12 лет рабства. Реальная история предательства, похищения и силы духа

– Все, что я могу сказать, хозяин, – отвечал я, – что это неправда. Как мог бы я писать письма, не имея ни чернил, ни бумаги? Да и не хочу я никому писать, у меня и друзей-то живых на всем белом свете нет. Этот Армсби – лгун и пьяница, как говорят, да ему вообще никто не верит. Вы знаете, что я всегда говорю правду и никогда не ухожу с плантации без пропуска. Так вот, господин, я понимаю, что задумал Армсби, совершенно ясно понимаю. Разве он не хотел, чтобы вы наняли его надсмотрщиком?

– Да, он хотел ко мне наняться, – подтвердил Эппс.

– В том-то и дело, – продолжал я. – Он хочет заставить вас поверить, что все мы собираемся сбежать, и тогда, он думает, вы наймете его надсмотрщиком, чтобы за нами приглядывать. Он просто взял да и выдумал всю эту историю, потому что хочет получить место. Все это ложь, хозяин, вот помяните мое слово.

Эппс некоторое время размышлял, явно впечатленный правдоподобием моей версии, а потом воскликнул:

– Будь я проклят, Платт, если не поверю, что ты говоришь правду. Должно быть, он принимает меня за полоумного, коли думает, что сможет надуть меня такими байками, верно? Может, он думает, что сумеет меня одурачить; может, он думает, что я ничего не знаю – что я не могу сам позаботиться о своих собственных ниггерах? Будто можно подольститься к старине Эппсу, а? Ха-ха-ха! Чертов Армсби. Науськай на него собак, Платт! – И, разразившись множеством комментариев, описывающих общий характер Армсби и собственную свою способность позаботиться о делах и приглядывать за собственными «ниггерами», хозяин Эппс покинул хижину. Как только он ушел, я бросил письмо в огонь и с упавшим и отчаявшимся сердцем смотрел, как послание, стоившее мне стольких тревог и размышлений, которое, как я с любовью надеялся, будет моим посланником на земле свободы, извивается и скукоживается на ложе из углей и превращается в дым и пепел. Армсби, этого злосчастного предателя, в скором времени изгнали с плантации Шоу к моему вящему облегчению: я боялся, что он возобновит этот разговор и, возможно, убедит Эппса поверить ему.

Теперь я не знал, откуда мне ждать избавления. Надежды вспыхивали в моем сердце только для того, чтобы их сокрушили и растоптали. Лето моей жизни проходило мимо. Я чувствовал, что начинаю преждевременно стареть; что еще несколько лет неволи, тяжкого труда и печалей – и ядовитые миазмы местных болот сделают свою адскую работу, приведя меня в объятия могилы, чтобы истлеть там и быть забытым. Отвергнутый, преданный, отрезанный от всякой надежды на помощь, я мог лишь рухнуть на землю и стенать в невыразимом мучении. Надежда на спасение была единственным светом, который посылал луч утешения в мое сердце. Теперь этот луч едва теплился, слабый и бледный. И еще один разочарованный вздох мог бы полностью его погасить, оставив меня ощупью скитаться в полуночной тьме до конца жизни.

Глава XVII

Уайли не прислушивается к советам тетушки Фебы и дядюшки Абрама и пойман патрульными – Организация и обязанность патрулей – Уайли совершает побег – Размышления о Уайли – Его неожиданное возвращение – Поимка Уайли на Ред-Ривер и заключение в александрийской тюрьме – Опознан Джозефом Робертсом – Подчиняю собак в предвкушении побега – Беглецы в «Великих Сосновых Лесах» – Пойманы Адамом Тайдемом и индейцами – Август убит собаками – Нелли, рабыня Элдрета – История Селесты – Организованное движение – Лью Чейни, предатель – Мысль о мятеже

Год 1850, до какового времени я ныне добрался в своем повествовании, опустив множество событий, неинтересных для читателя, был несчастливым годом для моего товарища Уайли – мужа Фебы. Застенчивая и необщительная натура Уайли до сих пор оставляла его в тени описываемых событий. Хотя Уайли редко раскрывал рот и безропотно вращался по своей ограниченной и ничем не примечательной орбите, в груди этого молчаливого «ниггера» жила горячая стихия любви к общению. И вот в приступе самонадеянности, презирая философию дядюшки Абрама и ни во что не ставя советы тетушки Фебы, он с глупым упрямством решил посетить хижину на соседней плантации без пропуска.

Столь приятным было общество, в котором он оказался, что Уайли не замечал течения времени, и заря уже начала заниматься на востоке, прежде чем он это осознал. Пустившись домой во всю прыть, он надеялся достичь наших хижин до того, как прозвучит рожок; но, к несчастью, по пути его выследила компания патрульных.

Как обстоят с этим дела в других темных краях, где царит рабство, я не знаю, но на Байю-Бёф существует организация патрульных, как их называют, чья обязанность – хватать и сечь кнутом любого раба, которого найдут вне его плантации. Они передвигаются верхом, возглавляемые капитаном, вооруженные и в сопровождении собак. Они имеют право (по закону или по общему согласию?) применить наказание к чернокожему, застигнутому вне пределов поместья его хозяина без пропуска, и даже застрелить его, если он попытается убежать. У каждой такой компании есть свой район для патрулирования вниз и вверх по течению. Оплачивают их труд плантаторы, они вносят лепту пропорционально числу своих рабов. Стук копыт их лошадей, проносящихся мимо, слышен в любой час ночи, и нередко можно видеть, как они гонят перед собой какого-нибудь раба или ведут его на веревке, захлестнутой на шее, к плантации его владельца.

Уайли бежал перед одной из таких компаний, надеясь, что сумеет добраться до своей хижины прежде, чем они его перехватят; но одна из их собак, огромная кровожадная гончая, вцепилась ему в ногу и крепко держала. Патрульные жестоко избили его кнутом и привели захваченного в плен к Эппсу. От Эппса Уайли получил еще одну порку, гораздо более жестокую, так что ссадины от кнута и собачьи укусы кровоточили, и он был настолько слаб и несчастен, что едва мог шевелиться. В таком состоянии он никак не мог держать свой ряд в поле, и, как следствие, не было ни одного часа за весь тот день, когда Уайли не ощутил бы на себе укус хозяйской плетки, прикасавшейся к его кровоточащей и израненной спине. Страдания его сделались невыносимыми, и он наконец решил убежать.

Не раскрывая своего намерения совершить побег даже жене Фебе, он принялся готовиться привести свой план в исполнение. Приготовив еду из всего своего недельного пайка, Уайли осторожно выбрался из хижины в воскресенье вечером, после того как его товарищи улеглись спать. Когда утром прозвучал рожок, Уайли не явился. Его стали искать в хижинах, в зерновом амбаре, в хлопковом амбаре, в каждом уголке и закутке окрестностей. Каждого из нас допросили, выведывая любые подробности, которые могли бы пролить свет на его внезапное исчезновение или нынешнее местонахождение. Эппс рвал и метал и, оседлав лошадь, галопом носился по соседним плантациям, повсюду ведя расспросы. Поиски оказались бесплодны. Не удалось узнать ничего такого, что намекнуло бы на судьбу пропавшего. Собак отвели к болоту, но они не смогли взять его след. Они кружили по лесу, уткнувшись носами в землю, но всякий раз вскоре возвращались к тому месту, с которого начинали.

Уайли скрылся, да сделал это настолько тайно и осторожно, что сбил с толку и посрамил всякую погоню. Шли дни и даже недели, и никто ничего о нем не слышал. Эппс только ругался и сыпал проклятиями. Это была единственная тема наших разговоров, когда мы оставались одни. Мы только и делали, что гадали, что с ним сталось. Одни предполагали, что Уайли мог утонуть в каком-нибудь байю, поскольку не умел плавать; другие – что его, возможно, сожрали аллигаторы или ужалила ядовитая мокасиновая змея, чей укус приводит к верной и быстрой смерти. Однако все мы испытывали теплую и сердечную симпатию к бедняге Уайли, где бы он теперь ни был. Множество искренних молитв слетало с уст дядюшки Абрама, прося подмоги и безопасности для странника.

Примерно через три недели, когда мы уже потеряли всякую надежду когда-нибудь увидеть его снова, к нашему удивлению, он однажды появился среди нас. Из его рассказов мы поняли, что, покинув плантацию, он имел намерение добраться до Южной Каролины – до тех мест, где он прежде жил у хозяина Буфорда. На день он залегал в укрытие, иногда прятался в ветвях какого-нибудь дерева, а по ночам продвигался вперед через болота. Наконец однажды утром, прямо на рассвете, он добрался до берегов Ред-Ривер. Пока он стоял на берегу, размышляя, как же ему переправиться, его изловил какой-то белый и потребовал пропуск. Поскольку пропуска у него не было и он явно был беглецом, его отвезли в Александрию и посадили в тюрьму. Так случилось, что спустя несколько дней Джозеф Робертс, дядя госпожи Эппс, был проездом в Александрии и, зайдя в тюрьму, опознал его. Уайли работал на его плантации, когда Эппс жил в Хафф Пауэр. Уплатив тюремную пошлину и выписав ему пропуск, под которым была приписка для Эппса с просьбой не подвергать Уайли порке при его возвращении, Робертс отослал его обратно на Байю-Бёф. Лишь надежда, которую Уайли возлагал на эту просьбу, и уверения Робертса в том, что его хозяин эту просьбу уважит, поддерживали его, когда он приближался к дому. Однако, как можно было сразу предположить, Эппс на эту просьбу не обратил ни малейшего внимания. Спустя три дня, которые Уайли провел в страхе и недобрых предчувствиях, его раздели и подвергли одной из самых бесчеловечных порок, каким так часто подвергаются бедные рабы. То была первая и последняя попытка бегства в жизни Уайли. Длинные шрамы вдоль всей спины, которые он унесет с собой в могилу, постоянно напоминают ему об опасностях такого шага.

За все десять лет, что я принадлежал Эппсу, не было ни дня, когда бы я не советовался сам с собой о перспективе побега. Я строил множество планов, которые в момент их создания считал превосходными, но один за другим все они были отринуты. Ни один человек, который ни разу не был в таком положении, не может себе представить тысяч препятствий, встающих на пути беглого раба. Рука каждого белого поднимается против него: патрульные ищут его, гончие рыщут по его следу, а природа этой местности такова, что практически невозможно пройти через нее невредимым. Однако я думал, что может настать тот час, когда мне снова придется бежать через болота. Поэтому пришел к выводу, что нужно подготовиться к вероятности преследования гончими Эппса. У него было несколько собак, из которых одна славилась как известная охотница на рабов, самая яростная и свирепая из всего выводка. Охотясь по вечерам за енотами или опоссумами, я никогда не упускал возможности, оказавшись наедине с ними, хорошенько их избить. Таким образом я со временем сумел почти полностью их подчинить. Они боялись меня, повиновались моему голосу сразу, в то время как у остальных не было над ними совершенно никакой власти. Даже если бы они последовали за мной и перехватили, не сомневаюсь, они поостереглись бы на меня нападать[88].

Несмотря на безнадежность побега, в лесах и болотах всегда полным-полно беглецов. Многие рабы, когда заболевают или настолько изнемогают, что уже не в состоянии выполнять свои задания, бегут в болота. Они готовы потом понести наказание за свой проступок – лишь бы сейчас получить хоть день или два передышки.

В бытность мою собственностью Форда я по нечаянности послужил причиной обнаружения укрытия шести или восьми таких беглецов, которые обосновались в «Великих Сосновых Лесах». Адам Тайдем часто посылал меня с лесозаготовок в поместье за провизией. Весь путь пролегал сквозь густой сосновый лес. Около десяти часов в прекрасный лунный вечер, возвращаясь к ручью вдоль Техасской дороги и неся в переброшенном через плечо мешке освежеванного поросенка, я услышал позади себя шаги. Обернувшись, я увидел, что ко мне быстро приближаются двое чернокожих в одежде рабов. Поравнявшись со мною, один из них поднял дубинку, словно намереваясь ударить меня, а другой схватился за мешок. Я ухитрился уклониться от обоих и, перехватив сосновую дубинку, опустил ее на голову одного из них с такой силой, что тот, видимо потеряв сознание, распростерся на земле. Как раз в этот момент еще двое появились сбоку от дороги. Однако, прежде чем они успели схватить меня, я сумел прорваться мимо них и, взяв ноги в руки, скрылся бегством, сильно перепуганный, ища спасения на лесозаготовках. Когда я сообщил Адаму об этом приключении, он тут же поспешил в индейскую деревню, поднял на ноги Каскаллу и нескольких воинов его племени и пустился в преследование беглецов. Я сопровождал их до места нападения, где мы обнаружили на дороге лужу крови там, где я ударил нападавшего дубинкой по голове. После тщательного и долгого обыска близлежащих лесов один из людей Каскаллы заметил струйку дыма, поднимавшуюся сквозь ветви нескольких развесистых сосен, которые упали и уперлись вершинами друг в друга. Это место со всеми предосторожностями было окружено, и всех, кто прятался в укрытии, взяли в плен.

Эти невольники сбежали с плантации неподалеку от Ламури и скрывались в течение трех недель. Они не имели в отношении меня злого умысла, желая лишь напугать, чтобы отобрать поросенка. Заметив, что я часто хожу вечером по направлению к плантации Форда, и заподозрив, какова природа данных мне поручений, они стали выслеживать меня, увидели, как я заколол и разделал поросенка, и напали во время моего возвращения. У них заканчивалась провизия, и на такую крайность их толкнула нужда. Адам препроводил их в приходскую тюрьму и был щедро вознагражден.

Нередко беглец лишается жизни в своей попытке ускользнуть от преследователей. Владения Эппса с одной стороны граничили с поместьем Кэри – очень обширной сахарной плантацией. Кэри ежегодно возделывает по меньшей мере полторы тысячи акров сахарного тростника, производя 2200–2300 хогсхедов[89] сахара (каждый акр[90] обычно приносит примерно полтора хогсхеда[91]). Помимо этого он засеивает 500–600 акров кукурузой и хлопком. В прошлом году ему принадлежали 153 работника и почти столько же детей, да еще он каждый год нанимает на этой стороне Миссисипи целую партию рабов дополнительно.

Одного из негров-погонщиков Кэри, приятного умного боя, звали Августом. Во время праздников, а порой и когда мы работали на соседних полях, у меня была возможность свести с ним знакомство, которое со временем превратилось в теплую взаимную привязанность. Прошлым летом он имел несчастье вызвать неудовольствие надсмотрщика, грубого и бессердечного животного, который жестоко исполосовал его кнутом. Август бежал. Добравшись до тростниковой скирды на плантации Хокинса, он затаился на ее верхушке. Все псы Кэри были пущены в погоню за ним (их было около пятнадцати), и вскоре они взяли след, ведущий к его укрытию. Они окружили скирду, лая и скребя когтями ее бока, но не могли добраться до жертвы. В конце концов, привлеченные лаем гончих, подъехали преследователи, один надсмотрщик влез на скирду и сбросил Августа вниз. Когда тот скатился на землю, вся стая бросилась на него, и не успели разогнать псов в стороны, как они уже изглодали и изувечили его тело самым ужасным образом; в сотне мест их клыки проникали в мясо до самой кости. Его подняли, привязали к мулу и отвезли домой. Но это было последнее из несчастий Августа. Он прожил до следующего дня, а потом смерть пришла к несчастному парню и милосердно избавила его от мук.

Попытки побега так же часто случались среди невольниц, как и среди невольников. Нелли, рабыня Элдрета, с которой я некоторое время валил лес в «Большой Тростниковой Чаще», пряталась в зерновом амбаре на протяжении трех дней. По ночам, когда его семейство засыпало, она прокрадывалась в наши хижины за едой, а потом снова возвращалась в амбар. В конечном счете мы пришли к выводу, что прятать ее дольше небезопасно, и она вернулась в собственную хижину.

Но самым замечательным примером успешного уклонения от собак и охотников был следующий. Среди невольниц Кэри была одна по имени Селеста. Ей было девятнадцать или двадцать лет, и кожа у нее была куда белее, чем у ее хозяина или любого из его отпрысков. Нужно было долго изучать ее внешность, чтобы заметить в чертах Селесты малейший след африканской крови. Человеку постороннему и в голову не пришло бы, что она – потомок рабов. Поздно вечером я сидел в своей хижине, наигрывая негромкую мелодию, когда дверь осторожно приоткрылась и передо мной явилась Селеста. Она была бледна и измучена. Если бы из-под земли явился призрак, я был бы меньше поражен.

– Кто ты? – спросил я, после того как с минуту молча глядел на нее.

– Я голодна, дай мне немного бекона, – ответила она.

Мое первое впечатление было таково, что это некая повредившаяся в уме молодая госпожа, которая, сбежав из дома, бредет, сама не зная куда, и что к моей хижине ее привлекли звуки скрипки. Однако грубое хлопковое невольничье платье, которое она носила, вскоре развеяло такое предположение.

– Как тебя зовут? – вновь спросил я.

– Селеста, – ответила она. – Я принадлежу Кэри и уже два дня прячусь среди пальметто. Я больна и не могу работать, и скорее умру в болоте, чем дам надсмотрщику засечь меня до смерти. Собаки Кэри не станут меня преследовать. Их уже пытались на меня натравить. Между ними и Селестой есть тайный уговор, и они не станут обращать внимания на дьявольские приказы надсмотрщика. Дай мне мяса – я умираю от голода.

Я поделился с ней своим скудным пайком, и она, принимаясь за пищу, рассказала, как ей удалось бежать, и описала место, где пряталась. На краю болота, всего в полумиле от дома Эппса, раскинулось большое пространство, простиравшееся на тысячи акров и густо поросшее пальметто. Высокие деревья, чьи длинные ветви переплетались друг с другом, образовали над этими зарослями сплошной полог, настолько плотный, что лучи солнца под него не проникали. Там всегда, даже в середине самого ясного дня, царили сумерки. В центре этого огромного пространства, куда не заглядывает почти никто, кроме змей, – в темном и уединенном месте – Селеста выстроила себе грубую хижину из упавших на землю сучьев и покрыла ее листьями пальметто. Таково было избранное ею обиталище. Она не боялась собак Кэри, так же как я не боялся псов Эппса. Сей факт я никогда не мог объяснить, но есть такие люди, по чьему следу гончие наотрез отказываются идти. Селеста была одной из них.

На протяжении нескольких ночей она приходила в мою хижину за пищей. Однажды наши собаки залаяли при ее приближении и разбудили Эппса, который пошел осматривать окрестности. Он ее не обнаружил, но было решено, что впредь ей негоже приходить на двор. После того как поместье затихало, я относил ей провизию на условленное место, откуда она ее забирала.

Таким образом Селеста провела бо́льшую часть лета. Ее здоровье восстановилось, она стала сильной и крепкой. В любое время года по ночам вокруг болот слышны завывания диких животных. Несколько раз они наносили ей полуночные визиты, пробуждая ее от сна рычанием. Перепуганная такими неприятными приветствиями, она наконец решила покинуть свое уединение. И, разумеется, когда она вернулась к своему хозяину, ее заковали в колодки, выпороли и вновь отослали в поле.

За год до моего прибытия в эти края среди рабов на Байю-Бёф возникло некое организованное движение, которое закончилось воистину трагически. Насколько я понимаю, тогда этот случай широко освещался в газетах, но все, что я о нем знаю, почерпнуто из рассказов родственников тех, кто жил в непосредственной близости от места событий. Эти события стали предметом общего и неувядающего интереса в каждой рабской хижине на байю и, несомненно, будут переданы последующим поколениям как главная невольничья легенда.

Лью Чейни, с которым я впоследствии познакомился, – хитрый, проницательный негр, гораздо более умный, чем бо́льшая часть его расы, но человек беспринципный и предатель по натуре – вынашивал замысел создания достаточно сильной группы, чтобы силой пробиться через все препятствия на соседнюю территорию, в Мексику.

Пунктом сбора было избрано удаленное место в самом сердце болот, расположенных за плантацией Хокинса. Лью прокрадывался с одной плантации на другую по ночам, проповедуя «крестовый поход» в Мексику, и, подобно Петру Пустыннику[92], производил волнение и фурор везде, где появлялся. Со временем собралось значительное число беглецов. Бесхозные мулы, собранная с полей кукуруза, бекон, украденный из коптилен, – все это переправлялось в леса. Экспедиция уже была готова тронуться в путь, когда их укрытие было обнаружено. Лью Чейни, придя к выводу о неминуемом крахе своего замысла, дабы завоевать милость своего хозяина и избежать последствий, которые были неизбежны, решил принести в жертву всех своих товарищей. Потихоньку удрав из лагеря, он объявил плантаторам о числе собравшихся на болотах и, вместо того чтобы правдиво изложить их цель, уверил, что их намерение состояло в том, чтобы выбраться из укрытия при первой удачной возможности и убить всех белых вдоль байю.

Этот слух, все разраставшийся по мере того, как он переходил из уст в уста, наполнил весь край ужасом. Беглецов окружили и взяли в плен, отвели в цепях в Александрию и приговорили к публичному повешению. Мало того, многие заподозренные, пусть и совершенно невинные, были взяты прямо с поля и из хижин и без всякого судебного разбирательства или расследования отведены прямиком на виселицу. Плантаторы на Байю-Бёф наконец начали роптать против такого безответственного уничтожения их собственности, но только когда целый полк солдат прибыл из какой-то крепости на техасской границе, разломал виселицы и открыл двери александрийской тюрьмы, этот самосуд прекратился. Лью Чейни вышел сухим из воды и даже был вознагражден за свое предательство. Он по-прежнему жив, но имя его презирают и предают проклятию все представители его расы в приходах Рапидс и Авойель.

Однако такая идея, как мятеж, не нова среди рабского населения Байю-Бёф. Не раз приходилось мне участвовать в серьезных совещаниях, когда обсуждался этот предмет, и бывали моменты, когда одно мое слово могло возбудить в сотнях моих товарищей-невольников дух неповиновения. Но я видел, что при отсутствии оружия и амуниции (да даже и при их наличии) такой шаг закончится верным поражением, катастрофой и погибелью, и всегда голосовал против.

Я прекрасно помню, какие несбыточные надежды были возбуждены во время Мексиканской войны. Новости о победах армии наполняли большие дома радостью, но в невольничьих хижинах порождали лишь печаль и разочарование. По моему мнению (а у меня была возможность кое-что узнать о таких умонастроениях), на обоих берегах Байю-Бёф не найдется и пятидесяти рабов, которые не преисполнились бы безмерной радости в случае приближения неприятельской армии.

Жестоко обманывается тот, кто льстит себя мыслью, что невежественный и униженный раб не имеет представления о величине несправедливости, творящейся по отношению к нему. Заблуждаются те, кто воображает, будто он поднимается с колен с окровавленной и истерзанной спиной с чувством покорности и прощения. Настанет тот день – а он настанет, если невольничьи молитвы будут услышаны, – ужасный день мести, когда его хозяин, в свою очередь, будет напрасно молить о милосердии.

Глава XVIII

Дубильщик О’Нил – Подслушанный разговор с тетушкой Фебой – Эппс в дубильном деле – Дядюшка Абрам ранен ножом – Неприятная рана – Эппс ревнует – Отсутствие Пэтси – Ее возвращение от Шоу – Гарриет, чернокожая жена Шоу – Эппс в ярости – Пэтси отрицает его обвинения – Обнаженную Пэтси привязывают к четырем колышкам – Жуткое избиение – С Пэтси спускают шкуру – Красоты дня – Ведро соленой воды – Платье, запекшееся от крови – Пэтси становится угрюмой – Ее представление о Боге и вечности – О рае и свободе – Результат телесных наказаний рабов – Старший сын Эппса – «Кто есть дитя? – отец мужчины»

Уайли жестоко страдал от рук хозяина Эппса, как я уже рассказывал в предшествующей главе, но в этом отношении ему доставалось не больше, чем его несчастным товарищам. «Пощадишь розгу – испортишь чадо» – таков был девиз моего хозяина. Он был от природы подвержен периодам дурного настроения, и в такие моменты, как бы незначителен ни был проступок, за ним следовало определенное наказание. Обстоятельства, окружавшие предпоследнюю полученную мною порку, покажут, насколько тривиальная провинность была достаточна для того, чтобы он схватился за кнут.

Некий мистер О’Нил, живший по соседству с «Великими Сосновыми Лесами», заглянул к Эппсу с целью сговориться о покупке меня. По роду занятий он был красильщиком и дубильщиком, владельцем немаленького предприятия, и намеревался пристроить меня к делу в какой-то его части, при условии, что сделка состоится. Тетушка Феба, накрывая обеденный стол в большом доме, подслушала их разговор. Вернувшись вечером во двор, добрая душа подбежала ко мне, явно желая поразить меня этой новостью. Она до мельчайших подробностей пересказала услышанное, а надо сказать, что тетушка Феба была из тех, чье ухо не пропустит ни единого слова из разговора, случайно донесшегося до ее слуха. Он так долго распространялась о том, что «масса Эппс собирается продать тебя красильщику, туда, в «Сосновые Леса», и делала это так громко, что привлекла внимание хозяйки, которая, незамеченной стоя на веранде, слушала наш разговор.

– Что ж, тетушка Феба, – ответил я, – я рад это слышать. Мне надоело прореживать хлопок, и я предпочел бы быть дубильщиком. Надеюсь, что он меня купит.

Однако О’Нил так и не совершил покупку, поскольку стороны разошлись в цене, и следующим утром отбыл восвояси. Он едва успел уехать, как Эппс явился в поле. Замечу, что ничто так не приводит в ярость хозяина, в особенности такого, как Эппс, как откровение одного из его слуг, что тот с радостью покинул бы его. Накануне вечером госпожа Эппс повторила ему мои выражения, употребленные в разговоре с тетушкой Фебой (это я узнал впоследствии, поскольку госпожа упомянула Фебе о том, что она нас подслушала). Выйдя на поле, Эппс устремился прямо ко мне.

– Итак, Платт, тебе, значит, надоело прореживать хлопчатник, да? Тебе хотелось бы сменить хозяина, так? Любишь ты побродить по свету – прямо путешественник. Так я говорю? Ах, да – может, ты на курорт собрался, здоровье поправить, а? Наверно, думаешь, что с хлопком возиться – это тебя недостойно. Значит, в дубильщики надумал податься? Хорошее дело, дьявольски отличное дело. Ниггер-предприниматель. Ну, так я сейчас сам этим делом займусь. А ну, становись на колени и стягивай эту тряпку со своей спины. Сейчас я хорошенько выдублю тебе спину.

Я взмолился не делать этого и попытался смягчить его словами извинения, но напрасно. Иного выхода не было; так что, встав на колени, я подставил голую спину под кнут.

– Ну, как тебе нравится дубление?! – восклицал он, охаживая меня плетью. – Нравится тебе дубление? – повторял он при каждом ударе. В такой манере он нанес мне то ли двадцать, то ли тридцать ударов, непрестанно повторяя слово «дубление» в той или иной форме. Посчитав, что теперь моя шкура достаточно «выдублена», он позволил мне подняться и со злобным смешком уверил, что, если я по-прежнему мечтаю об этом деле, он преподаст мне урок в любой момент, как только я того захочу. На сей раз, заметил он, это был лишь краткий урок «дубления» – в следующий раз он «выдубит мне всю шкуру».

Дядюшка Абрам тоже часто подвергался жестокому обращению, хотя и был одним из самых добрых и верных созданий на свете. В течение многих лет мы жили с ним в одной хижине. На лице старика всегда царило добродушное выражение, которое так приятно было видеть. Он относился ко всем нам по-отечески, вечно одаривая советами, которые давал с замечательной серьезностью и нравоучительностью.

Однажды днем, вернувшись с плантации Маршалла, куда меня посылали по какому-то поручению госпожи, я обнаружил его лежащим на полу хижины; одежда его насквозь пропиталась кровью. Он сообщил мне, что получил удар ножом. Когда он раскладывал хлопок на платформе, явился из Холмсвиля пьяный Эппс. Он тут же принялся искать, к чему бы придраться, отдавая множество приказов, прямо противоречивших друг другу, так что ни один из них невозможно было выполнить. Дядюшка Абрам, чей разум потихоньку слабел, растерялся и допустил какую-то малозначительную оплошность. От этого Эппс впал в такую ярость, что с пьяным безрассудством бросился на старика и ударил его ножом в спину. То была длинная и неприятная рана, но, к счастью, она проникла не очень глубоко, чтобы привести к фатальным последствиям. Ее зашила госпожа, которая чрезвычайно сурово отчитала мужа, и не только попрекнув его бесчеловечностью. Она объявила, что ничего другого от него и не ждет, кроме того, что он пустит все семейство по миру – в одном из своих пьяных припадков перебив всех рабов на плантации.

Для него было обычным делом сбить тетушку Фебу с ног стулом или палкой; но самая жестокая порка, которую мне суждено было увидеть (и воспоминание о которой не вызывает у меня никаких иных чувств, кроме ужаса), досталась бедняжке Пэтси.

Было очевидно, что ревность и ненависть со стороны госпожи Эппс делает повседневную жизнь этой юной и расторопной рабыни совершенно несчастной. Во многих случаях я, по счастью, оказывался средством, отвращавшим наказание от этой безобидной девушки. В отсутствие Эппса хозяйка порой велела мне пороть ее без малейшего повода и провинности. Я отказывался, говоря, что опасаюсь неудовольствия хозяина, а несколько раз даже отважился попрекнуть госпожу тем обращением, которое получала Пэтси. Я пытался внушить ей мысль о том, что на самом деле Пэтси ни в чем не повинна, что, поскольку она рабыня и полностью зависит от воли хозяина, ответственность лежит лишь на нем одном.

Со временем «зеленоглазое чудовище» свило себе гнездо и в душе самого Эппса, и теперь уже он присоединился к своей мстительной жене в инфернальном торжестве при виде несчастий девушки.

Однажды, не так давно, в пору мотыжения, в воскресенье, мы были на берегу байю, стирая одежду, как было у нас заведено. Пэтси куда-то подевалась. Эппс громко позвал ее, но ответа не было. Никто не заметил, как она вышла со двора, и все мы подивились, куда бы она могла деться. Через пару часов ее заметили идущей обратно с плантации Шоу. Этот человек, как я уже говорил, был известным распутником, и с Эппсом они были отнюдь не в лучших отношениях. Гарриет, чернокожая жена Шоу, зная о бедах Пэтси, была добра к ней, и девушка имела обыкновение бегать к ней повидаться при первой возможности. Ее визиты были побуждаемы исключительно дружбой, но постепенно в мыслях Эппса родилось подозрение, что Пэтси влечет туда иная и более низкая страсть – что не с Гарриет она желает встречаться, а с бесстыдным распутником, его соседом. По возвращении Пэтси обнаружила хозяина в состоянии крайней ярости. Его гнев настолько встревожил ее, что поначалу она пыталась уклониться от прямых ответов на его вопросы, что лишь усилило его подозрения. Однако под конец она гордо выпрямилась и раздраженным тоном храбро отрицала его обвинения.

– Миссус[93] не дает мне мыла для стирки, как всем остальным, – сказала Пэтси, – и вы сами знаете почему. Я пошла к Гарриет, чтобы взять у нее кусочек, – и, проговорив это, она вынула кусок мыла из кармана и продемонстрировала ему. – Вот зачем я ходила к Шоу, масса Эппс, – продолжала она, – Бог свидетель, вот и все.

– Ты лжешь, ты, черная шлюха, – завопил Эппс.

– Я не лгу, масса. Хоть убейте меня, а я буду стоять на своем.

– Да я тебя до смерти забью. Будешь знать, как ходить к Шоу. Я из тебя дурь-то повыбью, – бормотал он свирепо сквозь стиснутые зубы.

Затем, повернувшись ко мне, он велел забить в землю четыре колышка, указав носком башмака места, куда именно их следовало вбивать. Когда колышки были загнаны в землю, он велел снять с Пэтси всю одежду до последнего клочка. Затем принесли веревки, и обнаженную девушку уложили на землю ничком, крепко привязав ее запястья и щиколотки к колышкам. Выйдя на веранду, он принес оттуда тяжелый кнут и, вложив его мне в руки, велел мне высечь ее. Осмелюсь сказать, что нигде на всей земле в тот день не было более жуткой картины, чем та, которая последовала далее.

Распятие на колышках и порка девушки Пэтси

Госпожа Эппс стояла на веранде в окружении своих детей, глядя на эту сцену с видом бессердечного удовлетворения. Рабы сбились в кучу поодаль. Их лица выражали всю скорбь их сердец. Бедняжка Пэтси жалобно молила о милосердии, но молитвы ее были напрасны. Эппс скрипел зубами и топал по земле, крича мне, как обезумевший демон, чтобы я бил сильнее.

– Бей сильнее, иначе твоя очередь будет следующей, ты, мерзавец, – вопил он.

– О, смилуйтесь, масса! О! Помилосердствуйте, прошу вас. О Боже! Пожалейте меня, – непрестанно вскрикивала Пэтси, напрасно извиваясь, дрожа всем телом при каждом ударе.

Нанеся ей по меньшей мере тридцать ударов, я остановился и повернулся к Эппсу, надеясь, что он удовлетворен; но тот со страшными проклятиями и угрозами велел мне продолжать. Я нанес ей еще десять или пятнадцать ударов. К этому времени кожа ее была покрыта длинными рубцами, пересекавшимися во всех направлениях, как паутина. Эппс продолжал буйствовать по-прежнему, вопрошая, хочется ли ей еще раз пойти к Шоу, и клянясь, что будет пороть ее до тех пор, пока она не пожелает оказаться в преисподней. Отбросив в сторону кнут, я заявил, что не могу больше ее наказывать. Он велел продолжать, грозя мне еще более суровой поркой, чем только что получила она, если я откажусь. Сердцу моему была отвратительна эта бесчеловечная сцена, и, рискуя всеми возможными последствиями, я наотрез отказался поднять кнут.

Тогда он схватил его сам и принялся наносить удары вдесятеро более сильные, нежели мои. Болезненные крики измученной Пэтси, смешиваясь с громкими и гневными проклятиями Эппса, звенели в воздухе. Он ободрал кнутом ей всю спину – могу сказать без преувеличения, буквально спустил с нее шкуру. Кнут был влажен от крови, которая текла у нее по бокам и капала на землю. Через некоторое время она перестала шевелиться. Ее голова безвольно поникла. Крики и мольбы постепенно затихали и превратились в тихий стон. Она больше не извивалась и не съеживалась под кнутом, когда он сдирал с нее маленькие кусочки плоти. Я думал, она умирает!

То была Господня суббота. Поля нежились в теплом солнечном свете, птички весело щебетали в пологе деревьев, казалось, мир и счастье царят повсюду. Только не в груди Эппса и его задыхающейся жертвы и молчаливых свидетелей, окружавших их. Ураганные эмоции, бушевавшие там, звучали резким диссонансом к покою и тихим красотам этого дня. Я не мог смотреть на Эппса иначе как с невыразимой ненавистью и ужасом и думать про себя: «Ты, дьявол, рано или поздно, где-нибудь, по закону вечной справедливости ты ответишь за этот страшный грех».

Наконец он прекратил порку, просто потому что устал, и велел Фебе принести ведро с солью и водой. После того как я тщательно промыл этой смесью спину Пэтси, мне было велено доставить ее в хижину. Развязав веревки, я поднял ее на руки. Она не могла стоять и, опустив голову на мое плечо, множество раз повторила слабым голосом, едва слышно: «О, Платт… о, Платт…» – но ни слова сверх того. Платье ей сменили, но оно прилипло к спине и вскоре запеклось от крови. Мы уложили ее на доски в хижине, где она и пролежала долгое время с закрытыми глазами, стеная в мучениях. Вечером Феба смазала ее раны топленым салом, и мы, насколько были способны, попытались помочь Пэтси и утешали ее. День за днем лежала она в своей хижине лицом вниз, поскольку раны не позволяли ей принимать никакого иного положения. Для нее было бы истинным благословением (избавило бы ее от многих дней, недель и месяцев несчастий), если бы она больше не подняла голову в этой жизни.

После этого случая и впредь Пэтси уже не была той, что прежде. Бремя тяжкого уныния тяготило ее дух. Больше она никогда не двигалась с былой энергичной и гибкой грацией. В ее глазах погасла былая искорка веселья, так отличавшая ее. Очаровательная живость, шаловливый, смешливый дух ее юности – все исчезло. Она впала в мрачное и унылое состояние, часто вздрагивала во сне и, воздев руки, умоляла о милосердии. Она стала молчаливее, чем прежде, и целыми днями работала среди нас, не произнося ни слова. Измученное, забитое выражение поселилось на ее лице, и теперь она склонна была рыдать, нежели чему-то радоваться. Если и было когда на земле разбитое сердце – сердце, сокрушенное и растоптанное грубой пятой страдания и несчастий, то это было сердце Пэтси.

Растили ее не лучше, чем хозяйский скот (поскольку воспринимали ее лишь как на ценное и красивое животное), и потому она обладала лишь ограниченными знаниями. Однако некий свет осенил своими лучами ее разум, так что он пребывал не в полной тьме. У Пэтси было смутное представление о Боге и вечности, и о Спасителе, который умер на кресте ради людей – даже таких, как она. У нее были очень спутанные понятия о загробной жизни, поскольку она не понимала разницы между телесным и духовным существованием. Счастье, по ее мнению, было в избавлении от побоев, от тяжкого труда, от жестокости хозяев и надсмотрщиков. Она представляла себе рай просто как покой, и ее чувства полностью выражены в этих строчках меланхоличного барда:

Не нужен рай мне в небесах.В трудах юдоли сей земнойЯ об одном прошу лишь – ах,Даруй мне отдых и покой[94].

В некоторых кругах бытует ошибочное мнение, что раб не понимает слова «свобода» – не может осмыслить его идею. Однако даже на Байю-Бёф, где, как я понимаю, рабство существует в своей наиболее отвратительной и жестокой форме, где оно демонстрирует черты, совершенно неизвестные в северных штатах, и здесь самые невежественные из невольников обычно хорошо понимают его значение. Они прекрасно видят те привилегии и свободы, которые принадлежат вольному человеку: свобода дарит его плодами собственных трудов и радостями семейного счастья. Они не могут не замечать разницы между своим собственным положением и положением даже самого нищего белого. Они хорошо сознают несправедливость законов, которые дали белым право не только присваивать плоды их труда, но и подвергать невольников незаслуженным и ничем не спровоцированным наказаниям (а у них при этом нет ни права сопротивляться, ни возможности протестовать).

Жизнь Пэтси, в особенности после этого жуткого избиения, превратилась в одну сплошную грезу о свободе. Она представляла, что далеко-далеко, за тридевять земель лежит земля свободы. Тысячу раз она слышала, что где-то на далеком Севере нет рабов и нет хозяев. В ее воображении эта страна превращалась в зачарованное место, рай на земле. Поселиться там, где чернокожий человек может работать на самого себя, жить в собственной хижине, возделывать собственную землю – вот была блаженная мечта Пэтси. Мечта, которую, увы, ей не суждено осуществить.

Воздействие этих демонстраций жестокости на домочадцев рабовладельца очевидно. Старший сын Эппса – смышленый парнишка лет десяти или двенадцати. Печально порой видеть, как он наказывает, к примеру, почтенного дядюшку Абрама. Он призывает старика к ответу и, если, по его детскому рассуждению, это необходимо, приговаривает его к определенному числу ударов плетью, которые и принимается наносить с чрезвычайной серьезностью и неспешностью. Взгромоздившись на своего пони, он часто объезжает поле с кнутом, играя в надсмотрщика – к величайшей радости отца. В такие моменты он без разбору пользуется своим кнутом, понукая рабов криками, а временами и ругательствами, а отец смеется и называет его целеустремленным мальчишкой.

«Кто есть дитя? – отец мужчины»[95]. И при таком воспитании, каковы бы ни были природные наклонности юного человека, он, достигнув зрелого возраста, будет смотреть с полным безразличием на страдания и несчастья раба. Безнравственная система воспитывает бесчувственный и жестокий дух – даже в груди того, кого среди равных ему считают человечным и великодушным.

Молодой Эппс обладал некоторыми благородными качествами, однако никакие доводы рассудка не могли заставить его понять, что взор Всемогущего не различает людей по цвету кожи. Он смотрел на чернокожего просто как на животное, ничем не отличающееся от любого иного скота (за исключением дара речи и чуть более развитых инстинктов – и лишь потому более ценное животное). Трудиться, как мулы, принадлежащие его отцу, получать удары кнутом, пинки и порки всю свою жизнь, обращаться к белому человеку, сняв шляпу и раболепно опустив взор к земле, – такова, по его мнению, естественная и подобающая судьба раба. Неудивительно, что воспитанные на таких мыслях (на представлении о том, что мы не заслуживаем и тени человечности) угнетатели моего народа составляют безжалостную и немилосердную расу.

Глава XIX

Эйвери с Байю-Руж – Особенность жилищ – Эппс строит новый дом – Плотник Басс – Его благородные качества – Его внешность и причуды – Басс и Эппс обсуждают вопрос рабства – Мнение Эппса о Бассе – Я знакомлюсь с Бассом – Наш разговор – Его удивление – Полуночная встреча на берегу байю – Обещания Басса – Он объявляет войну против рабства – Почему я молчал столько лет – Басс пишет письма – Копия его письма Паркеру и Перри – Лихорадочное ожидание – Разочарование – Басс старается подбодрить меня – Моя вера в него

В месяце июне 1852 года во исполнение предыдущего контракта Эйвери, плотник с Байю-Руж, начал строить дом для хозяина Эппса. Прежде я уже говорил, что на Байю-Бёф нет погребов. Напротив, природа этой земли столь низменна и болотиста, что большие дома, как правило, возводят на сваях. Еще одна из их особенностей: стены комнат не покрывают штукатуркой, а кроют их и потолок специально подобранными кипарисовыми досками, крася их в тот цвет, что более всего по вкусу владельцу. Обычно планки и доски выпиливают рабы с помощью лучковых пил, поскольку здесь на многие мили нет течения такой силы, чтобы можно было установить водные лесопилки. Таким образом, когда плантатор возводит для себя жилище, его рабам достается немало дополнительной работы. Поскольку я получил некоторый опыт в плотницком деле под управлением Тайбитса, меня полностью сняли с полевых работ по прибытии Эйвери и его подручных.

Среди них был один человек, перед которым я в неоплатном долгу. Вероятнее всего, ему одному я обязан тем, что окончились дни моей неволи. Он был моим спасителем – человек, чье верное сердце переполняли благородные и великодушные эмоции. До последнего мгновения моей жизни я буду вспоминать его с чувством благодарности. Его звали Басс, и в то время он жил в Марксвиле. Создать верное впечатление о его внешности или характере – непростая задача. Это был крупный мужчина, между сорока и пятьюдесятью годами, со светлой кожей и светлыми волосами. Он отличался большим хладнокровием и самообладанием, любил спорить, но всегда говорил, выбирая слова с крайней осторожностью. Басс был человеком такого рода, чьи особенные манеры не позволяли воспринимать ничего из сказанного им как оскорбление. То, что сочли бы нестерпимым в устах кого-то другого, сходило ему с рук безнаказанно. Вероятно, на всей Ред-Ривер не было никого, кто был согласен с Бассом в вопросах политики или религии. Однако ни один человек, осмелюсь сказать, не обсуждал эти предметы так часто, как он. Казалось, все воспринимают как должное то, что он встает на непопулярную сторону в любом местном вопросе, и его слушатели всегда принимали это скорее с добродушной улыбкой, чем с неудовольствием, слушая, в какой изобретательной и оригинальной манере Басс поддерживает разговор. Он был холостяком – «старым холостяком», в истинном значении этого выражения, – у которого, насколько он знал, в мире не осталось ни единой родной души. Не было у него и никакого постоянного местожительства: он странствовал из одного штата в другой, потакая своей фантазии. В Марксвиле Басс прожил три или четыре года и по причине своей плотницкой профессии и странных особенностей характера был широко известен во всем приходе Авойель. Он имел широкие взгляды – даже чересчур. Однако многочисленные его добрые поступки и явное мягкосердечие сделали Басса популярным в сообществе, с убеждениями которого он неустанно боролся.

Басс был уроженцем Канады, откуда ушел странствовать в ранней юности и, посетив все главные города в северных и западных штатах, в своих странствиях добрался до нездоровых окрестностей Ред-Ривер. Последним местом, откуда он пришел сюда, был Иллинойс. (Куда он направился теперь, как ни прискорбно об этом говорить, мне неизвестно. Он собрал свои пожитки и тихо отбыл из Марксвиля на день раньше меня, поскольку подозрения, что именно он послужил орудием моего освобождения, сделали такой шаг необходимым. За совершение справедливого и праведного поступка он, несомненно, поплатился бы своей жизнью, если бы остался в пределах досягаемости для обитателей Байю-Бёф – любителей сечь невольников.)

Однажды во время строительства нового дома Басс и Эппс затеяли спор. Они обсуждали тему рабства. Нетрудно догадаться, что я слушал их разговор с всепоглощающим интересом.

– Вот что я скажу тебе, Эппс, – говорил Басс, – все это неправильно – совершенно неправильно, сэр, – в этом нет ни справедливости, ни праведности. Я не стал бы держать раба, даже будь я богат как Крез (каковым я не являюсь, что всем прекрасно известно – в особенности моим кредиторам). Вот еще одна нелепица – кредитная система. Да, нелепица, сэр: нет кредита – нет долгов. Кредит вводит человека в искушение. Оплата собственными наличными – единственное, что избавит его от зла. Но к вопросу о рабстве; какое право ты имеешь на своих ниггеров, если уж так разобраться?

– Какое право! – со смехом воскликнул Эппс. – Ну, я их купил и заплатил за них.

– Уж конечно ты их купил. Закон гласит, что у тебя есть право держать ниггера, но, прошу прощения у закона, – он лжет. Да, Эппс, когда закон разрешает такое, он – лжец, и нет в нем истины. Любая ли вещь правильна лишь потому, что закон ее дозволяет? Предположи, что они протащат закон, который отнимет у тебя свободу и сделает тебя рабом?

– О, это и предположить-то невозможно, – отмахнулся Эппс, все еще посмеиваясь, – надеюсь, ты не уподобляешь меня ниггеру, Басс?

– Ну, – серьезно ответил Басс, – нет, не совсем. Но я прежде знавал ниггеров ничуть не хуже себя самого, и у меня нет ни одного знакомого белого в этих краях, которого я счел бы хоть на йоту лучше себя самого. А теперь скажи мне: какова разница в глазах Господа, Эппс, между белым человеком и чернокожим?

– Огромна, как этот мир, – возразил Эппс. – Ты мог бы с тем же успехом спросить, какова разница между белым человеком и бабуином. Знаешь, я видел в Орлеане одну такую обезьяну, и знала она ровно столько же, сколько любой из моих ниггеров. Полагаю, ты и их стал бы звать согражданами? – И Эппс от души расхохотался, радуясь собственному остроумию.

– Послушай-ка, Эппс, – продолжал его оппонент, – смехом ты меня с толку не собьешь. Некоторые люди остроумны, а другие не так остроумны, как сами думают. А теперь позволь мне задать тебе вопрос. Все ли люди сотворены свободными и равными, как утверждает Декларация Независимости?

– Да, – ответил Эппс, – но ниггеры и обезьяны – это не «все люди», – и тут он предался еще пущему веселью, чем прежде.

– Обезьяны есть среди белых так же, как и среди черных, если уж на то пошло, – холодно заметил Басс. – Я знаю белых, которые используют аргументы не умнее, чем выбрала бы мартышка. Но оставим это. Эти «ниггеры» – человеческие существа. Если они знают не так много, как их хозяева, чья в том вина? Им не позволено ничего знать. У вас есть книжки и газеты, вы можете отправиться, куда захотите, и набраться ума тысячью всевозможных способов. Но у ваших рабов нет таких привилегий. Ты бы высек своего невольника, если б поймал его за чтением книги. Их держат в неволе, поколение за поколением, отказывая им в умственном совершенствовании, и как можно ждать от них, что они будут обладать обширными знаниями? Если они и не скатываются до уровня животного царства, то уж вас-то, рабовладельцев, никто не смог бы в этом обвинить. Если они – обезьяны и стоят на лестнице разума не выше этих животных, то именно ты и тебе подобные за это в ответе. Это грех, страшный грех. Он падет на голову всей нации и не останется безнаказанным. Грядет день расплаты, да, Эппс, грядет день, что будет пылать, аки горнило огненное. Он придет рано или поздно, но придет он так же верно, как справедлив Господь.

– Если бы ты жил среди янки в Новой Англии, – ответил ему на это Эппс, – полагаю, ты был бы одним из этих клятых фанатиков, которые знают больше, чем Конституция, и ходят по улице, торгуя часами и подговаривая ниггеров совершить побег.

– Если бы я жил в Новой Англии, – возразил Басс, – я был бы точно таким же, каков я здесь. Я говорил бы, что рабство – это беззаконие и что его необходимо отменить. Я говорил бы, что нет ни смысла, ни справедливости ни в законе, ни в Конституции, если они позволяют одному человеку держать другого человека в неволе. Бесспорно, тебе не хотелось бы утратить свою собственность, но это ничто по сравнению с лишением людей свободы. А при полной справедливости у тебя есть не больше права на твою свободу, чем у этого дядюшки Абрама. Толкуй мне здесь о черной коже и о черной крови. Тогда почему же столько рабов здесь, на этом байю, такие же белые, как любой из нас? И какая есть разница в цвете души? Тьфу. Вся эта система столь же абсурдна, сколь жестока. Ты можешь держать ниггеров, и хоть провались ты сквозь землю, но я не стал бы держать ниггера даже за самую лучшую плантацию в Луизиане.

– Как ты любишь слушать самого себя, Басс, больше, чем любой другой из тех, кого я знаю. Ты стал бы утверждать, что черное – это белое, а белое – черное, если бы только кто-нибудь тебе возразил. В этом мире тебя ничто не устраивает, и полагаю, что и мир иной тебя бы не удовлетворил, если бы тебе предложили выбирать между ними.

Впоследствии беседы, подобные этой, не раз случались между ними двоими. Эппс подначивал Басса скорее с целью посмеяться на его счет, нежели по-настоящему обсудить проблему. Он считал Басса человеком, который готов говорить что угодно, лишь бы получить удовольствие от звуков собственного голоса – самодовольным типом, который, вероятно, пошел бы против собственной веры и суждения, просто чтобы продемонстрировать свое мастерство в аргументации.

Басс оставался у Эппса все лето, обычно раз в две недели наезжая в Марксвиль. Чем больше я узнавал его, тем больше убеждался в том, что он – тот человек, которому я мог бы довериться. Однако предшествующие неудачи научили меня быть крайне осторожным. Не в том я был положении, чтобы разговаривать с белым человеком, если только он со мной не заговорит, но я не упускал ни одной возможности попасться ему на пути и старался всеми возможными способами привлечь его внимание. В самом начале августа мы с ним работали наедине в доме, остальные плотники уже ушли, а Эппс был в полях. Теперь или никогда настало время поднять тему, и я решился сделать это и подчиниться последствиям, каковы бы они ни были. Днем мы усердно трудились, и тут я внезапно прекратил работу и сказал:

– Господин Басс, хочу спросить вас, из какой части страны вы родом?

– Ого, Платт, что это взбрело тебе в голову? – отозвался он. – Ты не понял бы, даже если бы я тебе сказал. – Минуты две он помолчал, а потом добавил: – Я родился в Канаде; угадай, где это.

– О, я знаю, где находится Канада, – возразил я, – я и сам там бывал.