Henker - Палач

— Вот оно как вытанцовывается… Ладно, оставим Ткача пока в покое. Никуда не денется. Пока же надо проверить арсенал и сходить в гости еще раз.

Дождавшись, пока серые низкие облака лениво напялят на себя подобие рассвета, палач отжал хлипкую дверь и медленно спустился по скрипучей лестнице вниз. Там выдернул из подсобки сонного мальчишку, испуганно выпучившегося на громилу, и сунул в руки пакет, добавив сверху хрустящую ассигнацию:

— Штольца знаешь? Вижу, знаешь. Где живет — тоже в курсе? Отлично… Червонец тебе сейчас, второй — как вернешься. Молнией к нему, письмо лично в руки отдашь. Скажешь, чтобы не мешкал, а то любимая премия мимо проскачет. Все, двигай…

Дождавшись, пока мальчишка протопает вверх по лестнице, Клаккер двинулся дальше. Он медленно шел, изредка касаясь пальцами стен, и грустная улыбка блуждала на губах. Покрутившись по лабиринту коридоров, остановился перед тяжелой дверью. Послушал тишину, затем повозился в кармане и добыл масленку. Залил не скупясь петли, подождал для верности еще несколько минут и потянул ручку на себя.

Пять витых свечей отбрасывали неверные отсветы на кровать, где рядом с огромным телом свернулась калачиком маленькая женщина. Палач сидел на широком ящике, разглядывая порождение Тени и хозяйку «Трех Капитанов». Заметив, что женщина замерла, произнес:

— Утро доброе, госпожа Кхно. И твоему приятелю тоже, доброе…

Зашуршала простынь, хриплый со сна голос спросил:

— Что ты здесь забыл, потрошитель?

— Спасибо пришел сказать, за то что на ум наставила. А то тыкался слепым идиотом по углам, еле-еле до истины докопался… Но узнать хочу — что с девушками-то стало? Единственная дырка в мозаике, последнего камушка не хватает.

— Тебе обязательно разжевать надо, сам не сообразишь?

— Непонятно лишь, почему именно таких отбирала. Твоему-то приятелю все равно, кого жрать.

— У меня первая дурочка на побегушках была. Подай-принеси. И клиенты на нее стали глазеть больше, чем следует.

— Взревновала, значит.

— А хоть бы и так, — женщина села, подбив под спину гору подушек. — Тебе-то какая разница?

— С первой ясно. Остальных тоже сама отбирала?

— «Мой», как ты его называешь, оказался привередливым. Раз первая приглянулась, так и остальных требовал таких же. А не кормить — начал бы по округе шалить, внимание лишнее привлекать. Вот и пришлось озаботиться.

— Ага. Ты его любила, молодыми дурочками за удовольствия расплачивалась. Тварь с округи остальную нечисть повымела. То-то спокойно так в начале зимы стало. И я, как дополнение к тихой спокойной жизни Города. Все красиво и цивильно.

— Умный мальчик… Догадался-то как?

— Кошки помогли. Там, где дряни не водится, обязательно один-другой мохнатый комок будет крыс гонять или чужие сливки лакать. И лишь у тебя — посреди парадного благополучия — ни одного завалящего блохастого кота. Ну и наследил твой дружок чуть-чуть по подвалам. Сверху почти не ощущается, а как пониже шагнуть — так и вот он, во всей красе.

Госпожа Кхно усмехнулась и погладила давно проснувшееся чудовище.

— Хорошо сказал. А я все думала — чего от меня хвостатые россыпью удирают… Что еще хочешь, прежде чем в дальнюю дорогу соберешься?

— Помолиться позволишь?

— Что же я, не человек? Папа мой, светлой ему памяти, всегда разрешал минутку на душу потратить. И я разрешу. Можешь вслух.

— К светлой твоей стороне обращаюсь, — начал отходную молитву Клаккер, одновременно с этим швыряя на кровать связку гранат. И прежде чем заревевший зверь взметнулся к потолку, саданул с обоих стволов из обреза, вместе с отдачей кувыркнувшись за ящик. Секунда, перекрытая женскими криками и воплем боли, а затем вселенная раскололась, разлетевшись на раскаленные осколки.

* * *

Когда сквозь дым и наскоро залитый начавшийся пожар в подвал пробился Шольц, там уже толпилась куча народу. Но ни один, самый смелый или безрассудный, не пытался войти в исходившую дымом комнату. Когда начальник отделения Сыска и Дознания шагнул через порог, в нос ударила вонь горелого тела, а из угла донеслась тяжелая волна ненависти, способная свалить с ног.

— Ты что, совсем ошалел?! — заорал с перепугу полицейский, выхватывая из кобуры револьвер.

— Не трогай зверушку, завтра тебе голова будет! — рявкнул в ответ Клаккер, привалившись залитым кровью телом к стене. — Мне он пока нужен… Подлататься лучше помоги, еле отходил, заразу. Думал — порвет… Крепкого любовника себе стерва завела.

— Да? А под суд?

— Назови хоть одну причину, я посмеюсь… Зато ты сразу кучу дел можешь закрыть, скопом. Рабовладение и убийство граждан Города. Укрывательство Тени и пособничество ей. Игорный дом и прочее — это уже на закуску, если захочешь. Ну и главную тварь завтра утром получишь, для отчетности. Сплошь одни радости… Если доживу до завтра, твоими стараниями.

Шольц скривился, будто набил полный рот лимонами, но пререкаться не стал. Высунулся в коридор, нашел глазами пару местных унтеров, грустно топтавшихся в отдалении:

— Лекаря сюда, живо. И ящик подыщите, побольше. Чтобы тело вытащить, не привлекая лишнего внимания… Нет, два ящика! Два…

Вернувшись в комнату, толстяк зло рванул воротник, выдирая пуговицы с мясом и уставился на монстра, пришпиленного к стене железными загнутыми прутьями.

— Чем это ты его? Кочергой, что-ли?

— Ага. Парочка валялась под ногами… Ну, потом еще объяснил, что меня кромсать — последнее дело. Вроде проникся.

— Сейчас тебя подлатают. А потом расскажешь, что за гадюшник ты разворошил. Любитель покопаться, чтоб тебя…

* * *

Морозным ранним утром Клаккер подошел к закрытой двери дома, над которым болталась на ветру вывеска: «Колониальные товары Аграта». Подтянув широкие сани, на которых ворочался многократно штопаный мешок, палач снял с плеча обрез и приставил ствол к дырке замка. Сдвинув чуть ближе к косяку, нажал на спусковой крючок, и добавил ногой по вздрогнувшей двери. Затем тесаком располосовал мешковину и сбросил на снег черное тело, многократно спутанное веревкой. Убедившись, что на шее сидит тяжелый стальной ошейник, разрубил узлы и зашвырнул тварь внутрь, не забыв закрыть дверь.

— Вот так. Обратно к себе удрать ты не сможешь, умельцы удавку ковали. А вот за обещание меня товаркам скормить — поквитаешься. Не зря Ткач хвастал, что чужих здесь не бывает. Заодно и это гнездо зачистим… А потом и за головой прогуляемся. Нельзя Шольцу отчетность нарушать.

Мужчина поглубже нахлобучил шлем, прислушиваясь к еле различимым крикам и стрельбе, потом перезарядил обрез и добавил:

— Ладно, десять минут отдыха, и пойду работать. А то холодно здесь, как бы не застудиться…

Вторя его скрипучему голосу прозвучал чей-то вопль и затих. Бездушное орудие палача вершило вынесенный приговор.

Глава 3

— Вот скажи мне, в кого ты такой твердолобый уродился, а?

Взгромоздившись на табурет, начальник отделения Сыска и Дознания дымил цигариллой, изредка сплевывая коричневой слюной в сторону пленника, норовя попасть между прутьев решетки. Флегматично разглядывая полицейского, на узком топчане сидел бритый налысо мужчина, изредка почесывая жесткую щетину.

— Я, как порядочный человек, тебя покрывал, на шалости мелкие сквозь пальцы смотрел. А ты? Надо же было учудить — устроил самосуд в центре города, допустил смерть пятнадцати человек… Или семнадцати? Черт его знает, там куски по всему дому собирали, до сих пор коронеры проблеваться не могут.

— То есть, если бы Ткач меня в подвале грохнул, то честь ему и хвала. А что я прибыл на место пришествия и добил тварь, убившую толпу народа — это нарушение закона?

— Вот не надо, не надо здесь! — подавился дымом Шольц. — Эти байки — им даже судейские не верят! А ты хочешь, чтобы трибунал по головке погладил? Идиотов на Изнанке — нет, заруби себе на носу! Может, тут иногда правила чуть изменяют для пользы общества, но пускать на корм серьезных людей — даже мы себе не позволяем!.. Думаешь, я не могу частым гребнем по гадюшникам прогуляться? Поставить к стенке разных мокрушников, душителей и прочую шваль? Ха, да с радостью!.. Только вот тогда вместо закона получим бардак, с которым еще пра-прадеды Императора боролись… Если так рассуждать, то мы не под самосуд с тобой подпадем, мы тогда под государственную измену прямиком отправимся…

Цигарилла переместилась в другой угол рта и бравый полицейский продолжил жаловаться на жизнь:

— Бургомистра удар хватил, в кровати валяется какой день. Чтобы в лучшем его районе — и такое… Верные люди слухи притащили, что среди блатных сходка была. Все думали, как с тобой поступить. Сивашов воду мутил, пытался тебе смертный приговор продавить. Но решили пока не пачкаться. Постановили, чтобы следующему палачу человечка показать, с которым любые проблемы можно будет обсудить, а потом уже за оружие хвататься… Слышишь — следующему! Тебя-то уже окончательно списали… И всем миром опять скинулись на чистильщиков. Монстра же ты завалил, снова разная гадость полезет. Да и сам знаешь, сколько ты уже в камере прихлопнул? Двоих или троих?

— Троих. Спасибо еще, что тесак оставили.

— Это начальнику тюрьмы спасибо скажи. Соображает, что если тебя с голыми руками против зубастых выставить, то сначала палача-идиота сожрут, потом в другие камеры полезут. И так все крыло ради тебя одного очистили, народ по другим закуткам впрессовали…

Клаккер насмешливо поклонился. Похоже, он совершенно не расстраивался и не тяготился новой должностью арестанта. Хотя, отставному ветерану пугаться трибунала. Ха, расскажите это тем, кто с примкнутыми штыками ходил на чужие форты, плевавшие свинцом. Или тем, кто зачищал рабочие бараки от нечисти, платя жизнями за каждый шаг в темных коридорах, залитых кровью.

— А жаль, жаль, убивец. Так хорошо начали и так паршиво закончили. Чую, накрылось мое повышение. Как есть, только лапкой на память помахало… И надо же тебе было выпотрошить проклятого Ткача.

— О, правильное слово, — оживился охотник, назидательно ткнув пальцем в бетонный потолок. — Кстати, именно на этом слове госпожа Кхно и прокололась. «Потрошить»… Так меня нечисть всякая называет, как я понял. Горожане между собой или палачом, или чистильщиком кличут. Ну, ты еще убивцем… А «потрошить» — это словечко с чужой стороны. Я ведь именно их кишки по округе разматываю. Так что — дарю. Если где услышишь — имей в виду.

— Да я бы лучше тебя выпотрошил, — снова завелся замолкший было Шольц. — Как до трибунала дело дойдет, так и посмотрим, как…

— Трибунала не будет, — властно прозвучал чужой голос.

Громыхнул табурет, и вытянувшийся по стойке смирно полицейский застыл, подобно каменному изваянию. Заинтересовавшись происходящим, Клаккер не поленился слезть с топчана и подошел вплотную к решетке, разглядывая посетителя. Тот, ничуть не смутившись, в свою очередь оценивал палача.

— Я — прямой наместник Его Императорского Величества. После известных событий прибыл с инспекцией Изнанки. Ну и привез вам своего заместителя, чтобы вместо бургомистра пока порядок навел. А то развели бардак, понимаешь… — Худой господин, на полголовы выше Клаккера, поправил изящные черные перчатки и плотнее запахнул теплый плащ до пола. — Да, экономят на заключенных. Видимо, замерзших похоронить дешевле, чем кормить и поить до весны… Ладно, разберемся… А вы, как я понимаю, начальник этого буяна?

— Так точно, господин наместник! Начальник отделения Сыска и Дознания, обер-крейз Шольц, господин наместник! И еще, с вашего позволения, временно исполня…

— Нет. Департамент Порядка сегодня утром передан моему заместителю. Нет необходимости смешивать политические функции и работу полиции. — Шольц дернул кадыком, но промолчал. Визитер оценил его выдержку и продолжил: — Кроме того, у меня приказ о назначении нового начальника отделения в этом районе. Подпишу сегодня вечером, когда вы предоставите мне кандидатуру на утверждение. Полдня хватит, чтобы выбрать лучшего из унтеров?

— Хватит, — просипел полицейский, наливаясь мраморной бледностью.

Клаккер сжалился над бывшим руководством и попытался заступиться за толстяка:

— Что ж так жестко запрягаете, господин хороший? Шольц отличный полицейский, ну, на старости впал в слабоумие, со мной спутался. Так с кем не бывает.

— Вы так думаете? — господин в черном изогнул в притворном удивлении бровь. — Действительно, с кем не бывает… Видимо, уважаемый старший обер-крейз меня не правильно понял. Господин Шольц, прошу прощения, если вдруг возникло какое-то недопонимание… Я хотел сказать, что вам надлежит сдать дела, чтобы возглавить новый отдел. Утвержденный лично Его Величеством. Вы меня слышите?

— Так точно! — просипел на автомате Шольц, уже смутно представляя себе, где он находится и что от него хотят.

— И хорошо… Значит, с завтрашнего утра вы возгляете службу Сыска Теней. Зима началась, разной гадости понабежало, пора это пресечь. Высочайшим волеизъявлением вам разрешено выбрать по одному лучшему молодому унтеру с каждого участка себе в помощь. Они обязаны будут оказывать вам любую помощь и поддержку в проведении расследований. Главная цель — вычистить Город на Изнанке, навести должный порядок. Мы не можем терять людей из-за нечисти, это просто недопустимо… Вот вы и возглавите новую службу, оправдаете доверие… Если к лету разгребете завалы, я лично подпишу ваш перевод на Солнечную Сторону.

— Так т… — окончательно потерял голос бывший начальник отделения Сыска и Дознания.

— Вот и хорошо, господин старший обер-крейз. А что касается вашего подопечного, то ему дарован последний шанс. Вместо трибунала снова отправится на улицы Города. Нечего задарма казенный хлеб жевать. Слышите меня, господин Клаккер?

— Наверное, министра Дознания скоро на пенсию попросят, — задумчиво протянул заключенный, уткнувшись лбом в решетку. — А место-то — хлебное. И с рапортом о победе над Тенями туда прямая дорога. Можно сказать — все тузы в руках.

— Вот я и говорю — столь умному и проницательному человеку, кавалеру наград Империи — и протирать штаны в городской тюрьме… Только, господин ветеран, имейте в виду, что вам выдали индульгенцию моими стараниями. И если из нас троих у кого-нибудь возникнут хоть малейшие проблемы — то это буду не я… Поэтому — сейчас вас выпустят на волю. Разрешаю сегодня и завтра потратить на обмывание новой должности и обретение желанной свободы. А потом — чтобы я больше не слышал, что где-то в пределах городской черты нечисть кого-то убила, или ранила, или вообще высунула нос из тех дыр, куда вы ее загоните.

— У меня только две руки, — насупился палач, но наместник лишь позволил себе слегка улыбнуться:

— Разумеется. Поэтому вы лично отберете себе по одному помощнику для каждого из городских районов. Сколько их там? Пять крупных и рабочие кварталы при заводах? Вот и постарайтесь отобрать «меченых». Пусть разбираются с бытовухой, сожраными котами и крысами, а себе оставите действительно серьезные дела. А я проконтролирую. И последнее, мысли вслух, так сказать. Новое жалованье господина Шольца выросло в два раза. Надеюсь, он перестанет запускать руки в доходы охотников. Вполне достаточно будет премий за успешную службу. А вот как Клаккер распорядится деньгами — его личное дело. Может все на оружие спустить, или найденных помощников простимулирует. Возражения есть? Возражений нет… Тогда — не буду вам мешать, господа. Жду вас вечером в ратуше, господин начальник Сыска Теней, с лучшим из унтеров на бывшее место. Ну и завтра — еще раз заглянете, поближе сойдетесь с моим заместителем. Вам вместе работать.

С легкой усмешкой откланявшись, похожий на черного ворона высокий мужчина отбыл, оставив после себя запах дорогого парфюма. Шольц в изнеможении нащупал упавший табурет, поднял его и взгромоздился поверх, глотая пересохшим ртом холодный воздух. Палач облокотился о прутья решетки, достал неразлучный тесак и стал чистить ногти, рассуждая вслух:

— Ты смотри, как забавно получилось. Тебе — должность. Можно сказать, будешь вторым человеком в городе. Мальчик наместника поделит деньги, которые не успел прибрать бургомистр, нужных людей везде распихает, хозяев заводов прижмет, чтобы почуяли, чья в городе власть. Ты — сможешь построить любого полицейского начальника, кто вздумает против слово сказать. Понадобится — наверняка и поддержку солдатами выбьешь, если что серьезное образуется. Потом — на Солнечную Сторону, вслед за благодетелем. Он — на освободившееся министерское кресло, а ты — где-то рядом. Когда серьезные люди идут в политику, они с собой кучу народа волокут следом. Надо же кому-то спину прикрывать.

— К чертям, уволюсь, — только и смог выдохнуть господин старший обер-крейз. — Ничего в этом не понимаю.

— Так я тебе и поверил, — хохотнул Клаккер, прислушиваясь к далекому шуму шагов. — Ты еще до зама дорастешь, а был бы моложе — сам бы в министерское кресло метил… Но хочу лишь одно сказать: я молодых идиотов под чужие клыки подставлять не собираюсь. Если вдруг найду кого толкового — можно привлечь. А для галочки штат раздувать и затем покойников отпевать — без меня.

— Тебе же сказали — выбрать лучших и обучить.

— Найду — научим. Не найду — сам, ножками.

— Ты ведь не только себя в гавно обратно спихнешь, ты и мной подотрешься, — Шольц медленно поднялся, наливаясь яростью. — Мало тебе этого «приключения»?!

— О, а минуту назад кто-то хотел на пенсию. Что — передумал?

Тюремщик брякнул связкой ключей и замер, с недумением разглядывая неожиданную картину: толстяк в полицейском мундире вцепился в прутья решетки и орал на отскочившего в глубь камеры заключенного:

— Я тебя, скотину, сам под трибунал отправлю! Ты у меня мигом научишься по закону жить и правила соблюдать, психопат увечный! Строем, строем будешь каждый день ходить! Пока в бестолковке хоть чуть мозгов не добавится! Убивец проклятый!..

* * *

Изможденный старик приоткрыл дверь и с подозрением уставился на слугу, державшего в руках тяжелый сверток. Убедившись, что рядом никого больше нет, чуть-чуть увеличил щель и потянул на себя материю:

— Все сделал, как приказал? Никто не видел?

— Нет, госпо…

— Заткнись! — сухое тело зашлось в кашле, но обитатель занавешенной комнаты справился с собой и прошипел: — Давай, смотри за лестницей. И если что — дашь знать… Я сейчас… И вот еще, чуть не забыл. Коляску нашу не бери, ниже по улице поймаешь кого-нибудь… И не кривись, я тебе зря, что ли, серебро дал?

— Так лихач четвертушку запросит, мне с ваших щедрот что останется?

— Получишь, не верещи, все получишь… Мне только дело закончить и расплачусь. Просто с тобой, шельмой, по другому нельзя. Как золото в карман сгрузишь, так тебя и видели.

— Обижаете, господин. Уж какой год служу…

— Потому и говорю, что знаю… Все, иди, сторожи. И не трясись из-за денег, мое слово крепкое.

Старик захлопнул дверь и не слышал, как молодой парень ворчал себе под нос, застыв истуканом под масляной лампой:

— Ага, слово. Знаем мы это слово. Пока петух жареный всю задницу не исклюет, гроша ломаного не заработаешь. Скупердяй…

Наемный экипаж дополз до кустов, присыпанных снегом, и остановился. Недовольный возница получил плату и повернул коляску назад, подальше от густых зарослей на берегу реки.

— Приспичит же нелегкая, — разнеслось в сумерках, и лошадь бодро двинулась назад, к окраинам Города.

Оживившийся старик продрался сквозь колючие ветки и быстро оглядел крохотную полянку, укрытую от чужих глаз. Поманив спутника, жестом показал на высокую кочку, копаясь в кармане. Слуга с облегчением бухнул на землю тяжелую шкатулку, заодно стряхнув с крышки тряпку. Хозяин чуть поморщился, но ругаться не стал. Старика била дрожь, но в отличие от замерзшего помощника, холода он совершенно не чувствовал. Достав из кармана горсть монет, протянул на вытянутой ладони:

— Вот, держи. Постоишь у кустов, послушаешь, чтобы посторонние не сунулись… Вот дьявол, обронил.

Деньги просыпались в снег, но слуга лишь замахал руками:

— Ничего, подберу, я мигом!