Штатам за 7,2 миллиона долларов {4}. В 1890 году на пушной рынок поступило еще ровно 2400 шкурок, в 1900 году — примерно 580, а в 1910 году только 300. Соответственно подскочили и цены. Если в 1758 году китайцы за каждую шкурку калана платили от 40 до 50 долларов, то в 1885 году на пушном аукционе в Лондоне шкурка оценивалась уже в 362 доллара, в 1903 году — от 440 до 1000, а в 1910 году — даже в 1700 долларов.

Чтобы спасти последних оставшихся в живых каланов, Россия, Англия, США и Япония заключили в 1912 году особое соглашение по Берингову морю, полностью исключающее промысел калана в определенных районах. Но только самих-то каланов к тому времени уже нигде не было видно, и начинало казаться, что они постепенно полностью исчезнут с лица земли, как исчезла стеллерова корова. Так во всяком случае думали тогда все. Ведь исчезли же они на калифорнийском побережье.

Но судьба распорядилась иначе. Советский ученый-Барабаш-Никифоров в тридцатых годах нашего столетия обнаружил у побережья Курильских островов, южнее Камчатки, нескольких каланов. Наблюдая за ними, он заметил удивительные вещи. Так, например, они пользовались орудиями труда! А считалось ведь, что на подобное способны только шимпанзе, орангутаны, галапагосский дятловый вьюрок, австралийские шалашники, африканский стервятник, ну и, разумеется, человек. Дело в том, что рыбы в рационе каланов занимают весьма небольшое место — примерно пятнадцатую его часть. А треть каланьих трапез состоит из моллюсков и ракообразных, которых приходится доставать с морского дна и разыскивать их там с помощью осязательных усов-вибрисс и особо чувствительных передних лап. Порой каланам приходится нырять в поисках корма на шестидесятиметровую глубину, где царит кромешная тьма. Как правило, они остаются под водой около минуты, а при опасности могут продержаться от пяти до восьми минут. Поднявшись на поверхность со своей добычей, чаще всего двустворчатыми моллюсками, носящими название абалоне или «морское ухо», обладающими твердой раковиной, а также с разной другой живностью, каланы поворачиваются на спину и укладывают свои припасы себе на брюшко. А затем камнем, тоже захваченным со дна, принимаются разбивать створки раковин. Когда раковины попадаются особенно твердые, они подкладывают под них еще другой, желательно плоский камень, устроив нечто вроде наковальни и затем уже колотят по ней сверху. Для того чтобы сохранять в холодной воде постоянную температуру тела, калану необходимо съедать за день количество пищи, равное одной четверти собственного веса.

Любимым их блюдом является моллюск абалоне. Удивительные создания эти абалоне: сверху у них жесткая раковина, а снизу большая мускулистая «нога», которой они и прикрепляются крепко-накрепко к подводным скалам. До двадцати раз приходится порой нырять калану, прежде чем ему удастся оторвать абалоне от скалы. Вынырнув на поверхность, он с превеликим трудом раскалывает раковину на своей «каменной наковальне». Но именно пристрастие калана к этим моллюскам может стать для них весьма опасным на калифорнийском побережье, где они в наше время снова стали встречаться. Но об этом несколько позже.

О том, что каланы опять появились возле западного побережья Калифорнии, узнали совершенно случайно, когда приступили к строительству моста через бухту Биксби. Строительные рабочие заметили, что из воды то и дело высовываются и исчезают какие-то маленькие головки. Бухту немедленно объявили заповедной, и специалисты подсчитали, что в ней обитает около 100 каланов. Стали присматриваться и к другим мелким бухтам. Выяснилось, что вдоль всего калифорнийского побережья обитает примерно 300 каланов. А потом началась вторая мировая война, и никто больше не интересовался забавными зверьками. Когда же в 1957 году был проведен их учет с самолета, выяснилось, что каланов стало уже 638. Обитали они среди подводных полей бурых водорослей — своей естественной родной среды.

А теперь о бурых водорослях (ламинариях, фукусах). Только сейчас мы, близорукие люди, поняли, как могли навредить себе тем, что заставили исчезнуть из моря каланов. Дело в том, что в Тихом океане вдоль побережий Калифорнии и Мексики протянулись огромные поля бурых

водорослей. Американская промышленность извлекает из них миллионные прибыли. Побеги водорослей тянутся со дна морского к солнцу, вырастая ежедневно примерно на целых полметра! Настоящих корней у них нет, и удерживают их возле дна особые корнеподобные отростки. Из одной такой опорной точки может произрастать одновременно до ста устремляющихся ввысь побегов. Свое питание эти лентовидные водоросли извлекают, не подобно другим растениям корнями из почвы, а «листьями» из воды. На «листьях» у них образуются пузырьки углекислого газа. Они поднимаются к поверхности, образуя струи, которые поддерживают побеги, достигающие порой шестидесятиметровой длины в вертикальном положении. Среди таких подводных лесов обитает бесчисленное J множество рыб, улиток, моллюсков и крабов — некоторые из них поедают опавшие стебли водорослей.

Ежегодно у берегов Калифорнии добывается 150 тысяч тонн водорослей. Для подводного кошения подобных длинных побегов применяются специальные суда, приспособленные исключительно для этой цели.

Между прочим, каждый из нас так или иначе имеет дело с этим растением. Мы едим его, красим им стены своих домов и смазываем свою кожу.

Потому что из него вырабатываются вещества, входящие в состав мороженого, которое мы все так любим, в эмульсионные красители, в пенистое ~ пиво, мыло, в различные пасты и клей, в корнфлекс, или кукурузные палочки, в соус кетчуп и машинное масло, майонез, в кремы для лица, краски и бумагу.

Суда-косилки скашивают водоросли примерно на глубине одного метра от поверхности и увозят на берег. Когда они через три-четыре месяца возвращаются на те же места, водоросли уже снова подросли.

Одно судно рассчитано примерно на 300 тонн водорослей. Уже по одной величине и оснащению подобных судов можно судить о том, какую огромную ценность для промышленности представляет такой урожай.

Растут они только в холодной и очень прозрачной воде. Если температура воды превысит 18 градусов, они, как правило, отмирают.

Каков же был ужас, когда в начале пятидесятых годов после нескольких подряд жарких летних сезонов и в связи с загрязнением сточными водами зарослям водорослей был нанесен существенный урон! Все пляжи были завалены сорванными и вынесенными на берег кучами водорослей, источающими страшное зловоние. Стали искать причину и выяснили, что подводным лесам вредит сильно размножившийся в загрязненной воде морской еж.

Морской еж — полусферической формы иглокожее, ротовая полость его всегда обращена в сторону дна, тело покрыто костными пластинками, образующими довольно твердый панцирь, оснащенный шипами. В середине его, наверху, находится клоачное отверстие. Обитая в подводном лесу, морские ежи питаются опавшими на дно частями растений. По мере того как подводные заросли приходили в упадок, эти иглокожие начали поедать помимо опавших растений и молодые побеги, мешая правильному подросту. Кроме того, ежи разрушали еще и крепления, которыми растения удерживаются на дне, А с исчезновением подводных лесов исчезли сразу же и лангусты, морские окуни и разные другие рыбы, находившие прежде убежище в его зарослях— немалый удар для рыбного промысла!

Начали с того, что стали опускать на дно добровольцев в специальном снаряжении и с баллонами сжатого воздуха. Опускались по два человека за раз и осматривали дно. Результаты оказались действительно плачевными: кроме морских ежей, на дне ничего не было. Массовые скопления ежей отмечались на поверхности воды специальными буями и флажками. Аквалангисты уничтожали тысячи и тысячи ежей, но успех все равно оставался мизерным. Морские ежи продолжали настойчиво размножаться.

Тогда в дело включились ученые. Если морские ежи уничтожают молодые побеги, а старые не трогают — так размышляли они, — то самое лучшее, что можно придумать, это пересаживать старые растения.

Сказано — сделано. Возле острова Санта-Каталина, далеко от берегов Калифорнии, срезали роскошные побеги водорослей с подводных скал и осторожно упаковывали в мешки. Дневная норма одного ныряльщика — 40 растений. Выискивать следовало только абсолютно взрослые растения, нижние побеги которых уже образовали споры, из них-то впоследствии и вырастают молодые ростки. Такие старые растения привозили в Палос-Вердес — на опытную подводную плантацию по разведению водорослей. Каждый месяц в течение пяти дней туда высаживали по 40 растений. Глубина воды должна была соответствовать той, с которой водоросли были взяты. При большей глубине растения опускаются на дно; на более же мелком месте пузырьки углекислого газа на листьях лопаются.

Но поскольку и на опытной плантации водились морские ежи, решено было применить такой трюк: растения прикрепляли к поплавкам, чтобы они находились вне доступной морским ежам зоны. Поплавки же в свою очередь крепились на прочных цепях, чтобы их не уносило течением. Но постепенно побеги становились все тяжелее, пробковый каркас намокал, и сооружение постепенно опускалось на дно. Однако к этому времени водоросли уже успевали сбросить старые листья, идущие на корм морским ежам. '

Здоровый молодой подводный лес привлекает целые стаи рыб — гарибальдисов и морских окуней, а также скатов и медуз. Здесь и морские анемоны, добывающие себе пропитание в придонных течениях. Животный мир на таких искусственных плантациях постепенно становится все разнообразнее.

И тем не менее все старания были бы обречены на провал, не вернись неожиданная подмога с севера: каланы. Их обычный корм состоит на 60 процентов из морских ежей. Такой калан способен за один раз вытащить на поверхность до десяти и даже больше ежей из морских глубин. Он ложится на спину и укладывает иглокожих себе на брюшко. Затем он начинает вертеть их передними лапами, обламывая им при этом шипы. А потом нижняя часть панциря просто вдавливается внутрь, а мягкое содержимое выскабливается лапами и съедается.

Сколь важным может оказаться всего один какой-нибудь вид животных для сохранения равновесия в природе! Возвращение каланов вызвало всеобщее ликование.

Не ликовали только ловцы моллюсков абалоне, или «морского уха».

Ведь для каланов абалоне— такое же желанное лакомство, как и для людей. В одном только районе Санта-Барбара, на юге штата Калифорния, имеется около двадцати самостоятельных ловцов «морского уха». Они охотятся за моллюсками, опускаясь на глубину до 20 метров с баллонами со сжатым воздухом и отрывают присосавшихся к скалам абалоне. Однако ловцы вынуждены предварительно производить их замеры, потому что ловить и продавать моллюсков, не достигших длины 20 сантиметров. строго запрещено. Мясистая крепкая нога-присос, с помощью которой «морское ухо» удерживается на камне, высоко ценится гурманами в качестве «абалон-штекса». Они платят по 40 долларов за дюжину. Поэтому понятно, что ловцы и продавцы абалоне отнюдь не в восторге от возвращения каланов:

— С тех пор как сюда заявились эти твари, абалоне становится все меньше и меньше! — жалуются они.

Однако они забывают о том, что кроме этого находится все больше людей, желающих заняться ловом абалоне, чтобы заработать себе деньги на жизнь…

К счастью, каланы еще довольно быстро размножаются. Теперь их снова свыше 2 тысяч у калифорнийского побережья и больше 60 тысяч у берегов Аляски, не считая огромного множества у берегов Камчатки. Считается, что численность их увеличивается ежегодно на 5 процентов.

Спаривание у каланов происходит в воде, и парочки кружатся при этом вокруг своей оси, а порой даже совсем уходят под воду. А поскольку спаривание у них происходит независимо от сезона, то и капанье потомство появляется на свет в течение всего года. Беременность длится предположительно от восьми до девяти месяцев. Советский исследователь Барабаш-Никифоров подтверждает в своих сообщениях предположения Георга Стеллера о том, что рожают самки калана на суше, обычно не дальше десяти метров от воды, выбирая себе какое-нибудь защищенное от ветра местечко в песке или снегу. Другие исследователи, ссылаясь на современные наблюдения у американского побережья, утверждают, что роды происходят в воде, причем на поверхности водорослевых полей. Ведь скопление водорослей сильно смягчает и тушит волнение моря. Детеныши появляются на свет зрячими и уже со всеми молочными зубами. Тельце их покрыто густой светло-коричневой шерстью. Весит такой детеныш около полутора килограммов. Мамаша-каланиха, лежа на спине, прижимает свое дитя к груди и постоянно облизывает и чистит его. Если она, находясь на берегу, ненадолго уходит в воду, то оставляет детеныша обычно спящим. Но случается и так, что она хватает его зубами за шиворот и берет с собой в воду. Ныряя за кормом, она оставляет малыша на поверхности. Там он лежит смирно на спинке брюшком кверху. Но иногда ему надоедает ожидание, и тогда он начинает барахтаться, вертится волчком и делает попытки нырнуть.

Опять же в отличие от большинства других млекопитающих самка калана кормит своего детеныша лежа на спине, причем как на суше, так и в воде. Кормит она его дольше года и не расстается порой с подросшим потомством даже тогда, когда у нее появляется уже следующий новорожденный. В момент опасности мать ныряет в воду вместе с детенышем.

Уголок Форт-Росса — крепости, выстроенной русскими в 1812 году в Северной Калифорнии

В 1971 году в результате атомных испытаний, проводимых американцами на алеутском острове Амчитка, погибло 1200 каланов. Спасти удалось совсем немногих. Их сумели заранее отловить и перевезти в другое, безопасное место.

Возле калифорнийского побережья каланы стали снова очень доверчивыми и не уплывают при встрече с человеком. Однако попадающие в воду химические загрязнения портят их мех и приводят к тому, что он делается водопроницаемым. Отравляют им существование и масляные пятна, расползающиеся по поверхности моря из-за все увеличивающегося числа моторных лодок, да и нередко любопытные по натуре животные погибают, попадая под винт какого-нибудь катера.

И тем не менее мы, люди, можем только порадоваться, что они снова с нами, наши каланы!

***

В начале этой главы я упомянул о натуралисте Георге Стеллере, которому мы обязаны первым сообщением о существовании такого животного, как калан. О нем и о времени, в которое он жил, мне хочется рассказать несколько подробнее.

Когда я много лет назад любовался на берегах Калифорнии каланами, а несколько позже готовил о них специальную телевизионную передачу, я все время натыкался на имя и результаты деятельности этого немца, очень рано умершего, от которого до наших дней не дошло даже ни одного портрета— мы не знаем, как он выглядел. Когда он в 1746 году скончался в далеком сибирском городе Тюмени, то православная церковь не разрешила хоронить его на городском кладбище, поскольку он был евангелистом. Пришлось захоронить его на берегу реки Туры, и могилу его украшал огромный камень. Но вскоре река размыла одинокую могилу, так что не осталось и следа… И только семь лет спустя после его смерти его труды были изданы на немецком языке в Петербурге. Потом длительное время их больше не переиздавали. И тем не менее он все равно приобрел большую известность.

Поэтому-то я и решил после пребывания в Сибири и Калифорнии съездить в город, где он родился, а именно в Виндсхайм во Франконии. Однако история начинается не там, а совсем в другом месте.

В XVI веке влияние татаро-монгольского нашествия на земли, расположенные за Уральским хребтом, ослабло, и русские начали проникать все дальше на восток, пока наконец не достигли восточных берегов Азии напротив Аляски. Местные народности были обязаны платить подати мехами, и то же самое должны были делать постепенно стекающиеся в эти богатые пушниной места русские поселенцы. В XVIII и XIX веках Сибирь стала местом, куда ссылали каторжников, которых гнали туда пешком по тракту прикованными цепями к длинному железному шесту.

Итак, русские достигли восточной оконечности Азии, в частности полуострова Камчатка. Но поскольку там произрастало еще слишком мало зерновых культур, то для снабжения администрации и торгового люда приходилось возить продовольственные продукты за тридевять земель на обозах, которые тащились по стране буквально годами. Поэтому правительство всячески обдумывало возможность перевозки туда продуктов морем, прямо из Архангельска. Да к тому же оно стремилось перехватить у англичан и голландцев хотя бы небольшую часть их выгодной торговли с Японией и Китаем. А еще возникал и такой вопрос: представляют ли Азия и североамериканская Аляска единый монолит суши или между ними существует проход по морю?

Царь Петр I (1672–1725), к этому времени уже тяжелобольной, лежал с застывшим, желтым и одутловатым лицом. И тем не менее за пять недель до своей смерти он еще успел издать такой указ:

«Построить на Камчатке два корабля, плыть на них вдоль побережья к северу и проверить, не является ли оно частью американского берега. Кроме того, установить, где именно наше побережье смыкается с американским. Разыскать там первых европейских поселенцев, составить карту и вернуться назад».

Руководителем этой экспедиции уже после смерти царя был назначен датский морской офицер на русской службе Витус Беринг, который к тому времени уже двадцать лет плавал на русских судах. Одних только лошадей понадобилось 663, чтобы дотащить через всю Россию и Сибирь до Охотска на Восточном море все якоря, цепи, вар, паруса, инструменты — словом, все необходимое снаряжение. Уже по дороге туда погибло много людей и скота. Чтобы пересечь саму Камчатку, Беринг конфисковал всех ездовых собак, которых ему только удалось найти на этом большом полуострове. Почти все они по дороге погибли, что вызвало большое волнение среди местного населения — камчадалов.

В этом доме в Бад-Виндсхайме (Франкония), который за 270 лет мало чем изменился, появился на свет Георг В. Стеллер. Его отец был уважаемым в городе человеком — кантором в гимназии и органистом в городской церкви

Отплыв от западного берега Камчатки, Беринг с командой, состоящей из двух офицеров и 41 матроса, отправился на одном из построенных кораблей вдоль побережья к северу, однако повернул назад. На следующее лето погода оказалась неблагоприятной, и Беринг был вынужден уже через три дня вернуться. Тогда он решил плыть на этом же корабле из Охотска в Санкт-Петербург. Его появление в Петербурге вызвало большое разочарование: неужели же он не мог доплыть хотя бы до устья Колымы на северном побережье Сибири? Река эта к тому времени была уже известна. Ведь лишь таким способом он смог бы действительно доказать, что между Сибирью и Аляской сухопутной связи нет.

Витус Беринг был очень подавлен неудачей, но у него оказались добрые друзья и покровители, верившие в него. Они добились того, чтобы ему была поручена вторая экспедиция в то самое море, которое и по сегодняшний день носит его имя. Издержки на оснащение и укомплектование экспедиции людьми были на сей раз значительно большими, чем в первый.

Путь из Петербурга до Охотска по прямой составляет 6 тысяч километров, но ехать приходилось окольными путями. Шоссейных дорог тогда еще не было. Добравшись до какой-нибудь реки, наскоро сооружали большой баркас, чтобы проплыть на нем как можно дальше, а затем вылезали и снова брели пешком до следующей реки. Множество людей не выдерживало тягот мучительного перехода и погибало. Берингу, возглавлявшему второй отряд численностью от 800 до 1000 человек, потребовалось на переход от Петербурга до Камчатки шесть лет, а последний отряд экспедиции прибыл туда еще спустя два года.

Итак, новая экспедиция была оснащена более чем щедро, и, к счастью, на сей раз не поскупились на то, чтобы укомплектовать ее учеными. И аот среди них-то и оказался Георг Вильгельм Стеллер.