Израильская литература в калейдоскопе (сборник)

Это заявление было не совсем точным, и Сарит выполнила поручение, будучи неравнодушной и разделяя радость успехов со своей подопечной, всегда готовая, когда потребуется, прийти на помощь.

Рина подружилась с компьютером, продолжала писать и снова встала на путь творчества. Кто сказал, что современный мир принадлежит только молодым?

Нелли

Снежные сугробы, достигавшие метровой высоты, замедляли шаги Нелли наверху холма. На улице властвовал леденящий холод. «Даже для холодной заснеженной Канады это уж слишком», – думала Нелли, пробираясь к «большому дому», как его все называли. Приблизившись к нему, она побежала и, наконец, вздохнула с облегчением.

Дом, на самом деле, был большим. На нижнем этаже находился огромный конференц-зал, а вокруг него – маленькие комнаты для групповых занятий. В подвальном этаже располагался тренажерный зал, в изобилии оснащенный самыми современными тренажерами, и просторное помещение для занятий разнообразным творчеством.

Нелли всегда сожалела, что у нее нет никаких способностей к искусству, и завидовала людям, погруженным в творческую работу.

«Почему все смотрят на меня? – удивлялась она. – Неужели я такая странная?»

Она всегда чувствовала свое отличие, но не могла понять, в чем дело.

– Привет, Нелли, – окликнула ее Сэнди, социальный работник, молодая и приятная женщина. – Я боялась, что ты уже не придешь сегодня из-за плохой погоды. Почему ты не подождала подвозку?

– Совсем забыла, – ответила Нелли. – Неужели я пропущу встречу из-за небольшого морозца? Нет и нет, трижды нет.

Сэнди, девушка, приехавшая из Израиля, была преданной и неравнодушной, производила впечатление выросшей в заботливой семье и взяла на себя проблему вовлечения душевнобольных людей в жизнь общины.

– Хорошо, что ты пришла, – сказала она Нелли.

Ежедневные встречи с ней помогали Нелли отвлекаться от чувства одиночества и ощущения своей странности. «Что так отличает меня от других?» – удивлялась она снова и снова.

* * *

Нелли была поздним ребенком у родителей, которые уже потеряли надежду привести дитя в этот мир. На первый взгляд в доме должна была поселиться огромная радость, но супружеская пара Марковичей уже не в состоянии была дать маленькой девочке то, в чем она на самом деле нуждалась – немного заботы и море любви.

Мать Нелли исчезала на продолжительные промежутки времени, и Нелли никогда не знала настоящей причины этих исчезновений.

– Где мама? – спрашивала она отца. – Хочу к маме.

– Мама уехала в Монреаль, – нетерпеливо отвечал отец до тех пор, пока она не перестала спрашивать.

Таким образом фактически оказалось, что Нелли как будто бы сама себя растила и заполняла часы одиночества игрой воображения.

Когда мать возвращалась домой, ей было трудно наладить связь с дочерью, а когда Нелли прижималась к ней, мать в нерешительности касалась ее волос. Спустя короткое время мать снова исчезала, и так продолжалось, пока однажды дом не заполнился разными людьми, а отец все время проводил на низенькой табуретке. Люди шептались с ним и бормотали, глядя на Нелли, слова, которых она не понимала. В конце концов одна знакомая их семьи сказала ей:

– Нелли, знаешь, мама больше не вернется. Она сейчас на небе.

Нелли, не очень-то уловившая смысл слов, привычно промолчала.

Лишь повзрослев, Нелли узнала, что все исчезновения матери в действительности были многократно повторяющейся госпитализацией и что мать была душевнобольной.

По прошествии лет, когда умер и отец, ничего не изменилось в ее изолированной от общества жизни. Она продолжала заботиться о себе самостоятельно, а ее молчаливость только закрепилась

Теперь Нелли стала девушкой, и в ресторане напротив дома, где жила Нелли, желая поддержать ее, предложили работать у них на кухне. Никому не пришло в голову предложить ей работу в качестве официантки, так как ее молчаливость и странное поведение не способствовали общительности.

На работу в кухне Нелли приходила ежедневно, за исключением дней, когда ее одолевала депрессия и утром она не в состоянии была подняться с постели.

В обычные дни Нелли проявила себя прилежной, преданной и, главное, спокойной работницей.

Владелец дома, добрая душа, обеспечивал поденной работой случайных путников и странников, желающих поработать день-два. Как правило, он прилично оплачивал их почасовой труд, и они сами решали, когда им было пора пуститься в дорогу.

Так случилось, что Грег, один из работников, выполнявший свою работу уже в течение почти целой недели, и Нелли понравились друг другу, и их знакомство быстро привело к более близким отношениям. Никто из них не задумывался о будущем, оба хотели воспользоваться своей молодостью, чтобы совладать с одиночеством. В конце той недели они без лишних сантиментов расстались, и Грег отправился в путь.

Нелли ничего не знала о признаках беременности, и только когда хозяйка ресторана объяснила ей, почему у нее распухает живот, осознала новость и нисколько не огорчилась.

Выйдя из больницы с ребенком на руках, она не была озабочена и в глубине души даже радовалась, что больше не испытает одиночества. Так как ее отец считался состоятельным человеком, сослуживцы не вмешивались, никто не нашел нужным проинструктировать молодую мать, как ухаживать за грудным младенцем.

Нелли делала все насколько могла хорошо, купила одежду, старательно кормила девочку грудью и, чтобы оберегать ее, спала на кровати вместе с ней. Материнство явилось глубоким переживанием для нее, и она испытывала огромную радость при виде каждой улыбки на лице малышки.

Ранним утром, когда Нелли вставала, чтобы пойти на работу, она оставляла бутылочку с молоком и просила соседку прислушиваться, не плачет ли малышка. Ночью она с нежностью ласкала ее.

Когда владелец ресторана сказал, что двое полицейских разыскивают ее, она не могла понять причины. Полицейских вызвала соседка, когда зашла проведать ребенка.

Девочка не дышала, смерть настигла ее в колыбели. Мир, который, казалось, только начал поворачиваться к Нелли лицом, снова рухнул. Лишь теперь городской совет взял на себя заботу о несчастной женщине.

Она была госпитализирована на продолжительный срок и выписалась, только пообещав, что будет постоянно принимать прописанные ей лекарства. Однако Нелли не была достаточно внимательна, забывала о предписаниях и поэтому снова оказалась в больнице. Там ей стало ясно, что она больна и что лишь в случае, если она сама будет следить за собой, как положено, у нее будет шанс выздороветь.

* * *

После вторичной госпитализации к Нелли домой пришла Сэнди.

– Приглашаю тебя в «большой дом». У нас ты сможешь встречаться с разными людьми, здоровыми и больными, и участвовать в общественной жизни.

– Смеешься надо мной, – с сомнением проговорила Нелли в ответ, однако молодая женщина сразу же понравилась ей.

– Нет, вовсе нет. Единственное условие – чтобы ты аккуратно принимала все лекарства, которые тебе выписал врач. Мне кажется, ты чувствуешь себя уже лучше.

– Верно. Я рада, что ты пришла навестить меня, но не знаю, приду ли в «большой дом». Там, наверняка, все будут смотреть на меня, а я не люблю, чтобы на меня глазели.

– Обычно люди смотрят на любого нового человека, появляющегося среди них. Ты тоже можешь смотреть на них.

При первом посещении она вела себя очень робко. Сэнди встретила ее с характерным для нее радушием и устроила ей ознакомительную экскурсию по всему дому.

Во время последующих встреч Нелли чувствовала себя увереннее, но не переставала спрашивать и себя, и Сэнди: «Почему продолжают смотреть на меня, разве смотрят так же на больных диабетом? Или на сердечников? Все принимают лекарства и зависят от них, как и я, но никто не глазеет на них так, как на меня.»

– Пойдем, я познакомлю тебя с руководителями наших кружков, – предложила Сэнди, и они переходили из комнаты в комнату. Когда они зашли в помещение, где проводились занятия живописью, Нелли проявила большой интерес.

– Жалко, что у меня нет способностей к рисованию, – посетовала она.

– А ты попробуй! – в один голос воскликнули Сэнди и преподавательница.

Нелли охватило волнение, какого она никогда прежде не испытывала.

Дни и целые годы были стерты из ее памяти, как будто их и не было, вытесненные новыми переживаниями. «Я способна творить, как другие, и теперь все смотрят на меня не из-за того, что я больна, а потому что я художница», – думала Нелли.

Она хранила свои картины в большой папке, отказываясь продавать их, так как ей было тяжело расстаться с ними:

– Картины – словно мои дети, – сказала она Сэнди, смеясь.

Яир Лапид (Из книги «Стоим в шеренге»)

(От переводчика:

Когда я читала книгу Яира Лапида, я, естественно, не знала, что в 2013 году, Яир Лапид организует новую партию «Еш атид» (то есть в переводе с иврита «Есть будущее»), возглавит ее и, тем более, что новая партия по количеству отданных за нее голосов совершенно неожиданно займет второе место. Книга мне понравилась, правда, мне показалось, что по стилю она напоминает рассказы Эфраима Кишона: большинство рассказов искрится такого же рода юмором и излагается в похожей манере. «День Катастрофы» считаю очень сильным рассказом, в котором показано, как живут люди, пострадавшие в Холокосте, оставшиеся в живых, но по сути они уже по ту сторону жизни.)

День катастрофы (бабушки Катрины)

Бабушка Катрина учила игре в бридж. Один или два раза в неделю к ней приходили такие же, как она, женщины, одетые в платья со складками на бедрах и украшенные белыми жемчужинами, накрывали круглый стол зеленой тканью (он все еще стоит у моих родителей в салоне) и играли. Через час она шла на кухню и возвращалась с кувшином чая. Кувшин был сделан из тонкого немецкого фарфора Розенталя. Бабушка ставила сахарницу с рафинадом, молочник, серебряное ситечко, заполненное листьями чая “English breakfast”, потому что англичане ведь знают толк в чае. Они пили не торопясь, а играли еще медленнее. Я помню возгласы из другой комнаты “Север – две взятки, юг – пас” и звуки смеха вперемежку с невозможной смесью иврита, немецкого и венгерского. Снаружи, за прозрачными, кружевными занавесками с обычной нервозностью жило государство Израиль. Ее единственный сын стал журналистом, внуки, к ее ужасу, сновали загорелые, как крестьяне, и обутые в сандалии без носков.

Она, бабушка Катрина, была типичной представительницей буржуазии центральной Европы. Красивая блондинка, родившаяся в родовитой семье из Будапешта, вышла замуж за умного провинциального адвоката и никогда не давала ему забыть о своем происхождении и о том, что приехала из большого города. У них была просторная вилла с ухоженным двором, и каждое утро она устраивала с поварихой детальное обсуждение меню на ужин. Летом они ездили в Карлсбад, чтобы похудеть, зимой вешали в кладовке колбасу, чтобы сэкономить на поездке на рынок. Все ее будущее было расписано, включая платье, которое она наденет на свадьбу маленького Томислава, и в какой степени она будет ненавидеть невестку, естественно, из Будапешта. И тогда пришла война.

Гестаповцы забрали моего дедушку среди первых. Бабушка, голодная и напуганная, а главное, ошеломленная, большую часть военного времени провела в подвалах гетто. Потом пришли коммунисты, которые, с ее точки зрения, были не намного лучше, и в 1948 году при первой же возможности она поднялась на борт судна, отправлявшегося на Ближний Восток. Она не была убежденной сионисткой, но на этом этапе своей жизни хотя бы уже знала, когда нужно бежать. Согласно военной статистике, она была среди счастливчиков. Нацисты не убили ее, они только забрали у нее жизнь. Мы всегда говорим о шести миллионах, но никто не упоминает другие миллионы. Тех, что спаслись, но их мир – единственный мир, что они знали – разбился вдребезги. Всю ее жизнь бабушку учили лишь одному: вести себя красиво. Подавать чай в определенной посуде, продолжать улыбаться на концерте и тогда, когда глаза закрываются, играть в бридж. Она не получила даже намека на то, что положение вещей может измениться. Культурные люди объяснили ей (и она поверила), что они не убивают друг друга без причины.

Она ошиблась. Культурные люди убивают один другого каждый день. Когда она поняла свою ошибку, она задвинула прозрачные занавески и жила всю оставшуюся жизнь, делая вид, что ничего не изменилось. Она умерла от рака через тридцать лет после войны, но это не меняет факта, что ее жизнь закончилась тогда, во время войны. То что случилось потом, было только отсрочкой приговора.

Отдельные комнаты

Обнаруживается следующая закономерность: мужчины не любят менять квартиру. Действительно, если бы это зависело от мужчин, все человечество жило бы в квартирах из полутора комнат на улице Заменхоф и делало постирушки у родителей. Мужчины по своей природе предпочитают оставаться на том самом месте, куда их поместили. Если, например, компания мужчин решает установить мангал в определенной точке горного склона и через пять минут по радио сообщают, что сильнейший ураган грозит подойти к этому склону, они поглядят друг на друга, повернутся к шампурам и, внимательно оглядев, перевернут их. Если бы там присутствовали женщины, они бы тотчас стали собирать все в пакетики и перенесли бы мангалы в ближайший торговый центр, но это лишь доказывает, что они нервозны по своей натуре. Мужчины предпочитают делать то, в чем они сильнее всего: ждать и смотреть, что произойдет.

Вся история еврейского народа, кстати, является совершенным тому доказательством. Еврейский народ, как известно, был изгнан из своей страны и своей родины Навуходоноссором, царем Вавилона, в 586 году до новой эры. Менее, чем через 50 лет после этого над регионом властвовал Кир II – персидский царь, обнародовавший известное “Послание Кира”, в котором разрешил евреям возвратиться на родину. Жена еврея, надо полагать, разбудила его в тот день раньше обычного.

– Вставай! – трясла она его. – Кир говорит, что можно возвращаться в Израиль.

– Зачем? – удивился он – Чем нам плохо здесь? Ты знаешь, сколько времени у меня ушло, чтобы поднять этот диван на второй этаж?

В результате изгнание продолжалось две тысячи совершенно лишних лет и, надо полагать, продолжалось бы до сегодняшнего дня, если бы жена Герцля не докучала ему все время тем, что она хочет переехать.

Насколько можно было сделать вывод из приведенного выше описания, идея переезда на другую квартиру не принадлежала мне. Действительно, шанс, что мне придет в голову такая мысль, равен шансу, что я по собственной инициативе предложу поменять кухню (“это потрясающий шайш [14] !”) или поехать покупать обувь. Единственная причина, по которой я не возражал, – это, что меня никто не спрашивал. Примерно месяц назад пришел агент по перевозке, погрузил мою жизнь на свой грузовик, затем выгрузил ее в новом доме, поскольку он приводит в действие закон сообщающихся сосудов применительно к квартирам.

Вышеупомянутый закон есть закон, чисто математическая версия которого выражается уравнением a-b=a+b или словами: если ты возьмешь все вещи, имеющиеся у тебя в доме, выбросишь половину из них во время упаковки и перевезешь оставшиеся в гораздо более просторный дом, там будет тесно точно в той же мере!

Первая ночь в новом доме началась как раз нормально. Когда мы закончили распаковывать первые ящики, время уже близилось к полночи, так что мы рухнули на кровать и заснули на целых шесть минут. На седьмой минуте пришла Яэли, втиснулась между нами и попросила бутылочку. Несмотря на усталость, жена вскочила с кровати, как будто ее лягнул наш футболист Равиво.

– Ни в коем случае, – постановила она. – У нее теперь есть своя комната, и я против того, чтобы она спала с нами.

Она подняла малышку, отвела ее назад, в ее комнату и прилегла возле нее, чтобы та быстрее заснула. Как и следовало ожидать, утром я обнаружил там обеих. Я смотрел на них и не мог сдержать улыбки. Стало очевидно вдруг, как они похожи: тот же рот, те же глаза, те же милые ушки, одинаково безмерная неприязнь ко мне, когда я их разбудил.

На следующий день вечером жена, чтобы она была здорова, провела со мной тактическую беседу.

– У нас нет выбора, – сообщила она. – Я вынуждена спать с девочкой, пока она не привыкнет к своей комнате. Если даже это займет несколько недель, с учетом дальней перспективы это стоит сделать.

Сказать по правде, я почувствовал легкую досаду. Супружеской жизни присущи определенные аспекты, которые мне как раз нравятся, и большинство из них имеет место быть в спальне (один раз в кухне, но это было в 92-м году). С другой стороны, кто я такой, чтобы спорить с дальней перспективой. В ту ночь мы уже успели посмотреть вместе две части из “Белого дома”, которые я переписал на кассету, и около 12 часов жена, поцеловав меня, ушла в комнату девочки. Немного удрученный, я забрался в кровать, которая вдруг показалась мне большей, чем всегда. Чтобы скрасить одиночество, я включил телевизор. Показывали матч Ливерпуль – Эвертон. Я взял подушку жены, подсунул под свою и увеличил громкость. Параллельно с этим я почувствовал легкий голод, принес себе миску черных семечек и принялся за них. По прошествии 20 минут мне стало так жарко (счет был 2:1 в пользу Ливерпуля), что пришлось включить кондиционер. В два часа ночи я огляделся. В кровати было полно шелухи от семечек, в воздухе царил арктический холод, а я смотрел футбол. Вывод неудержимо рвался наружу: либо я на сборах, либо в раю.

В течение месяца, прошедшего с тех пор, положение непрерывно улучшалось. Вопреки ожиданиям отдельные комнаты неузнаваемо упрочили наш брак. У нас даже возникла забавная традиция, когда супруга делает вид, будто засыпает с девочкой, а по прошествии некоторого времени прокрадывается ко мне на романтическое свидание и посреди ночи босиком на цыпочках возвращается. Когда она уходит, я включаю свет и сажусь за газету. Потом я засыпаю в трусах перед телевизором. Да, вначале было трудно привыкнуть к этому, но через десять секунд я уже осваивался. Большинство мужчин, как известно, проводят свои первые двадцать с лишним лет в кроватях с сандвичами и порнографическими каналами на немецком языке. Затем они женятся и обнаруживают, что рядом с ними лежит некое измученное существо в тренировочном костюме (с научной точки зрения, женщины мерзнут больше, чем мужчины. Это связано с тем фактом, что кровяное давление у них ниже, а носки красивее), которое просыпается каждый раз, когда ты делаешь какое-нибудь резкое движение, например, перелистываешь страницы или дышишь. Единственная проблема в том, что проснувшись вчера раньше, чем обычно, я нашел жену около себя.

Яэли все время крутится во сне, – сказала она.

Совершеннолетие (бар-мицва) (Посвящается Йоаву, моему сыну, которому на этой неделе исполнилось 13 лет)

10 заповедей “сделай!” на 10 ближайших лет.

1. Займись один раз настоящим физическим трудом хотя бы в течение месяца. В двадцать первом веке более 80% населения будет работать в офисах с кондиционерами. В этом, понятно, нет ничего плохого. Твой отец тоже, как ты, наверняка, заметил, не совсем подковывает лошадей, однако каждый человек должен хотя бы раз попробовать вкус своего пота. И тогда, сделав это, если ты увидишь безработных, сжигающих покрышки в Иерухаме, ты подумаешь о них, не как о статистических данных, а как о людях.

2. Сделай что-нибудь, не важно что, совершенно противоречащее мнению твоих друзей. Я не знаю, в каких обстоятельствах это произойдет, но придет день, и ты почувствуешь глубоко внутри себя, что они ошибаются, а ты прав. В этот день не уступай, стой на своем. К своему удивлению, ты обнаружишь, что после первоначального гнева они станут уважать тебя гораздо больше.

3. Прочитай десять книг, которые читаются нелегко. Это не всегда в кайф – превращаться в культурного человека. Джона Гришема читать намного легче, чем Шекспира. Но человеческий мозг – это всего лишь мускул. Он растет, только если его напрягать. Для развития возможностей интеллекта попытайся одолеть Борхеса и Маркеса, Хемингуэя и Фолкнера, Кафку и Эльзу Моранте. Иногда этот груз может придавить тебя (у меня это случилось с Джойсом), но в конце ты выйдешь из этого мира гораздо более сильным.

4. Борись за безнадежную любовь. Сердце – это просто насос, пока однажды не разобьется. Не бойся любить, когда покажется, что у тебя нет шанса. У тебя есть шанс. Желай, пытайся, не бойся патетики, подвергаясь риску быть осмеянным, не обдумывай, как ты выглядишь. Просто иди на это.

5. Изучай историю своей семьи. Ты являешься частью чего-то. Ознакомься с ним. Ты откроешь, что это увлекательный рассказ. Катастрофа с дедушкой Томи. Большая авантюра прадедушки Доди, сына раввина, покинувшего свою деревню и уехавшего на край света, чтобы построить там новую страну. Кстати, ты знал, что за двадцать лет до основания страны благословенной памяти прадедушка Авраам был левым полузащитником в Маккаби-Тель-Авив?

6. Защищай своих братьев. Если ты идешь по кварталу и видишь, что кто-то толкает твоего брата или отнимает у него мороженое, не стесняйся подойти к нему и вежливо объяснить, что это некрасиво. Лично я-то как раз ожидаю от тебя, что ты хорошенько наподдашь ему.

7. Овладей еще одним языком. Не просто понимай его – овладей им. Выучи его так, чтобы ты смог понимать и литературу, и ругательства водителей. Чтобы ты мог ухаживать за женщиной, поболтать с барменом, перевести песню. Мы живем в особенно маленьком государстве, на окраине Ближнего Востока. Дорога за его пределы – и это не играет роли, проходит ли она через аэропорт имени Бен-Гуриона или путем подсоединения к Интернету – ведет через дополнительный язык.

8. Будь хорошим солдатом. Да, я знаю, что это уже не так круто, как было когда-то, но миф об израильском менталитете, к добру или к худу, в армии все еще жив. Ты не обязан быть в разведке генштаба, главное, чтобы ты наилучшим образом реализовал свои возможности. Если ты попытаешься “только провести время”, оно отомстит тебе и не будет двигаться.

9. Настраивайся на большее. Не иди работать в фирму, уже взявшую старт, создавай новую.

10. Захорони Гонзо [15] . Возьми с собой одного-двух хороших друзей, поезжайте подальше и захороните его среди корней старого дерева. Гонзо – это вид такой странной куклы, которая находится в герметичном, водонепроницаемом пакетике. К нему будет приложено письмо, которое ты напишешь сам себе. В нем ты подробно изложишь, кто ты, чего хочешь от жизни, чего надеешься достичь, каким человеком ты хочешь стать. Ровно через десять лет поезжай раскопать Гонзо. К своему удивлению, ты увидишь, что находишься весьма близко к тому, что написал. После этого ты можешь захоронить его заново. Мой Гонзо, кстати, уже 21 год лежит под оливой в старом поселении Рош-Пина.

Савьон Либрехт

(От переводчика:

Мое знакомство с творчеством Савьон Либрехт началось с новеллы «Фиолетовая трава», которую я прочитала в русском переводе. Я была поражена силой чувств главной героини Мальки Каганштейн, описанием непростых отношений, складывающихся между разными группами населения в Израиле и внутри религиозной среды, мастерским раскрытием психологии всех персонажей. Перевернув последнюю страницу, я поняла, что мне просто необходимо найти и прочитать еще и другие произведения этой писательницы. Я ничего не нашла на русском языке, но позднее перевела несколько историй, созданных писательницей. Переводить было нелегко, потому что язык у Савьон Либрехт сложный, но я почувствовала, что все герои ее новелл мне близки и интересны. Их судьбы нелегкие, у меня описываемые ею люди вызывают сочувствие, сострадание, все они притягивают своей человечностью, глубиной переживаний, теплом.)

А сейчас я

Иногда в твоей жизни случайно оказывается какой-то человек и, сам не зная того, меняет ее. Для меня таким человеком был Ури Ягалом. Ему было тогда за семьдесят, а мне – тридцать три.

Женщины моего поколения в то время (тема немного избитая и, наверное, не всегда увлекательная) были склонны отодвигать себя и свои потребности в дальний угол. И так, занятая молодой семьей и переездами с квартиры на квартиру, повседневными делами, важными и мелкими, я чувствовала, что все ступени жизненной лестницы были заняты, и только где-то внизу разгоралось желание писать.

Время от времени прорывалась бунтарская идея – подняться и выделить этой потребности место на верху лестницы и объявить: “А сейчас я”, – но крамольная мысль тут же исчезала так же, как и появлялась, добавляя чувство вины к разочарованию от крушения надежд.

Когда я препятствовала выходу творческого импульса к написанию, ему достаточно было – как водам, обтекающим камень на пути – временного бегства в менее требовательный, с моей точки зрения, вид деятельности, как например, рисование, ваяние и разного рода ручную работу.

* * *

В мастерской скульптуры в школе искусств в Бат-Яме я встретила Ури Ягалома. Он был, вне всякого сомнения, самым талантливым в классе. Иногда мы стояли вокруг него вместе с преподавателем, удивляясь тому, как рождалось чудо под его пальцами, оживляющими материал.

Почти целый год мы сидели, Ури и я, в дальнем углу мастерской. Я лепила череду лошадиных голов, а он ваял меня и при этом рассказывал мне о своей жизни.

Несколько десятилетий назад, говорил Ури, он был кибуцником в деревне Гальяди. Страсть к ваянию жила в нем постоянно, но до того периода все же не реализовалась. Между тем семья разрасталась и он работал в кибуце [16] , главным образом, по уходу за садом. Снова и снова подавал прошение на учебу ваянию – вновь и вновь на собраниях кибуца его просьба отклонялась. И вот однажды – в дни, когда уход из кибуца расценивался как измена – он взял свою семью, в которой насчитывалось уже четверо детей, и оставил кибуц, чтобы осуществить, наконец, свою мечту.