Псы над пропастью

— Вы самоуверенны. В эту сторону с нами шел один из бандитов, напавших на вашу группу. Вы его видели. Он тоже считал, что у него отличная подготовка, и даже посматривал на нас свысока. А его пришлось чуть ли не нести. Но его тащили на веревке. Вас же, думаю, придется и на руках нести. Впрочем, вес у вас небольшой…

— Посмотрим… — Людмила Николаевна даже слегка обиделась на такое утверждение. — Когда выходим?

— Немедленно. Практически без остановок на отдых. До самой туристической базы. Только ближе к базе я вынужден буду дать взводу отдохнуть, чтобы вернуть ему боеспособность. Постарайтесь правильно распределить силы. Если будет трудно, скажите мне.

— Мы с группой шли сюда в течение двух суток. А там были все хорошо подготовлены…

— Вы шли не торопясь, как я понимаю. Мы добрались до места за четыре с половиной часа.

— Это невозможно.

— Это уже пройденный путь. А любой пройденный путь следует рассматривать как норму. Обратно мы будем идти, исходя из этой нормы. Вам придется поднапрячься. Если вы отдохнули после своего пребывания на скале, то будем выходить.

— Я готова.

Взвод был готов тем более…

* * *

Конечно, солдатам трудно было после подготовки к бою сразу и резко снова включиться в темповое передвижение по такому сложному горному профилю. Один настрой был, а тут резкая перемена. Но тем и отличается солдатская служба от туристической прогулки, что солдат всегда должен быть готов ко всяческого рода переменам и неожиданностям. Чтобы приучить солдат к этому, еще во время занятий со взводом Ослябя проводил специальные тренировки. Например, обещал взводу марш-бросок на двадцать километров, но через десять километров выводил взвод в поле и заставлял поле переползать, несмотря на то что оно было основательно перепахано, а накануне прошел сильнейший ливень и превратил все поле в непролазную грязь, в которую не рискнет забраться ни один трактор. Но солдаты спецназа тем и отличаются от тракторов, что не должны буксовать в грязи. И они не буксовали, легко заставляя организм переключиться на другой вид деятельности. Так все и произошло на плато. Здесь переключение требовалось особое, потому что начальный путь по прямой тропе с плато был довольно ровным и удобным для быстрого бега. То есть это было идеальное место для сокращения возможного времени прохождения всей дистанции. Солдаты, как и старший лейтенант, знали из практики, хотя никто и никогда не сумел это обосновать теоретически, что обратная дорога всегда бывает короче и преодолевается быстрее дороги до места. Может быть, так психология работала, может быть, еще что-то. Но это работало без сомнения. Тем более что Ослябя воспользовался ровной тропой и сразу задал такой темп, каким даже спортсмены на тренировках не пользуются. Солдаты держались. Строй не растягивался. Только Людмила Николаевна поддерживать этот темп не могла, хотя и старалась. Но даже сама техника бега у нее была женская. Оттопыренные кулаки говорили о том, что она никогда беговыми дисциплинами не занималась. Но в своей выносливости женщина была уверена и старалась дышать ровно. Виктор Юрьевич заметил, что Мараучу Соттаев не смог бы выдержать этот темп даже на том уровне, на котором его выдержала Людмила Николаевна. Если только пустить за спиной бандита-спасателя настоящую бешеную собаку, может быть, Бешеный пес и сумел бы тогда перегнать взвод. Других случаев Ослябя просто не видел.

Пока взвод взбирался на полутораметровые скалы, женщина сумела догнать солдат. Старший лейтенант протянул руки, обещая помочь Людмиле Николаевне, как солдаты помогали один другому.

— Если вы специально солдат так гоните, чтобы меня уязвить, то стараетесь напрасно, — сказала она ровно, без возмущения, но холодно. — Я не отношусь к феминисткам и понимаю, что женский организм в физическом плане проигрывает мужскому.

— Людмила Николаевна, — примирительным тоном произнес Ослябя. — Я сам не любитель показухи и солдат гоню только потому, что хочу максимально сократить время, пока для этого есть возможность. Дальше на отдельных участках нам придется передвигаться бочком, делая по маленькому шагу над пропастью. Потерять время мы можем, а наверстать его нет. На подходах к туристической базе, где дорога тоже ровная, такую скорость поддерживать будет нельзя, потому что неизвестно, когда солдатам предстоит вступить в бой, а вступать в бой с перебивчивым дыханием нежелательно. Потерпите, скоростных участков у нас немного, хотя они тоже будут. Но этот был одним из самых продолжительных.

Она покачала в сомнении головой и ступила ногой в подставленные ей ладони старшего лейтенанта. Он без труда поднял ее и практически забросил на невысокую скалу. И только после этого сам, взявшись руками за край, подпрыгнул и перебросил наверх ноги. Все солдаты уже были на скалах.

— Вперед! Ноги беречь! — прозвучала команда. — Через щели не прыгать. Все, как в прошлый раз. Желательно движение в темпе…

И сам задал темп. Поскольку там, на вершинах скал, держать высокий темп было невозможно, а дальше вообще пришлось идти по острым камням предельно осторожно, Людмила Николаевна держалась поближе к командиру взвода, поскольку именно он помог ей и на скалы взобраться, и там, уже наверху, несколько раз протягивал руку, помогая пройти по сложному участку. Солдаты на женщину внимания не обращали. Даже те, кто участвовал в ее спасении. Хотя законы психологии, как Людмила Николаевна знала, гласили, что человек, который спас другого человека, относится к спасенному обычно лучше и с большей заботливостью, чем сам спасенный к спасителю. Этот закон было трудно объяснить, но, видимо, полученное спасителем чувство удовлетворения было сильнее естественного чувства благодарности спасенного. Хотя и спасатели, и спасенные бывают разными, и не бывает правил без исключений. Однако солдаты свои ощущения никак не проявляли и не рвались помочь женщине. Хотя, может быть, они просто видели, что командир взвода все, что нужно, делает сам, и считали свое вмешательство излишним.

В преодолении трехметровых скальных стен, несколько раз перегораживающих путь, Людмила Николаевна показала свою ловкость и навыки в скалолазании. Конечно, физической силы ей не хватало, и там, где Ослябя или солдаты могли позволить себе просто подтянуться на руках, женщине необходимо было искать опору для ноги. Благо скалы изобиловали трещинами, и мест, куда поставить ногу, было предостаточно.

Выйдя на тропу, Виктор Юрьевич опять взвинтил темп, и так до следующего подъема на трехметровую скалу.

— Вы помните весь путь? — спросила женщина командира взвода. — Завидная у вас память.

— На память не жалуюсь. Но проверять иногда себя следует.

Он вытащил из сумки планшетник, нажатием кнопки вывел его из «спящего» режима и посмотрел на 3D-карту, где сохранялся первоначально проложенный маршрут и толстой стрелкой отмечалось место, где находился сам компьютер. С маршрута старший лейтенант не сбился.

Дальнейший переход не вызвал проблем. Только мешали опять трещины и разломы, которые приходилось обходить. Но общее направление при этом не терялось. Так и вышли к высокой скале, в которую были вбиты альпинистские страховочные крючья. Спускались здесь уже не по крючьям, а просто на веревках. Сверху держат, половина личного состава спускается. Оставшиеся опять делятся на две части, и начинается новый спуск. И так до того момента, когда на скале остались только командир взвода с Людмилой Николаевной. Первой спускалась, естественно, она. А вот самому Ослябе пришлось бы уже или пользоваться крючьями, или пожертвовать одной из веревок взвода. Если бы была веревка большой длины, можно было бы пропустить ее через кольцо верхнего крюка, и спускаться, держа сразу два конца, а потом снизу протянуть один конец и веревку вытащить. Но Виктор Юрьевич выбрал свой путь. Хотя длины веревки у него не хватало для полного спуска, он все же пропустил ее через кольцо, спустился до середины, там потянул веревку на себя, получив упавшим концом чувствительный удар по плечу, потом пропустил веревку через кольцо крюка на середине скалы и спустился до конца. Таким образом, и удобства свои не забыл, и веревку, которая могла еще сгодиться, сохранил.

И опять пошел темповой участок. Но здесь тропа была не такая хорошая, как рядом с плато, изобиловала камнями и ямами, и потому Ослябя уже всем привычную предельную скорость развивать не стал. Хотя кому-то и этот темп показался бы высоким. И так шли без привалов. Остановились только перед скалой с узкой тропой над пропастью.

Виктор Юрьевич посмотрел на часы.

— Мы минут на тридцать опережаем свой же график. А вы говорили — двое суток…

— Мы другим путем шли, — призналась Людмила Николаевна. — Нам сказали, на том маршруте природа интереснее. Правда, про этот маршрут даже не говорили. Его и на карте нет. А здесь, я вижу, и природа не хуже, и интереснее с точки зрения преодоления препятствий. По крайней мере, по категории сложности этот маршрут тянет на мастерский.

— Хуже. Не каждый мастер спорта здесь пройдет. Это специальный маршрут для служебного пользования для особо подготовленных людей, — сказал Ослябя. — И потому сюда не пускают туристов. Маршрут существует только на специальных картах спасательных отрядов и отрядов спецназа. На туристических картах его нет.

— Ваши солдаты имеют квалификацию выше мастерской?

— Возможно. Мы не соревновались с мастерами спорта по горному туризму. А вот в рукопашном бою я сам мастеров спорта побивал. Это не хвастовство. Это аналогия и информация к размышлению. Матюшин! Коля!

Старший сержант встал из-за камня.

— В этот раз идешь первым.

— Есть, идти первым, — замкомвзвода без лишних слов пристегнул страховочную веревку к карабину на своем поясе и двинулся к тропе. Хотя весь взвод уже проходил здесь, все наблюдали за старшим сержантом с напряженным вниманием. Трое солдат держали конец страховочной веревки и аккуратно, понемногу, чтобы не путалась у идущего под ногами и не тянула его в пропасть, стравливали ее. Старший сержант скрылся за поворотом скалы, а через некоторое время подергал за веревку, показывая, что ее уже можно держать выше и с меньшим натяжением. Веревка снова стала перилами. Обычная работа в горных условиях была выполнена — прошел самый опытный, за ним уже с меньшими проблемами и с меньшим риском двинулись другие.

— Идите за мной, — распорядился командир взвода, выходя к тропе. — Дистанция три метра. Главное здесь не торопиться и вниз не смотреть. Страховку к веревке прицепите.

Людмила Николаевна, соглашаясь, кивнула.

Здесь уже и разговора о каком-то темпе не велось. Шаги были короткими и медленными. И предельно аккуратными. Ладони старательно залипали на поверхности скалы, и каждому казалось, что на ладонях у него выросли присоски, наподобие лягушачьих. Старший лейтенант как пошел первым, так, естественно, и завершил путь первым. Он посмотрел на Людмилу Николаевну только тогда, когда почувствовал под ногами твердую почву, на которой свободно можно было поставить две ноги рядом. К его удивлению, женщина как вошла на тропу, так и сошла с нее, сохраняя прежнюю дистанцию, не задержалась в сомнении, не суетилась, а просто шла. Наверное, нервная система у Людмилы Николаевны была крепкой, и именно эта нервная система, которой совсем не свойственна обычная женская истеричность, и позволила ей такое длительное время просидеть на уступе скалы, дожидаясь, когда ее спасут. И опыт туристических походов сказался.

Старший сержант Матюшин крепко держал веревку, которую на другом конце удерживал кто-то из солдат. Смена старшему сержанту пока не требовалась, и Виктор Юрьевич присел на камень, который сначала потрогал ладонью — не холодный ли. Сидеть на холодных камнях старший лейтенант не рисковал, поскольку имел некоторое время назад контузию спины, и она отзывалась на холод острой болью. Камень был большой, плоский и не очень холодный. Людмила Николаевна, которой места вполне хватило, присела рядом и перевела дыхание. Все-таки при прохождении скалы она задерживала дыхание. Может быть, непроизвольно, но это ей, конечно, мешало.

— Устали, Людмила Николаевна? Отдыхайте, пока солдаты переходить будут. Подстелили бы на камень свою куртку. Она у вас теплая, — проявил Ослябя заботливость командира.

— Вы думаете, мой уступ в скале был более теплым, чем этот камень? После сегодняшней ночи все камни, что лежат на солнце, мне кажутся сковородкой.

— Здоровье себе не подорвали?

— Жива осталась. Это главное. А здоровье вернется, если за ним следить. Заболею — буду лечиться. Мне это легко дается. Без врачей, конечно. Сама…

— Организм, наверное, хорошо настроен. У нас в спецназе даже существуют курсы обучения саморегуляции. Вы чем-то подобным пользуетесь?

— Не совсем подобным. У меня другая методика. Дело в том, что любой организм можно настроить соответствующим образом. Хоть на здоровье, хоть на болезнь. Это и есть моя работа — настройка человеческого организма. То, чем так интересуются наши специалисты по оружию. И не только, как вы утверждаете, наши. Мы с группой, которую я возглавляю, даем стабильные практические результаты, хотя российские стационарные академики, несмотря на эти результаты, признавать нашу методику не желают. Сами они ничего показать и сделать, к сожалению, не могут, а тем, кто что-то делает, Академия наук всячески вредит. И при этом академики возмущаются тем, что государство пытается реформировать их структуру. Ее не реформировать следует, а полностью прикрывать и создавать новую академию наук с новыми членами. Из всего состава сегодняшней академии только двадцать процентов являются ценными научными кадрами. Остальные мешают науке. И создают комиссии по «лженауке», чтобы другим палки в колеса вставлять. Отработанная еще в советские времена система. Наука, как считалось, должна соответствовать идеологии материализма. Хотя настоящая наука давно уже согласна с существованием Бога. И многие настоящие ученые — истинно верующие люди.

Старший лейтенант только плечами пожал.

— Я не могу поддерживать вас в этом разговоре, потому что не имею в этой области нужных знаний, — мягко отказался Ослябя от темы. — Хотя меня интересует, как вы можете настроить организм. Мне, как человеку не просто военному, а офицеру спецназа, хотелось бы ознакомиться с вашими методами. Это может, как я понимаю, иметь практическое значение для того, кому приходится воевать. Причины для любопытства у меня очевидные. Вот я смотрю на вас, Людмила Николаевна, и искренне удивляюсь, да и любой человек удивился бы. Вы так долго просидели на этом каменном уступе. Ночью, когда я разговаривал с вами, у вас зубы стучали так, что я боялся за ваш мобильник. Были опасения, что вы его разжуете. Тогда у нас с вами не было бы телефонной связи. Когда я вытащил вас, вы на ногах стоять не могли. Ноги вас, помнится, не держали, и солдаты вынуждены были вас поддерживать. А уже через короткий промежуток времени вы бежали вместе со всеми солдатами моего взвода полная сил и энергии. Это тоже последствия вашей методологии?

— Именно. Это и есть тот практический результат, который академики не хотят замечать. Хотя методология эта не моя, и вы зря мне ее приписываете. Я только один из разработчиков и продолжателей темы. Своей темы, но в продолжение темы, уже апробированной до меня. Саму методологию разработал профессор Гаряев. Слышали про такого ученого? Петр Петрович сумел добиться основных результатов до того, как его перестали подпускать даже к аппаратуре, которую он создал. И теперь он, доктор наук, профессор, вынужден проводить эксперименты дома. Ему много раз предлагали перебраться за границу, предоставляли там хорошие условия. Но он не пожелал. Он пытается принести пользу своей стране.

— А что он сделал? — спросил старший лейтенант. — Где-то я слышал эту фамилию…

— Он научился считывать специальным лазерным устройством информацию о ДНК человека с фотографии и перекладывать ее в звуковой ряд. У каждого человека есть дома детские фотографии. Петр Петрович предпочитает работать с фотографиями совсем маленьких детей, нескольких месяцев от роду. В этом возрасте ДНК еще чистая и представляет собой программу здорового человеческого развития. А потом взрослому больному человеку предлагается слушать программу своей ДНК в качестве звукового ряда. И это настраивает его, возвращает его ДНК, которая тоже умеет, оказывается, слушать, к своей первооснове, и в итоге излечивает серьезно больного человека. Более того, метод Гаряева останавливает старение организма. Если бы вы видели сами Петра Петровича, вы бы не дали ему больше пятидесяти лет. А ему уже за семьдесят. Конечно, омолодиться и стать юным благодаря этому методу нельзя. А вот остановить старение — возможно. Гаряев на себе испытывал свое оборудование. Тогда ему было около пятидесяти. И до сих пор у него сохраняется такой биологический возраст. Он не стареет. Сколько лет вы мне дадите?

Людмила Николаевна посмотрела на старшего лейтенанта с усмешкой.

— Я просто знаю, что вам сорок три года, но выглядите вы женщиной, которой около тридцати. Наверное, даже чуть-чуть меньше тридцати.

— Вот-вот. Мне было двадцать девять, когда я стала прослушивать записи со звучанием своей ДНК. И это как раз тот возраст, на который я сейчас выгляжу. Так же я выглядела в двадцать девять, когда работала вместе с Гаряевым.

— Значит, сейчас вы с ним не работаете?

— Я себе выбрала другую тематику. Которая и заинтересовала, как я понимаю, военных. Хотя я, как человек, долгое время занимавшийся спортом, разрабатывала свою методологию только для восстановления спортсменов после сложных стартов. У меня более практический подход к применению методики Гаряева. Я занимаюсь не излечением больных, вне зависимости от их болезни, а приведением спортсменов к наилучшей спортивной форме. Пока еще не в массовом масштабе, пока только на экспериментальном уровне. Для этого я также снимаю лазером программу ДНК спортсмена, но не с детской фотографии, а уже с фотографии, когда спортсмен находился в своей наилучшей форме. Переношу эти данные в звуковой ряд, спортсмен слушает, и его ДНК в действительности воспринимает ту самую старую программу. Более того, моим собственным достижением является то, что я сумела использовать фотографии других спортсменов, высококлассных спортсменов, для снятия их ДНК-программ, и эти программы получают ранее ничем не примечательные середнячки в спорте. И показывают удивительные результаты. Но здесь есть опасные моменты косвенного влияния. У каждого народа имеется свой менталитет, и этот менталитет тоже находит свое отражение в ДНК каждого представителя этого народа. Так, у нас получилось, что один добрый, в общем-то человек, но спортсмен среднего уровня, после полугодового прослушивания записи известного американского спортсмена превратился в злобное, жадное и расчетливое существо. Стал стопроцентным американцем. И даже его родители заметили перемену. Но при этом сам спортсмен показывал стабильно высокие спортивные результаты, такие, о которых раньше и мечтать не мог. И мне, чтобы вернуть этого человека в его естественное состояние, тоже пришлось работать с детскими фотографиями спортсмена. Процесс был долгим, но удачным.

— Значит, — серьезно произнес Ослябя, — если снять ДНК-программу больного человека и переслать ее здоровому, здорового тоже можно превратить в инвалида?

Людмила Николаевна невесело усмехнулась.

— Признаться, от военного человека я ждала именно этого вопроса.

— Он вам не нравится. Я так понял.

— Я слышу этот вопрос постоянно. Как и Петр Петрович Гаряев, я категорично заявляла и заявляю, что никогда не делала и не буду делать психотронное оружие. Я не уважаю ученых, которые становятся авторами и соавторами проектов, связанных с человеческими смертями. И не хочу, чтобы меня точно так же не уважали. Это вопрос профессиональной этики и обсуждению не подлежит.

— Вы считаете, что я пытаюсь вас уговорить? — откровенно и открыто, с широкой улыбкой засмеялся Виктор Юрьевич. — Вы ошибаетесь, Людмила Николаевна, серьезно ошибаетесь. Но я повторю, в чем состоит мой профессиональный интерес. А он после вашего рассказа уже оформился в конкретные вопросы. Я — офицер спецназа ГРУ. То есть я являюсь человеком, который служит в частях постоянно действующей армии, в частях, которые всегда на боевом положении. И бывают у нас и потери, и ранения. Как командир взвода, за время своей офицерской службы я трижды писал письма матерям погибших солдат. Это неприятно, даю вам слово. И несколько раз писал письма матерям солдат, которые стали инвалидами. Я понимаю, что вернуть к жизни погибших — это прерогатива высших сил, но исцелить серьезно раненых ведь тоже, наверное, возможно. Вот с этой точки зрения ваш метод меня и может интересовать.

— Это, наверное, возможно, — без особого энтузиазма согласилась Людмила Николаевна. — Естественно, у человека не отрастет ампутированная конечность. Но что-то сделать, думаю, можно. Я подумаю. Мы к этому разговору вернемся позже…

Глава восьмая

Солдаты тем временем завершали переход вокруг скалы и один за другим перебирались к своему командиру. Последним, уже не имея веревки в качестве перил, но подцепив ее к поясу в качестве страховки, тропу преодолевал младший сержант Задонский.

— Обошлось без потерь… — проговорила Людмила Николаевна со вздохом облегчения. Она считала такой переход по скале подвигом и не понимала, что для солдат спецназа ГРУ этот подвиг — просто повседневная служба.

— Нам сейчас потери ни к чему. Нам скоро в бой идти, где каждый ствол будет ценен, — просто сказал командир взвода. — Парни ответственность чувствуют. А ответственность иногда бывает сильнее чувства собственного сохранения.

— Чувство собственного сохранения — это безусловный рефлекс всего живого.

— Значит, наука не отводит места подвигу во благо других?

— Отводит. Но при таком подвиге усилием воли ломается сама сущность человека.

— Наверное, вы правы, говоря о том, чтобы закрыть амбразуру грудью. Но ведь скоростное преодоление такого сложного маршрута, бег до изнеможения только ради того, чтобы спасти других, и бой после этого бега — разве это не подвиг? Повседневный, но — подвиг, я считаю.

— Да, после таких суперсложных дистанций — и сразу в бой? — удивилась женщина. — Вы же уже один раз преодолели этот путь, солдаты измотаны. И преодолеваете его снова. А потом еще и в бой, где стреляете не только вы, но и в вас тоже стреляют…

Она говорила раздумчиво. И старший лейтенант Ослябя понял ее.

— Мы с вами об одном и том же думаем, — сказал он. — По крайней мере, я на это надеюсь. Если бы мои мальчишки сейчас имели при себе запись со своей изначальной программой ДНК, они бы смогли перед боем восстановиться и вступить в него с полными силами. А там, на базе, более ста человек — туристы, безоружные гражданские лица, которых бандиты могут взять в заложники. И многих могут убить. И мы должны спешить туда, чтобы освободить заложников и уничтожить бандитов. И должны вступать в бой уставшие, изнеможенные. Хорошо хоть живые. Но кто, кроме нас, сможет сейчас помочь заложникам? В районе силовиков слишком мало, и они не имеют специальной подготовки. И хотя их перебрасывают к месту автотранспортом, даже если они успеют добраться вовремя, толку от них будет мало. Бандиты их просто перебьют. А подготовленные войска прилететь не могут. Погода, как говорят, не позволяет. Туман в районе Нальчика…

— Да, соглашусь, я думала об этом. Только записи с собой носить не обязательно. Программа ДНК, проникнув в организм, будет там работать. Она станет новой программой ДНК каждого. Как я быстро восстановилась после своего вынужденного сидения на уступе, так и они смогли бы быстро восстанавливаться. Но ведь тогда…

— Что — «тогда»?

— Тогда ваши солдаты станут совершенным оружием для убийства. Они будут уже не солдатами. Они будут оружием. И очень совершенным, очень опасным.

— Они будут спасителями тех людей, которых захватили в заложники бандиты. Захватили уже или намереваются захватить. Спасители и оружие для убийства — это разные вещи.

— А кто сможет дать гарантию исключительно такого применения солдат? Это невозможно. Внимать заверениям наших правителей — это равноценно тому, что верить синоптикам. Нет, невозможно…

— К сожалению, подобное, скорее всего, невозможно, — согласился старший лейтенант. — Но нам пора идти дальше. Вы готовы? Нам опять предстоит покорить скоростной участок местности.

— Я восстановилась…

* * *

И снова бег, перемежающийся с быстрым шагом.

То, что Людмила Николаевна восстановила силы, было понятно сразу. Темп старший лейтенант Ослябя дал не самый высокий, хотя он и показался бы высоким солдатам других родов войск. Но для спецназа ГРУ этот темп не был утомительным. Солдаты с ним справлялись. Справлялась, к некоторому удивлению Осляби, и Людмила Николаевна. Бежала ровно, дышала хорошо. Хотя хватило ее только на половину дистанции. Должно быть, у нее просто от природы не было тех сил, что у солдат. Ведь в спецназ ГРУ берут тоже не каждого. И не проходила она той ежедневной изнуряющей подготовки, после которой боевая нагрузка порой кажется незначительной.

Виктору Юрьевичу позвонил комбат.

— Старший лейтенант Ослябя. Слушаю вас, товарищ подполковник.

— Хорошо идешь, Виктор Юрьевич. Мне со спутника докладывают о твоем передвижении. Мальчишек своих не загоняешь?

— Берегу, товарищ подполковник. Предполагаю, что им скоро в бой вступать, потому стараюсь, чтобы не сильно устали.

— Просьбу твою старший прапорщик Чолахов выполнит. Даже две просьбы. Он сидит за мониторами. Как только появятся бандиты, сразу блокирует всю систему видеокамер. Просто, говорит, один шнур вырвет с корнем, и выбросит подальше, чтобы найти не смогли. А в их условиях, если вырвано с корнем, не сразу можно отремонтировать. И сам Шахмырза стороной выйдет к воротам, чтобы тебя встретить. Говорит, что знает на базе каждую лисью нору. Берется провести.

— Что там с туристами?

— Несколько туристов пытались прорваться по дороге на автобусе. Нарвались на встречный грузовик с бандитами. Те их обстреляли, троих убили, заставили водителя повернуть в обратную сторону. Сейчас возвращаются. Уже рядом с турбазой находятся. Сам эмир Харунов подходит с другой стороны. Рассчитывают встретиться у ворот. Из остальных туристов удалось вывести на боковой маршрут группу около тридцати человек. Но там маршрут короткий и тупиковый. Если Харунов пошлет по этому маршруту людей, убежавших вернут в течение сорока минут.

— А что защитники? Я не из любопытства спрашиваю. Я планирую туда проникнуть, и хотелось бы знать диспозицию. Хоть какое-то сопротивление будет организовано?

— Я понимаю. Но ты их тоже пойми. Нет у них достаточных сил для сопротивления. Однако, как я понял, уступать тоже не хотят. Капитан Тотуркулов и майор Хаджимырзаев заняли позицию на чердаке одного из административных зданий и там забаррикадировались. С ними трое полицейских из местной охраны. Из оружия имеют только пистолеты, три гранаты и два охотничьих ружья с большим запасом патронов с картечью. Если Харунов грамотный командир, он сразу подавит их сопротивление обстрелом с разных сторон и захватит чердак. А сомневаться в грамотности эмира у нас причин нет. У него богатый опыт боев в Сирии. Но ему, если в него не будут стрелять, возможно, хватит и тех заложников, кто остался на самой турбазе. Инструкторы посчитали боковой маршрут неперспективным для спасения. При этом часть туристов просто разбежалась по окрестным склонам и прячется в кустах. Но там и кустов мало, и кусты не густые. Несколько пулеметных очередей заставят всех вернуться. Если только кто-то слишком уж далеко забрел, может, и переночует в горах. Но меня удивляет поведение большинства туристов. Большинство считает, что никакого захвата заложников не произойдет. Думают, что Харунов двинет мимо на ближайший поселок. Не слишком перепуганы. Обыкновенное чувство всех людей, впрочем. Это там где-то и с кем-то нечто страшное происходит. С нами-то точно подобное не произойдет… Хотя, как говорят, есть и паникеры…

— А больше Харунову идти некуда? — спросил Виктор Юрьевич.

— Зачем бы тогда двигались в сторону базы бандиты на грузовике? Они уже миновали последний поворот к ближайшему поселку. Впереди только туристическая база, а дальше — горы. Они не туристы, чтобы по горам лазить, и там никакой добычи не найдут.

— Моя информация о вертолете из Пятигорска прошла? Были новые звонки Харунову?

В трубку слышно было, как комбат кому-то задал вопрос, потом сообщил:

— Трудно сказать. Звонки были. Целых три. Но опять с новых мобильников. Использованы телефоны всех задержанных спасателей. И еще какие-то мобильники. Неизвестно чьи. Сейчас ФСБ проверяет их обладателей. О чем говорили, мы не знаем. Нет у нас такой информации. Вероятно, иностранные операторы сотовой связи. Мы не можем их прослушивать. Но это все второстепенные вопросы. У нас есть и более насущные. Самое главное… Ты когда предполагаешь начать, Виктор Юрьевич? Засветло не успеешь?

— Извините, товарищ подполковник, у меня другие планы. Я для того и темп сбросил, чтобы подойти в темноте. Изначально я хотел попытаться догнать Харунова. Надеялся на свою скорость. Думал атаковать его на подходах к турбазе. Прямо на марше. Обычно это бывает неожиданным и сразу приносит успех. Но потом подсчитал время, понял, что никак не успеваю, только взвод загоняю до изнеможения, и темп сбросил, чтобы в хорошей форме подвести солдат к бою.

— Правильное, я считаю, решение. Как там Людмила Николаевна?

— Держится молодцом, — Виктор Юрьевич косо посмотрел на спутницу. — Восстанавливаемость организма у нее великолепная. Даже завидно. Не знаю вот только, куда ее пристроить на время операции по освобождению заложников. Но это не проблема. Оставлю с ней пару человек, пусть где-нибудь дыхание переводят. Может, солдаты окоп выкопают, а то ветер поднимается.

Ветер в самом деле начал дуть холодный, затяжной, и дул он прямо в лицо. А когда лицо покрыто потом, это не слишком приятно. Особенно холодит лоб, и начинается головная боль, впоследствии возможны и эксцессы. Впрочем, взводу скоро предстояло повернуть в сторону, тогда ветер будет дуть сбоку. Это легче переносить.

— Постарайся не допустить женщину в места, где стреляют. Она руководством рассматривается как ценный для государства человек. На мой взгляд, таких людей должно ФСО охранять, а не спецназ ГРУ. По крайней мере, в советские времена, говорят, именно так было. С ними, я слышал, Девятое Главное Управление КГБ работало. Хотя я не в курсе всех тонкостей. Я в советские времена только курсантом был. Береги ее. Если ради этой женщины из Сирии пригнали отряд боевиков, она человек серьезный.