Тело Милосовича

Уже в Пожареваце я понял, что не все, кто собирался, доехали до дома Милосовича. Небольшой старенький памятничек у дороги был завален цветами и несколькими венками. Я увидел надпись на памятнике: „Александр Галич“. Сюда сложили то, что везли Слободану Милосовичу те, кто раздумал идти с ним до конца.

Я вдруг увидел, как возвращается его белградский Mercedes. Он шел порожним. Значит, гроб уже перегрузили. Я вышел из машины и побежал вперед. Через несколько минут я догнал процессию. Гроб покоился уже в другой машине — той же, правда, марки, но с пожаревацкими номерами. Я увидел в процессии многих из тех, кто был на митинге в Белграде. Трое детей в обмундировании с белыми то ли от холода, то ли от недетских переживаний лицами. Здесь же был их Че Гевара. Здесь же шли Геннадий Зюганов и Сергей Бабурин, от вида которых я за эти два дня устал больше, чем от Слободана Милосовича (тем более что последнего увидеть пока так и не удалось).

Чем ближе к центру города, тем больше людей становилось на его довольно тесных улицах. Здесь были десятки тысяч сербов. И здесь была давка. При мне из толпы вынесли двух женщин, потерявших сознание. Врач, который шел рядом с одной из них, был бледен больше, чем она, и так качал головой, что я понял: он ни за что не ручается.

В центре города процессия остановилась еще на один митинг. Гроб возили и носили по разным странам и городам уже несколько дней с остановками на митинги и прощания, и я думал, что хотя бы в родном Пожареваце Слободану Милосовичу удастся избежать этой участи. (Если он, конечно, был в этом гробу. Я ведь до сих пор, как и любой здравомыслящий человек на моем месте, не мог ничего с уверенностью сказать по этому поводу и поэтому вынужден каждый раз оговариваться.)

На митинге выступили почти все те же, кто выступал в Белграде. Исключением был российский генерал в отставке Леонид Ивашов, который читал свою речь на странной смеси сербского с украинским. Но и это не помешало мне понять, что Слободана Милосовича сгноили в натовских казематах новые фашисты. Новости для информагентств в выступлении Леонида Ивашова не было до тех пор, пока он не достал из кармана небольшую мягкую игрушку в виде сердечка с очень длинными руками и не сказал, что на ней ему в свое время расписался Слободан Милосович, „поэтому сердечко отправится в могилу вместе с гробом Слобо“ (а не с ним самим, не мог не обратить я внимание).

Между тем я вздрогнул, когда увидел сердечко. Оно было слишком хорошо мне знакомо. Моим маленьким детям точно такое слишком часто дарили полузнакомые и совсем незнакомые люди. Я его и сам несколько раз дарил своим детям. Дело в том, что сердечко отрывали с руками и до сих пор, кажется, отрывают в магазинах IKEA, где оно лежит тоннами в отделе детских игрушек. Зачем на нем расписался Слободан Милосович? История с мягкой игрушкой была, мягко говоря, странной.

Еще через час гроб понесли дальше. Улицы все сужались, и в какой-то момент я довольно быстро пошел в людском коридоре впереди него, чтобы он не наступал мне на пятки: люди, которые несли гроб, торопились, очевидно, успеть до наступления темноты и уже никак не успевали. Несколько раз меня пытались остановить разные люди, но я старался не разговаривать с ними. Так я дошел почти что до входа в дом. Я стоял за турникетами в пятидесяти метрах от входа в дом. По другую сторону турникетов были десятки теле— и фотокамер. Люди, судя по их виду, томились здесь с утра, а то и с вечера. Я понял, что зашел очень далеко. Через четверть часа машина с гробом поравнялась со мной. За ней шли уже всего человек десять, всех остальных отсекли раньше. Видимо, это были только родственники Милосовича. Из посторонних рядом со мной шли еще только все те же три подростка и сопровождающий их инвалид, быстро передвигающийся в своем кресле.

Мы подошли ко входу в дом 41 по улице Неманьина. Здесь гроб вытащили из машины и внесли в открытые ворота. Детей с инвалидом и еще несколько человек, стоявших у входа (в основном это были какие-то люди в военной форме), пустили внутрь, а меня наконец остановили, не объясняя причин. Я видел, как в дом вошли некоторые ораторы митинга в Белграде (но некоторых так и не пустили). Все эти люди подошли ко входу, похоже, через двор соседского дома.

Через четверть часа ко мне подошли и спросили, откуда я. Я честно ответил:

— Руссия.

Мне знаком показали, что я могу зайти.

Было уже совсем темно. Но во дворе горел довольно яркий свет прожекторов. Вокруг могилы стояли человек сорок. Гроб как раз опускали. Я видел, как медленно и печально он опускается в забетонированную яму. Потом, ночью, в гостинице, когда я смотрел телекартинку, мне самому казалось, что включился такой-то величественный электронный механизм по опусканию гроба. Но на самом деле я-то, стоя недалеко от могилы, хорошо видел, что сидевший рядом с ней на корточках пожилой серб, кряхтя, крутит металлическую ручку. Такой ручкой закатывают банки с огурцами.

И я успел увидеть главное: гроб так и не открыли перед тем, как над ним задвинули могильную плиту. С покойником прощались за глаза. В могилу полетело сердечко с ручками отставного генерала Ивашова и другие мелкие предметы. Депутат Александр Филатов, как он признавался, не удержался и „тоже, грешным делом, кинул кое-что“. После моих расспросов он не удержался и признался, что это был его депутатский значок.

Меня спросили, что это я тут пишу, и, узнав, что я журналист, попросили выйти из дома. Я не спорил, потому что это был не тот случай, чтобы спорить, и потому что все самое главное я увидел. Вернее, не увидел. Я не увидел в этом гробу Слободана Милосовича.

Последними, кого я увидел в доме, были белые голуби. Их выпустили, когда закрывали плиту. И я услышал музыку. Я не поверил своим ушам.

Его похоронили под „Подмосковные вечера“».

Вскоре Филатову позвонил Вождь.

— Что ты там наговорил этому писаке? — недовольно спросил он.

— Какому писаке? — не понял тот.

— Про Слободана, которого никто не видел.

— Ничего я ему не говорил. Он и сам там присутствовал, у него есть свое мнение.

Были и другие звонки от влиятельных людей, но всех их Филатову удалось с легкостью парировать таким же образом.

— Он сам все видел и написал, как считал нужным, — отвечал он.

Еще через несколько дней Филатов выполнил обещание, данное Милошу, и навел справки о возможности устройства дочери заместителя министра в МГИМО. Ответ из института был положительным. Филатов стал набирать Милоша, чтобы обрадовать того приятным известием, но оказалось, что тот недоступен ни по мобильному, ни по рабочему телефону. Он не отвечал на звонки и не перезванивал сам, несмотря на оставленную секретарям информацию. Похоже, дочурка передумала поступать в МГИМО, а на непроданные предприятия нашлись покупатели — сразу и на все.

За текущими делами история с похоронами Слободана стала забываться.

ГЛАВА XXI

СУВЕНИР ИЗ МОГИЛЫ

Косовскую икону Филатов поставил в застекленный шкаф в своем домашнем кабинете и некоторое время на нее любовался. А потом до него вдруг дошло — ведь это же контрабанда. Если она такая древняя и дорогая, как говорил Милош, то для ее вывоза и владения ею нужно специальное разрешение. А Милош ничего такого не дал. Не зря он не хотел брать икону, а Милош настаивал. И в самолет пронес ее сам, чтобы миновать таможенный контроль.

Филатов стал развивать мысль дальше, и коварство замысла Милоша открылось ему во всех деталях. «Допустим, я передумал бы тогда лететь, а захотел остаться в Белграде, — размышлял он. — Но Милошу этого не надо, его задача — сопроводить меня до самолета и отправить в Москву. С глаз долой — из сердца вон, если можно так выразиться. Что делает Милош? Через помощников сообщает таможенникам, что я везу контрабандную икону. А сам уезжает. Икону находят, меня задерживают, оформляют протокол и принудительно отправляют домой. Организовывают утечку информации в СМИ, разгорается скандал. С этого момента въезд в Сербию мне заказан. Икона, по сути, была миной подо мной. И она должна была сработать, если бы я заартачился».

Осознав это, Филатов завернул икону в бумагу, перевязал веревкой и отдал водителю.

— Завезешь в церковь, отдашь батюшке, — распорядился он.

— В какую церковь? — не понял водитель.

— Мимо которой мы каждый день ездим.

— А если батюшка спросит, от кого она?

— Скажешь, от раба божьего Александра. Фамилию называть не нужно.

Избавившись от иконы, Филатов вздохнул с облегчением.

Но покой длился недолго. Недели через две в его думский кабинет заглянула секретарша, держа в руке трубку радиотелефона. Ее лицо было встревоженно.

— Вас спрашивают из милиции, — сообщила она и протянула ему трубку.

Филатов удивился. Он был гражданином законопослушным, и милиция никогда его не беспокоила. Даже в пьяных драках по молодости не участвовал. Как-то все время устраивалось так, что выяснять отношения с помощью кулаков не приходилось. Голова всегда оказывалась более эффективным инструментом.

— Слушаю? — с недоумением произнес он в трубку.

— Старший следователь Таганского РОВД майор Петров, — представился звонивший. — Вы не могли бы к нам заехать, скажем, завтра в первой половине дня?

— С какой стати?

— Очень нужно.

— Может, вы ко мне? — предложил Филатов. — У меня не так много времени.

— Могу, конечно, и я. — Следователь, похоже, был покладистым. — Но лучше будет, если вы к нам. Поговорим о деле спокойно, никто не помешает.

Филатов подумал, что идея пригласить следователя в Думу была не очень хорошей. Того и гляди, слухи пойдут.

— О каком деле? — спросил он. — И при чем тут я?

— Нет-нет, вы тут ни при чем, — заверил его следователь. — Просто вы могли бы пролить свет на некоторые обстоятельства. Это, если хотите, моя личная просьба.

— Ну, не знаю, — тянул с решением Филатов, — мне нужно узнать у секретаря, будет ли завтра окно в моем расписании. Погодите минуту.

Настя сообщила, что завтра с одиннадцати до двенадцати у него выпадал час свободного времени. Петрова это устраивало. Расспрашивать дальше о сути дела Филатов не стал, хотя его и разбирало любопытство.

На следующий день в назначенное время он входил в кабинет Петрова в Таганском РОВД. Следователь оказался коренастым сорокалетним мужчиной небольшого роста. Его слегка рябое простоватое лицо украшали небольшие пшеничные усы. Густые волосы были зачесаны назад, открывая покатый лоб. Взгляд глубоко посаженных черных глаз был цепким и подозрительным. Петров был одет не в милицейскую форму, а в короткую кожаную черную куртку и обычные брюки. С виду он больше всего походил на мастера строительной бригады, которая прокладывает кабель, ремонтирует магазин или перекрывает крышу.

— А вы точно такой же, как по телевизору, — заметил Петров, когда они обменялись рукопожатиями и Филатов присел на обшарпанный стул.

Филатов понял, что следователю хотелось увидеть его еще и по этой причине, чтобы сравнить — там и тут.

— Телевидение не сильно меняет внешность человека, — снисходительно произнес он. — Правда, женщины в нем кажутся красивее, чем на самом деле.

Следователь достал какую-то книгу и подвинул к нему.

— Подпишите, — попросил он.

Филатов с удивлением узнал собственную книгу о геополитике, написанную им несколько лет назад. «Оригинальная у него методика получать автографы», — подумал он. Он достал свой «Уотерман» с золотым пером и вывел на внутренней стороне обложки: «Виктору Петрову от автора с наилучшими пожеланиями».

— Вы меня за этим звали? — спросил он в шутку, пряча ручку.

— Нет, — серьезно ответил следователь и несколько секунд смотрел на автограф, давая чернилам просохнуть.

Затем он открыл ящик стола, достал маленький блестящий предмет, положил на столешницу и подвинул к Филатову. Это был значок депутата Госдумы.

— Ваш? — спросил он.

У Филатова тревожно екнуло сердце, но он постарался не подать виду.

— Откуда мне знать? — с наигранным безразличием пожал он плечами.

— А вы посмотрите.

Он с опаской взял значок и повертел в пальцах.

Тот был немного поцарапан, как будто на него наступили, но в целом выглядел ничего.

— Ваш! — убежденно сказал следователь. — Я проверил — номер именно такой, какой записан за вами.

Филатов смотрел на значок и не мог поверить своим глазам. Две недели назад он бросил его в могилу Слобо в Пожареваце — и вот, пожалуйста, он опять вернулся в Москву. Каким образом? Происки Милоша? Он ничего не понимал. Прямо мистика какая-то!

— При каких обстоятельствах вы его потеряли? — спросил Петров, пристально глядя ему в глаза.

— Не помню, чтобы я его вообще терял, — уклончиво ответил Филатов, пытаясь выиграть время.

— Но сейчас у вас на лацкане нет депутатского значка, — с нажимом произнес следователь. — Вы не заметили этого?

Филатов на всякий случай провел рукой по лацкану, хотя знал, что значка там нет. Конечно, можно было бы рассказать, как он лишился значка. Но зачем? Тогда отдаст все козыри. Нужно попытаться вытащить из следователя как можно больше информации.

— Да, его там нет, — согласился он. — Но я ношу значок не каждый день.

— Почему? — спросил Петров.

— Ну, надел другой костюм, — стал объяснять Филатов, — а значок перекалывать лень. Или забыл. Так и хожу. Меня и так все знают.

— А если не знают?

Филатов посмотрел на него с сомнением. Следователь был едва ли не первым, кто сказал о такой возможности. Обычно все, кто смотрел хоть иногда российское телевидение, знали Вождя и его правую руку — Александра Филатова.

— А на этот случай, — сказал Филатов, — у меня есть депутатское удостоверение. Оно всегда со мной.

Петров промолчал и стал вертеть на столе ручку.

— А откуда он у вас? — спросил Филатов, имея в виду значок.

Следователь проигнорировал его вопрос. Он усиленно думал.

— Вас в последнее время не грабили? — спросил Петров.

— Меня? — удивился Филатов. — Нет.

— Не обворовывали?

— Да не же!

— Я бы вам советовал проверить дома, не взломаны ли дверные замки или задвижки на окнах.

— Проверю, — кивнул Филатов.

Ему стало смешно от предположения, что его дом в охраняемом коттеджном поселке могли обокрасть. Простому воришке делать там было нечего.

— Так вы не ответили на мой вопрос, — произнес Филатов. — Как у вас оказался мой значок?

Следователь молча достал из папки фотографию и подвинул к нему:

— Вам знаком этот человек?

Филатов взглянул на нее, и у него едва не вырвалось «да».

— Нет, — сказал он, — не знаком.

На фотографии был изображен водитель автомобиля, подвозившего его из Пожареваца в Белград. Хоть он видел того сзади и вполоборота, а фотография была сделана анфас, сомнений быть не могло.

— Значок был у него, — сообщил наконец Петров то, что Филатов и так уже знал.

— Да? — для вида удивился Филатов. — А он сам что говорит?

— Уже ничего, — вздохнул Петров.

— В каком смысле? — спросил Филатов.

— Он погиб.

Час от часу не легче.