Расследованием установлено…

— Отношения были хорошие, пожалуй, дружеские…

— Что породило их?

— Юрий Васильевич заметно отличался от остальных, с ним было интересно — умный, деликатный, начитанный. Словом, интеллигентный человек. Мы обычно в одной группе увольнялись на берег. Он свободно владел английским языком, в отличие от многих предпочитал магазинам музеи и прогулки по городу… Представляете, на валюту покупал цветы! Это удивляло всех…

— Быть может, у него валюты было больше, чем у других?

— Да нет. Дело не в этом…

— Не замечали ли вы в поведении Павлова других странностей?

— По-моему, его поступки странными не назовешь. Они просто выделяли Павлова из многих. Правда, он еще большой фантазер. Я это не сразу поняла, вначале верила каждому его слову. Но порой трудно было поверить всему, что он говорил.

— Например?

— Ну, скажем, тому, что он сделал крупное открытие в науке, которое должно изменить его судьбу. О невероятных встречах чуть ли не с американским президентом где-то на Гавайях. Выдумщик он был изрядный…

— Когда вы в последний раз встречались с Павловым?

— В прошлом году в Москве.

— Он приезжал к вам?

— Да, зашел попрощаться перед рейсом на «Профессоре Зубове». Меня удивил тогда мрачный вид Юрия Васильевича. Он говорил что-то непонятное о своей незадавшейся судьбе, о предопределенности ожидавших его каких-то крупных неприятностей. Мне это показалось ненатуральным, чрезмерным. Я решила, что он просто рисуется, пытается представить себя какой-то мятущейся личностью.

— А вы знаете, где сейчас Павлов?

— Нет. Видимо, в плавании.

— Вы ошибаетесь. Павлов находится в камере следственного изолятора. Он арестован, ему предъявлено обвинение в шпионаже… Теперь вы понимаете, почему мы пригласили вас. Поэтому я спрашиваю: что вы можете еще рассказать о Павлове Юрии Васильевиче? Вынужден напомнить, вы допрашиваетесь в качестве свидетеля и обязаны говорить только правду…

— Боже мой! Павлов и тюрьма, преступление… Простите, но я не думала, что ваши вопросы имели такое значение. Да, виновата, когда вы спросили, была ли у Павлова лишняя валюта, я сказала неправду. После стоянки в Гамбурге, когда мы уже вышли в море, Павлов как-то показал мне пачку банкнот — восемьсот западногерманских марок. Я, конечно, спросила, откуда у него такая сумма, ведь экипажу валюта выдается только в пределах зарплаты. Еще раньше, в разговорах, Павлов давал понять, что плавание на нашем судне для него «ссылка», «опала». По его словам, причина перехода из Морского регистра была в том, что во время поездок за рубеж он подружился с французским ученым. Как я могла понять, все это было связано еще с каким-то открытием Павлова, которое не признали у нас, но вызвавшим большой интерес на Западе.

Юрий Васильевич сказал мне, что в Гамбурге его встречал тот самый французский ученый. Так вот, он и передал ему эти восемьсот марок. Позднее, в Санта-Крус, он показал мне своего иностранного друга. Это било в автобусе, которым мы возвращались на судно из поездки по городу. Француз выглядел весьма импозантно. Я удивилась такой привязанности этого человека к Павлову, ведь для встречи с Юрием Васильевичем он приехал из Европы. На другой день Павлов показал мне письмо, переданное ему другом из Франции. Текст был английский, сама его прочесть я не могла, но Юрий Васильевич перевел письмо. В нем Павлову предлагалась обеспеченная жизнь на Западе, обещалась удачная научная карьера. Вообще-то, про себя я решила, что это либо очередная мистификация со стороны Павлова, либо провокация, которую против него затеял француз. Но вы, наверное, знаете характер Юрия Васильевича… Спорить с ним не имело смысла, да я и не посчитала себя вправе поучать его.

— Что же все-таки ему сказали?

— Я прежде всего потребовала от него вернуть восемьсот марок своему другу. Он согласился и еще в Санта-Крус сказал мне, что деньги вернул.

— Появлялась ли после этого иностранная валюта у Павлова?

— Нет, мне об этом неизвестно… Вы знаете, я еще вот в чем должна признаться. Это было полгода тому назад. Я не хотела, но после настойчивых просьб уступила: приняла от Юрия Васильевича подарок — наручные часики. Как утверждал Павлов, цена им сто долларов, и купил он их на валюту, которую заработал во время плавания.

— Тамара Петровна, рассказывая о Павлове, вы несколько раз упомянули о его чудачествах. А не кажется ли вам, по крайней мере, странным ваше собственное поведение?

— Почему? Что вы имеете в виду?

— Ну как же. Ваш друг…

— Простите, друг — это другое…

— Ну, хорошо, ваш коллега вдруг показывает вам крупную сумму валюты, полученную, по его словам, от какого-то иностранца, который, видите ли, специально «на минутку» приехал в Гамбург, дабы только заключить в объятия своего старого знакомого. Как вы реагируете? Советуете вернуть их: мол, деньги — это нехорошо, они омрачают дружбу. Затем Павлов показывает вам письмо с ясным предложением остаться за границей, то есть бросить все: семью, близких, свою Родину. А ваша реакция? Вы даже сегодня, здесь, на допросе в качестве свидетеля, пытаетесь умолчать об этом. Понимаете ли вы наконец, как выглядит ваше поведение?

— Сейчас понимаю…

6

Пауза длилась недолго. После некоторого раздумья Павлов продолжал:

— Вы правы, с ответами лучше не торопиться. Я скажу правду. После получения в Гамбурге от «пожилого» немца восьмисот марок я не мог жить спокойно. Я вспоминал свое злополучное письмо, настойчивость «пожилого» при обсуждении наших будущих отношений и понял, что становлюсь их платным агентом и попадаю в зависимость от них. Поверьте, эти деньги легли тяжким грузом на мою совесть. Мне было невмоготу и захотелось поделиться этой душевной тяжестью с кем-нибудь.

Таким человеком оказалась Тамара Петровна Комарова, старший научный сотрудник нашей экспедиции. Она — добрый, отзывчивый человек, я испытывал к ней симпатию и решил отчасти довериться ей. «Довериться»— это сильно сказано. Признаться ей во всем я, конечно, не мог, но предвидел, что во время плавания она, будучи в одной со мной группе увольняемых на берег, может случайно увидеть меня с разведчиками. В беседах с Комаровой я «отработал» легенду происхождения крупной суммы иностранной валюты. Я рассказал ей, что на «Профессоре Визе» отбываю «ссылку» за прежние провинности. Вина моя была якобы в том, что во время прежних научных командировок я близко подружился с одним французским физиком, а точнее, с его супругой. Это, мол, и послужило поводом для недоверия ко мне. Из-за него пришлось уйти из Морского регистра.

Я даже назвал ей имя французского ученого, с которым действительно встречался на международных симпозиумах. Я сказал Комаровой, что перед уходом в рейс сумел передать ему весточку о себе, а затем и встретиться с французом в Гамбурге. И там получил от него в подарок восемьсот марок. Эти деньги, как я объяснил Комаровой, «Жан» дал мне, зная о моих материальных затруднениях. Таким образом я пытался закамуфлировать свою встречу с «пожилым» немцем в Гамбурге и то, что деньги получены от него.

Предпринятые мной меры предосторожности оказались не напрасными. Именно в Санта-Крус мне пришлось воспользоваться так удачно придуманной версией. Увидев в автобусе «пожилого» немца и понимая, что его появление здесь не случайно, за этим будет и личная встреча, я решил поступить дерзко и сам сказал Комаровой, что рядом с нами едет тот самый французский ученый, с которым я должен встретиться.

Позднее Комарова могла видеть и нашу вторую встречу с «французским ученым» в магазине.

— Какое письмо или записку от «Жана» вы показывали Комаровой?

— Это была записка на английском языке, которую вместе с деньгами я получил при встрече с «пожилым» в автобусе. В ней говорилось о моем перемещении на Запад. Говорилось о том, что за рубежом я получу все условия для благополучной жизни и широкие возможности для научной работы.

— Как вы отнеслись к этому предложению, и обсуждалось ли оно во время второй встречи в Санта-Крус?

— На прежнем допросе я дал неверные показания о разговоре, который был у меня с немцем во время второй встречи. Об искусственных алмазах речи не было. Был разговор по поводу записки с предложением остаться на Западе. Я не дал тогда окончательного ответа, сказав, что оставить семью я не смогу. Немец заметил, что организация отъезда всей моей семьи дело куда более трудоемкое.

— Почему вы пытались скрыть от следствия факты получения письменного предложения о невозвращении на Родину и разговора об этом с западногерманским разведчиком?

— Мне не хотелось говорить о моем согласии остаться на Западе, тем более что впоследствии подобный вариант был оставлен. К тому же мне не хотелось упоминать о Комаровой.

— После отплытия из Санта-Крус вы сказали Комаровой, что вернули «французскому ученому» восемьсот марок, полученных от него в Гамбурге. Так ли это было в действительности?

— Нет, конечно.

— Как вы поступили с валютой, полученной вами в Гамбурге и Санта-Крус?

— Там же, в Санта-Крус, я потратил большую часть валюты на покупку золотого браслета. Спрятал его в ящике с запасными деталями. Помещение лаборатории таможенниками не досматривалось, я благополучно провез его в Ленинград и подарил своей жене. Оставшуюся валюту мне также удалось провезти в Ленинград. И до следующего рейса я хранил ее дома…

7

— Сегодня, Юрий Васильевич, начнем разговор о вашем втором путешествии. Когда вышел в море «Профессор Зубов»?

— Осенью восемьдесят второго года.

— Вам удалось заранее сообщить представителям спецслужб ФРГ о том, что вы отправляетесь во второй рейс на новом судне?

— Нет. Для меня самого это было неожиданностью…

— И еще вопрос: готовились ли вы специально к встрече с представителями спецслужб в рейсе на научно-исследовательском судне «Профессор Зубов»?

— Если вы под этим подразумеваете подготовку какой-либо информации, то ее у меня тогда не было, никаких заданий между рейсами я не получал. Да и собственной инициативы в этом направлении я не проявлял. Мне казалось, что мои контакты с «пожилым» и его «фирмой» носят поверхностный характер, малозначимы и ни к чему меня не обязывают. Я думал, что они просто подбирают ко мне ключи, присматриваются, и только.

— Вы и сейчас так думаете?

— Тогда, по крайней мере, я думал именно так… Более того, до выхода в следующий рейс я сумел убедить себя, что моя связь с ними отошла в прошлое. Конечно, возможности встретиться с ними я полностью не исключал, но все-таки думал, что мой переход на другое судно их запутает. Все мои иллюзии развеялись в Копенгагене, где была первая стоянка «Профессора Зубова». Едва ли не через десять минут после того, как наша группа сошла на берег, — метрах в десяти — пятнадцати от себя я увидел «пожилого» немца и понял, что ничего не изменилось и встреча неминуема…

— Расскажите о ней подробнее.

— Да, конечно. Наше судно стояло не в порту, а у причальной стенки, буквально в черте города. Неподалеку от места стоянки расположена тамошняя достопримечательность — большущий фонтан, даже каскад фонтанов с фигурной композицией на тему датской легенды — упряжка из трех волов и женщина с плугом. Вот здесь, у фонтана, в первый же день увольнения я и увидел «пожилого». Чашу фонтана огибали две дорожки. По одной из них двигалась наша группа, а напротив — мой злополучный знакомый, одетый в коротко кую куртку. Он был в тирольской шляпе с перышком, на плече у него была небольшая плоская сумка. Никаких знаков он мне не делал, просто пристроился за нами и шел следом в течение полутора-двух часов нашей прогулки. Я разволновался, не мог решить, что же мне делать, и все-таки решил не отрываться от группы. Время от времени я оглядывался на идущего следом «пожилого». На душе у меня было неспокойно, но я не подавал виду, шагая вместе с попутчиками по улицам Копенгагена, где, кстати, был впервые.

Помню, мы зашли в туристическое бюро, где приобрели карту Копенгагена. Затем побывали на площади перед Королевским дворцом, где увидели смену караула. Это было красиво, но у меня не выходил из головы немец. Затем, помню, мы вышли на канал у здания Фондовой биржи. Вот здесь я заметил, что «пожилой» стал подавать мне знаки, показывая рукой на часы. Наверное, ему надоело ходить за мной без толку. Как раз в это время на глаза моим попутчикам попался какой-то магазинчик, и они направились туда. Я решил, что от судьбы не уйти, и сказал своим, что подожду их на улице. Я остался один. Напротив магазинчика прямо на тротуаре стоял лоток с цветами. У цветов мы и сошлись с «пожилым».

Наш разговор продолжался около двадцати минут и шел, как всегда, по-английски. Я уже приучился к разным трюкам и усиленно делал вид, что рассматриваю цветы, хотя спокойствие мое было показным. Первый вопрос немца был: «Что-нибудь случилось?» Я сказал, что ничего не случилось, но что продолжать контакты с ними боюсь, ибо опасаюсь ареста и репрессий со стороны КГБ. «Пожилой» спросил, нет ли у меня конкретных оснований для таких опасений. Я ответил: пока нет, но мне все равно страшно, и долго я не продержусь. Он стал успокаивать меня, уверять, что делает все для обеспечения безопасности наших контактов, что при соблюдении конспирации они не принесут мне вреда. Не знаю, насколько он был силен профессионально, но здесь давил на меня одной только уверенностью в своих силах. Это действовало усыпляюще.

По инерции я хотел довести до конца свою линию и сказал, что хотел бы прервать наши отношения. Но на «пожилого» это не произвело особого впечатления. Он продолжал меня уверять, что оснований для разрыва нет, мне ничего не грозит и наши отношения будут взаимополезны. Он тут же похвалил меня за то, что на прошлой нашей встрече я отказался остаться за границей. Ведь этим, солидно рассуждал он, я затруднил бы отъезд на Запад моей семьи. А разлука с семьей, сказал немец, действовала бы на меня угнетающе. После этого он спросил, не нужны ли мне деньги. Я ответил, что не истратил еще и тех, что получил от него в Гамбурге и Санта-Крус. Пришлось объяснять, что валюту мне нужно обращать в товары, а крупные приобретения трудно скрыть от сослуживцев. «Пожилой» похвалил мою предусмотрительность.

Затем он сказал, что требуется организовать со мной более длительную встречу, нежели те, что были у нас до того. С этой целью он предложил мне какие-то таблетки, вызывающие внешние симптомы тяжелого заболевания. Приняв такую таблетку, я мог рассчитывать на списание с судна на берег в Копенгагене, а здесь меня поместили бы в больницу, где со мной встретятся разведчики ФРГ для обстоятельных бесед. Я отказался брать такие таблетки, хотя по всему было видно, что они при нем имелись.

Отказался я и от предложенного мне фотоаппарата «Минокс» для фотографирования секретных документов. Сослался на то, что в данный момент у меня нет секретных материалов, из-за которых стоило бы рисковать, работая с миниатюрным фотоаппаратом.

В заключение разговора «пожилой» передал мне лист белой плотной бумаги, свернутый пополам. Он сказал, что там вопросы, на которые надо ответить. Мельком взглянув на лист, я понял, что в нем вопросы автобиографического характера, да и сам документ был озаглавлен по-русски: «Анкета». Я согласился выполнить просьбу немца и положил этот бланк в карман.

Вечером того же дня, оставшись один в своей каюте, я внимательно рассмотрел бланк с переданной мне анкетой. Текст ее был отпечатан на машинке почему-то по-русски. Наверное, нужна была точность в ответах. Указывалось, что ответы почему-то желательно записывать печатными буквами. Именно так я и заполнил бланк анкеты.

— Какие вопросы там были?

— Анкета мало чем отличалась от обычных, наших, которые мне не раз приходилось заполнять до этого. Разве только в ней следовало сообщить не только все места моей службы, но и перечислить в хронологическом порядке все города, в которых жил и работал. Несколько вопросов касались моей семьи, интересовал мой домашний адрес, номер телефона, номер машины. Заполнив анкету, я взял ее с собой во второй день увольнения на берег.

Хотя я и предвидел встречу с немецким разведчиком, на этот раз она была для меня все же неожиданной. Дело в том, что на встречу со мной вышел новый человек. Правда, раньше я его видел, но только мельком, когда вместе с «пожилым» он сопровождал меня от гамбургского порта до универмага «Карштадт». Этот второй разведчик был значительно моложе своего коллеги. Он настиг меня у входа в маленький банк, куда я шел, чтобы обменять выданную нам на судне валюту на датские кроны. Он спросил, выполнил ли я их просьбу. Я сразу понял, что речь идет об анкете, достал ее и отдал. Меня удивило, что, получив мою анкету, «молодой» немец тут же достал откуда-то другой похожий лист и демонстративно сравнил его с заполненным мной бланком. Я заглянул в его бумагу и обратил внимание на запись своей фамилии. Там моя фамилия была написана на немецкий лад. Поблагодарив меня на чистом английском языке, «молодой» распрощался со мной. Я не стал заходить в банк и пошел к своим попутчикам. Неожиданно на другой стороне узкой улочки я увидел «пожилого» разведчика. Он стоял с отсутствующим видом и как будто бы не обратил на меня никакого внимания.

Других встреч с западногерманскими разведчиками ни в этот, ни на другой день перед уходом из Копенгагена у меня не было. Уверяю вас, никакой другой информации, кроме анкеты, я им не передавал.

На следующий допрос Павлов явился, готовый продолжить свои показания о плавании на «Профессоре Зубове». Точнее, о стоянках научно-исследовательского судна, о встречах с представителями западногерманских спецслужб. Павлов готов был начать рассказ о той, которая произошла у него в Рио-де-Жанейро.

Но следователь вернулся к его прежним показаниям о стоянке в Копенгагене, о встречах его с западными немцами в датской столице.

— Давайте уточним ваши вчерашние показания, Юрий Васильевич, — сказал Седов, начиная допрос, — вчера вы подробно рассказывали о встрече с «пожилым» немцем у цветочного лотка. Встреча, как вы говорили, продолжалась около двадцати минут. Скажите, неужели все это время было потрачено разведчиком только лишь для того, чтобы убедить вас в безопасности контактов с ним и передать анкету? Вспомните, о чем еще шел разговор?

— Но, по-моему, я передал его весь, полностью.

— Не было ли речи о следующем свидании? Просто встретились, поговорили и разошлись?

— Нет. Я забыл, он предупредил меня, что очередные встречи со мной состоятся в Рио-де-Жанейро и в Монтевидео…

— Откуда он знал, что вы будете там?

— «Пожилой» осведомился у меня о дальнейшем маршруте «Профессора Зубова», и я сообщил ему, когда и куда наше судно будет заходить на стоянки. Теперь припоминаю — немец спросил у меня тогда, не выполняет ли судно, как он выразился, «разведывательные функции». Я ответил, естественно, отрицательно и в подтверждение своих слов предложил ему передать программу рейса судна. По реакции «пожилого» я заметил, что этот документ большого интереса для него не представлял.

— Ну вот, видите, Юрий Васильевич, кое-что, оказывается, было еще. И другие вопросы были, и не только о программе плавания. О чем еще он спрашивал вас?

— По-моему, в ту встречу «пожилой» задал походя несколько вопросов, касающихся моей работы в Регистре, интересовался возможностью возвращения в это учреждение. Это были технические вопросы, они касались деталей. Так же вскользь он задал мне несколько вопросов, касающихся судостроения.

— Почему же вы, Юрий Васильевич, умолчали о них на последнем допросе?

— Видимо, потому, что не придал им значения. К тому же я заявил «пожилому», что над ответами надо подумать. Как я понял, немец согласился со мной и обещал составить письменный вопросник.

— Вы получили его при следующей встрече в Копенгагене?

— Нет, не получал. Как я уже говорил, при второй встрече у входа в банк я передал разведчику, «молодому» немцу, только заполненную мной анкету. Никакой обратной почты я в тот раз не получал. Могу лишь добавить: вопросы о флоте западногерманский разведчик задавал мне в свободной манере, не сверяясь с какими-либо шпаргалками, не путаясь в терминологии. Это свидетельствовало о том, что передо мной специалист по флоту, человек, владеющий материалом.

Следователя, казалось, удовлетворили объяснения Павлова, больше вопросов о встречах с разведчиками в Копенгагене на этот раз он не задавал.

— Хорошо, — сказал он, — продолжим наше путешествие дальше. Что у нас сегодня? Рио-де-Жанейро? Слушаю вас, Юрий Васильевич.

— Я хорошо помню, что наша стоянка в Рио-де-Жанейро имела место в последних числах ноября — начале декабря 1982 года. «Профессор Зубов» стоял на рейде, а уволенных в город доставляли на берег катерами. Перед тем как сойти на берег, я нашел в своей лаборатории пачку чистых белых конвертов размером со стандартный лист бумаги для машинописи.

Эти конверты отличались тем, что изнутри были синими, а на клапане имели надпись «Пермская ф-ка Гознака», Я хорошо запомнил эти конверты потому, что все свои последующие послания для спецслужб закладывал именно в такие конверты…

На этот раз я вложил в конверт подготовленные мной листы с программой рейса нашего судна, которую я обещал «пожилому» немцу на встрече в Копенгагёне. Конверт с программой я захватил с собой, отправляясь в увольнение на берег.

После прогулки по городу мы возвращались в порт, торопясь к отходу катера. Уже в самом начале Рио-Бранко — улицы, ведущей от морского порта, я увидел «молодого» немца, который в Копенгагене забрал мою анкету. Дальше события развивались следующим образом: вместе с попутчиками я стал пересекать Рио-Бранко, остановившись посередине, на «островке безопасности». Разведчик направился туда же за нами. Я встал позади группы, достал из кармана конверт и завел руку с конвертом за спину. Очень быстро я почувствовал, что конверт у меня из рук взяли, а мне вложили в руку что-то узкое и длинное, напоминающее карандаш. Я быстро убрал этот предмет в карман и продолжил путь со своей группой. Оглянувшись, я увидел, что «молодого» немца уже нет рядом…

В своей каюте, оставшись один, я рассмотрел предмет, полученный при встрече на перекрестке. Это был полый контейнер в виде трубки. Материал, из которого он был изготовлен, напоминал пластмассу, был достаточно прочным и упругим. Концы контейнера были незапаянными, и можно было заметить, что внутри него лежит скрученный лист бумаги. Для того чтобы достать его, мне пришлось обрезать контейнер с обеих сторон ножницами. В нем оказался не один, а целых два листка тонкой белой бумаги с текстом на английском языке. Текст документа был напечатан на машинке. Никаких сопроводительных писем в контейнере я не обнаружил, а на тех двух листках перечислялись разнообразные вопросы.

Этот документ произвел на меня сильное впечатление. Я был расстроен и даже растерян…

— Чем же он так взволновал вас?

— Это были первые вопросы, которые прямо говорили, что мои отношения со службами ФРГ приобретают самый серьезный оборот.

— Разве для вас это было неожиданно?

— Нет. Я, конечно, ожидал вопросов технического порядка. Я даже сам предлагал на встрече в Копенгагене задать мне их письменно. Я полагал, что меня будут спрашивать о таких вещах. Я учитывал, что в письме, отправленном в Олесунне, представил себя специалистом по применению атомной энергии на флоте, обладающим возможностями для сбора информации по такой тематике.

— Так что же вас удивило? Разве не за такими именно сведениями и обратились к вам представители западных спецслужб?

— Но я не думал, что так скоро ко мне поступят вопросы такого глубокого и обширного характера.

— А что же вы решили сделать тогда в Рио-де-Жанейро?

— Под влиянием таких сомнений я отказался поначалу от увольнения в город на следующий день.

— Чтобы избежать контактов с немцами?

— Прежде всего поэтому. Никаких подготовительных действий, поверьте, я к встрече с ними не предпринимал. Ответы на заданные мне вопросы не готовил.

— И встречи с ними в Рио-де-Жанейро не было?