Тело Милосовича

«Эк как закрутил!» — подумал Филатов. Ему стало неудобно за свое непонимание значения символов, и он промолчал. Черт его знает, может, здесь так заведено: в начале важных дел дарить партнерам иконы? Иногда ему казалось, что за действиями Милоша не стоит искать никакого скрытого смысла, а просто вот он такой, как есть — простой парень из Министерства внутренних дел, добившийся высокого положения благодаря своей старательности и напористости. И испытывает к нему, Александру Филатову, искреннее расположение.

Спускаться в ресторан не хотелось. Завтрак на двоих он заказал в номер. Милош опять толковал про будущую учебу дочурки, приватизацию сербских предприятий и передал ему ворох бумаг, описывающих эти замечательные заводы и фабрики. Филатов мысленно пообещал себе, что оставит их «на хранение» в ближайшей же мусорной корзине, когда окажется один.

Болтовню Милоша он слушал рассеянно, вспоминая события вчерашнего дня.

— Могила Слободана будет открыта для посещения? — спросил он, прервав Милоша на полуслове.

Тот замолчал и несколько секунд не отвечал.

— Не всегда, — наконец сказал он. — И не для всех.

— А для кого? И когда?

— Ну, если соберется группа и подаст предварительную заявку. Или там по праздничным дням.

— А кто будет за ней ухаживать?

— Люди из Соцпартии. А почему ты спрашиваешь?

— Просто так, — уклончиво ответил Филатов. — Я вот думаю — может быть, его стоило похоронить в Москве?

Такой поворот разговора оказался для Милоша неожиданным.

— Где именно? — спросил он.

— Не знаю, — ответил Филатов. — Раньше людей его уровня хоронили у Кремлевской стены или в ней самой. Там лежит немало иностранцев. Но все они умер ли в России. Да и те времена давно прошли. Скорее всего, Слободана у нас похоронили бы на Новодевичьем кладбище. Мне кажется, это было бы лучше, чем во дворе собственного дома.

— Но зато здесь он на родине, — возразил Милош.

— На родине, которая не нашла ему лучшего места, — парировал Филатов.

Милош опять сделал паузу.

— Может быть, он сам этого хотел, — сказал наконец он.

— Он оставил завещание? — иронично поинтересовался Филатов.

— Выразить волю можно не только в завещании, — загадочно произнес Милош.

У Филатова опять появилось ощущение, что тот знает больше, чем говорит, и сейчас намекает на это. Но не скажет. Тем не менее Филатов хотел спросить, что он имеет в виду.

Словно предупреждая его желание, Милош посмотрел на часы и поднялся:

— Все, пора выезжать. Скоро объявят посадку на рейс. Я подожду тебя в машине.

Он захватил икону с собой и оставил Филатова в одиночестве. Филатов собрал вещи и покинул номер. Остальные члены думской делегации уже выехали в аэропорт на посольском микроавтобусе. Машина Милоша обогнала их по пути.

Когда пошли на посадку, Филатов оказался как бы во главе небольшой делегации. Впереди шли они с Милошем, сзади его подчиненный нес икону, за ним еще один подчиненный тащил кейс Филатова. Зюганов и Бабурин не могли понять, за что ему такие почести, и держались напряженно, косясь в его сторону.

Милош прошел вместе с Филатовым на борт, небрежно положил икону на полку для вещей и занимал его болтовней, пока стюардесса не попросила провожающих покинуть воздушное судно. В самолете это прозвучало диковато.

Милош в последний раз пожал Филатову руку, хлопнул по плечу и молодцевато вприпрыжку спустился по трапу. Глядя ему вслед, Филатов подумал, что тот находится в прекрасном расположении духа. Он так и не успел спросить, что же тот имел в виду, когда говорил, что воля Слободана может быть выражена не только в завещании. Уж не трибунальскому ли охраннику он высказал свое желание быть похороненным во дворе семейного дома?

Рядом с Филатовым, ближе к проходу, сидел Андрей Колесник из газеты «Коммерческий вестник». В иллюминатор Филатов видел, как отъехал трап. Пилоты включили двигатели, стюардессы попросили всех пристегнуть ремни. Филатов застегнул свой, оставив пряжку болтаться с изрядным запасом. Лень было укорачивать ремень. Кроме того, он полагал, что если произойдет что-нибудь серьезное, то такая мелочь, как правильно подогнанная длина ремня, никого не спасет.

Время шло, двигатели прогревались в разных режимах, менялась тональность их работы, а ничего не происходило, самолет не трогался с места. Затем вдруг все стихло — пилоты просто выключили двигатели.

Все с недоумевающим видом переглянулись.

— Уважаемые пассажиры, — поспешила объявить стюардесса. — Просьба соблюдать спокойствие и всем оставаться на местах. Вылет рейса ненадолго задерживается по техническим причинам.

— На сколько это «ненадолго»? — послышались недовольные возгласы. — И что за технические причины?

— Минут на двадцать, — ответила стюардесса, проигнорировав вторую часть вопроса.

— Что еще за новости? — произнес Колесник. — Со мной в первый раз такое.

— Бывает, — сказал Филатов и опять стал смотреть в иллюминатор.

На поле, откуда ни возьмись, ветром пригнало густой весенний туман. Такой образуется от тающего снега, луж и висящей в воздухе водяной пыли. Филатов испугался, что еще, того и гляди, рейс задержат надолго. Кукуй потом в этом Белграде, ожидая летной погоды. Конечно, им предоставят аэропортовскую гостиницу, но это коренным образом ситуацию не улучшит. Состояние длительного ожидания и постоянно откладывающегося вылета способно испортить да же пребывание в пятизвездочном отеле, а не то что в аэропортовской ночлежке.

Из тумана вынырнул погрузчик, тащивший за собой несколько тележек с багажом. За рулем подпрыгивал на сиденье одетый в толстую куртку водитель, на передней тележке сидел небритый и явно похмельный грузчик. На остальных тележках лежали набросанные внавал чемоданы. Филатов подумал, что это не может быть их багаж, потому что иначе пилоты не стали бы запускать двигатели, а спокойно подождали погрузку. Значит, багаж спешил к другим самолетам.

То, что он увидел на последней тележке, заставило его забыть обо всем. Чемоданов там не было. На тележке находился один-единственный предмет, старательно упакованный в оберточную бумагу, как и его икона. Это был… гроб. Целиком на тележку он не поместился, и поэтому его поставили под наклоном и по диагонали, узким концом вверх и вперед. С широкого конца бумага в одном месте сильно прорвалась, и из-под нее выглядывала полированная крышка. Филатова поразило то, что она была в точности такого же цвета, как и гроб, в котором хоронили Слободана. И детали деревянной отделки по бокам были такими же.

Он протер глаза и еще раз посмотрел в иллюминатор, но успел заметить только заднее колесо последней тележки, скрывшееся под фюзеляжем их самолета.

Он освободился от пристяжного ремня и, не обращая внимания на недоуменные взгляды пассажиров, кинулся к противоположному иллюминатору. Но там ничего не было, только густые клочья тумана и серые аэродромные плиты с пробивающейся между ними жухлой прошлогодней травой. Тележки могли проехать у них под брюхом и направиться дальше в сторону, противоположную от их хвоста. В таком случае их уже не увидеть.

Филатов вернулся на место.

— Что там было? — спросил Колесник.

— Так, показалось, — уклонился он от ответа.

«Что это был за гроб? — размышлял он. — Может, он вообще пустой? Здесь гробы дешевле, а где-то — дороже. Вот и везут отсюда — туда, чтобы сэкономить. Это не запрещено. Точно, он был пустой. Больно уж небрежно его расположили. Да и гроб с покойником внутри не стали бы упаковывать в оберточную бумагу, кощунственно это как-то».

Ему стало интересно, есть ли в багажном отделении самолета какое-то специальное место для перевозки гробов, или же их везут вместе с сумками и чемоданами других пассажиров? Если вместе, то соседство хорошее, нечего сказать. Получаешь чемодан и не знаешь, что тот всю дорогу терся о гроб с чужим покойником.

Ему вспомнился читанный еще в школьные годы рассказ Ивана Бунина «Господин из Сан-Франциско». Там администрации дорогого отеля очень не понравилось, что у них скончался постоялец, и гроб с его телом велели вынести ранним утром тайком, прикидав какими-то тряпками, чтобы остальные постояльцы об этом не узнали и не разъехались.

Припомнил он и то, что писатель Антон Чехов скончался в Ницце, а в Россию его тело привезли в железнодорожном вагоне для устриц. Кто-то из деятелей культуры тогда сказал: «Этого вагона для устриц я им не прощу никогда». Филатов так и не понял, кому это «им»? И в чем же того было везти, если дорога дальняя, а такой вагон был в то время, может быть, единственным доступным холодильником?

«Надо же, — удивился он, — как эти похороны забили мне голову, что теперь повсюду чудится гроб Слободана. Не его это был гроб. А может, и не гроб вовсе, а какой-нибудь антикварный шкафчик. Вон скульптор Шемякин, говорят, самолетом даже мебель свою перевозил из Парижа в Нью-Йорк, хоть это и страшно дорого».

Вскоре двигатели их самолета опять завелись, и стюардесса снова попросила всех пристегнуть ремни. В этот раз самолет таки взлетел, и все почти три часа лета до Москвы Филатов спокойно проболтал с Колесником. Сначала он делился с тем своими впечатлениями от похорон Слободана (но далеко не всеми), а потом они просто говорили о всякой всячине. Филатов попросил того не упоминать в будущей статье себя как источник информации, и тот пообещал.

Выходя из дверей аэропорта Шереметьево, Филатов увидел стоящий далеко у служебного входа катафалк. Двое мужчин, по виду грузчики похоронной конторы, задвигали в него завернутый в бумагу гроб. Он понял, что это тот самый гроб из Белграда. Прилететь тот мог только вместе с ними, второй белградский рейс был лишь вечером.

«Значит, он пустой, раз двое справились», — подумал Филатов. Хотя это было вовсе не обязательно. По опыту он знал, что профессиональные грузчики отличаются большой физической силой и легко поднимают то, что обычному человеку кажется неподъемным.

Филатова встретил его охранник.

— Пойди запиши номер, — велел Филатов и кивнул на катафалк.

Тот прошелся мимо катафалка с видом прогуливающегося человека и вернулся обратно.

У Филатова зазвонил телефон, это был Вождь. Он отвлекся на разговор, а когда нажал отбой, катафалка уже не было.

На Ленинградском шоссе он тоже не увидел его в потоке машин. Он даже не знал, в какую сторону тот повернул — к Москве или от Москвы. В первую минуту, когда он осознал это, ему стало досадно и захотелось выругать себя за нерасторопность. «Ну и ладно, — решил он потом. — Пробьем по номеру, если что».

ГЛАВА XX

СТАТЬЯ КОЛЕСНИКА

На следующий день, в понедельник 20 марта 2006 года, в газете «Коммерческий вестник» вышла статья под названием «Слободана Милосовича в гробу не видали». Колесник выполнил просьбу Филатова лишь частично — его имя упоминалось только один раз.

С первых же строк в статье высказывались сомнения по поводу личности покойного: «В субботу Сербия простилась со Слободаном Милосовичем. Спецкор Андрей Колесник весь день переживал по поводу того, кто же на самом деле лежит в гробу, который закопали в землю в доме номер 41 по улице Неманьина города Пожаровица».

Далее в своей ироничной манере, с нередкими передергиваниями Колесник описал похороны.

«Рано утром, проснувшись в гостинице „Интерконтиненталь“ и выглянув в окно в надежде увидеть хорошую погоду (она мне сегодня бы пригодилась), я увидел тучи и толпу человек в пятьсот, идущих от автобусов по направлению к центру города. В руках они несли плакаты и красные знамена, так что было понятно, что люди идут проводить Слободана в его последний путь (они, может, не понимали, что это и для них если не последний, то предпоследний путь уж точно, ибо со смертью господина их дело, которое давно перестало побеждать, теперь окончательно проиграно).

До начала прощания было еще часа три, и я подумал, что организаторы похорон уже оставляют о себе благоприятное впечатление: они демонстрировали хорошую форму задолго до старта мероприятия. Приехав на площадь перед зданием союзной Скупщины (парламента Сербии и Черногории), я убедился, что не ошибся. За час до начала церемонии прощания она уже была чуть не наполовину заполнена. Здесь было уже не меньше тридцати тысяч человек. Просторная сцена была разделена на три части. На центральной ножом подрезали под размер подмосток розовый ковролин и застилали красным бархатом небольшой столик на раскладных металлических ножках, который я рискнул бы назвать журнальным. Кусок бархата был огромным, и, как им ни застилали столик, все равно было ощущение, что на трибуне лежит груда бархата, а под ней есть какой-нибудь приятный для горожан сюрприз.

Я не сразу понял, что столик застилают бархатом потому, что на нем будет стоять гроб с телом Слободана Милосовича. А когда я это понял, то, конечно, испугался за тело, так как слишком хорошо представил себе, как раскладные ножки подломятся под тяжестью величия отлетающей от него души экс-президента Югославии — а может, от дуновения ветра или от предсказуемой дрожи в ногах у членов почетного караула.

Но организаторы все-таки наконец догадались сложить ткань вчетверо и укутали столик, подоткнув бархат под ножки. Я даже удивился, как нарядно в итоге получилось.

Толпа на площади стремительно росла. За четверть часа до начала здесь было не меньше ста тысяч человек, а еще через полчаса — больше двухсот. Таким был украинский Майдан в его лучшие дни. Уже не было, насколько хватало глаз, ни сантиметра, казалось, земли и асфальта, не занятого людьми.

Толпу отгородили от сцены турникетами. В двухметровый зазор между ними пытались просочиться разнообразные люди. Так, появился безногий инвалид с внешностью растолстевшего и подобревшего Че Гевары. С ним были два мальчика и одна девочка, одетые в ладно скроенную по их фигуркам форму вохровцев.

На подмостках для прессы, справа от той части сцены, где должен был стоять гроб с телом, возник беспокойный человек в чистой белой майке поверх грязной куртки, с плакатом в руках. Он кричал, обращаясь к людям за ограждением, что Слобо жив, а они этого не понимают. Потом он заплакал и стал лихорадочно доедать кусок бигмака, который был у него, оказывается, все это время в руках.

Этого человека хотели снять со сцены, и тогда он, уже подкрепившись, опять раскричался. Потом спрыгнул на асфальт и орал уже оттуда. Он, впрочем, внес в результате сильнейшее оживление в молчавшую до сих пор толпу. Она начала скандировать: „Сло-бо!“

Какие-то парень и девушка подтащили тем временем к сцене значки с изображением господина Милосовича (эти значки накануне продавали по пятьдесят динаров за штуку) и с траурной каймой, отрезающей часть значка (как при игре в ножички), и стали бросать их в толпу. Началась давка, я услышал крики о помощи. Парень с девушкой, наверное, приняли их за мольбы о новых значках и стали еще активнее забрасывать толпу значками. Так что, когда вечером я услышал, что при проводах Слободана Милосовича два человека погибли в давке желающих проститься с ним, я не удивился.

Сквозь толпу к сцене время от времени продирались герои Сербии, известные и неизвестные. По явился бывший премьер Югославии Момир Булатович, которого благодарные горожане накануне зацеловали, я думал, до смерти. Но нет, он пришел целый и невредимый и снова прошел сквозь строй жадно целующих его женщин и мужчин.

Время от времени толпа начинала скандировать „Рус-си-я!“. Эти крики не смолкали несколько минут, когда появились депутаты Константин Затулин, Геннадий Зюганов и Сергей Бабурин. На родине их в лицо знают уже, по-моему, не так хорошо.

Я вдруг увидел, что прямо к сцене уже подъезжает небольшой минивэн. На нем были крупно написаны адрес и телефон фирмы „Радович“. Горожане, очевидно, хорошо знали, что это за фирма, потому что засуетились. За минивэном шли еще несколько машин. Когда он поравнялся со мной, я заглянул внутрь и увидел, что он пустой. Гроб с телом, очевидно, был в микроавтобусе Mercedes, который шел четвертым. То есть первая машина была отвлекающим маневром. А еще говорили потом, что Слободану Милосовичу не оказывали почестей, подобающих государственному деятелю…

Гроб и в самом деле вытащили из Mercedes и втащили на сцену. Я просто замер, когда это делали, потому что мне показалось, что люди, которые несли гроб, совершенно не заботятся о его содержимом. Слободан Милосович, мне казалось, должен был не перевернуться в гробу, а просто встать в полный рост. Но никого не беспокоило, по-моему, что он сейчас там делает.

Когда гроб установили на журнальный столик, вокруг него сразу выстроился почетный караул. Я думал, одновременно начнется митинг, но ничего подобного. Люди вокруг гроба сменялись, а к микрофонам никто не подходил. Я не сразу понял, что так и задумано. Это была растянувшаяся на час минута молчания.

Но люди на площади не могли молчать. Они волновались, кричали, вели себя очень нервно, и я думал, что они вот-вот могут развернуться и уйти, не дожидаясь, что кто-нибудь скажет им, наконец, хоть одно доброе слово. Нельзя же было их столько времени игнорировать. Но потом я вспомнил про утреннюю толпу под окнами моей гостиницы и понял, что они будут стоять столько, сколько потребуется организаторам, потому что идти им на самом деле некуда, кроме своих автобусов.

Потом к микрофону наконец подошел пожилой человек в национальной сербской одежде и громко произнес имя покойного. Так это делают ведущие на профессиональном боксерском ринге: невыносимо протяжно и торжествующе на последнем слоге:

— Слобода-а-а-а-н-н Мило-о-о-о-с-о-о-в-и-ч!

Логично было бы, если бы на этих словах появился герой торжества. Я бы уже не удивился. Я больше удивлялся, что гроб и вчера, и сегодня был закрыт. А депутат Александр Филатов, тоже стоявший сейчас на подмостках, отведенных для гостей, потом рассказал мне, что говорил с доктором Лио Бакерией и оказалось, что тот, приехав поучаствовать во вскрытии (в какой-то момент стало казаться, что только ленивый не задействован в этой акции), на самом деле не имел дела с телом. Ему предъявили только документы, результаты вскрытия и анализов, на основании их он и сделал свои смелые выводы о том, что больного можно было спасти.

И как-то подозрительно легкомысленно обращались с гробом, подумал я, когда выносили его из Mercedes. И этот стол на раскладных ножках… Короче говоря, в какой-то момент мне стало казаться, что кто-то тут с нами неискренен. Тем более что на глаза мне, как назло, попался плакат, на котором было написано: „Герои не умирают!“

Тут серб запел что-то такое отчаянно печальное, отчего у меня мурашки побежали по коже. В толпе сразу многие заплакали. Потом дали слово члену оргкомитета „Свобода Милосовичу!“, который зачитал речь покойного от 2 октября 2000 года. 5 октября того года режим Милосовича, как известно, пал.

Чтение речи заняло минут сорок. Оратор делал это с большим выражением. Эту речь господину Милосовичу и в 2000 году не удалось произнести лично, она была зачитана по телевизору, и в ней были слова о том, что Югославия все равно победит, а враг будет разгромлен и что НАТО и США никогда не придут на сербскую землю с сочувствующим им режимом, а если и придут, то уйдут с позором, а если не уйдут, то тут уж Сербия не сможет избежать колонизации. И снова слезы наворачивались на глаза — от жалости к Слободану Милосовичу, который знал, что говорилось от его имени, и телеведущим, и оратором на митинге. Весь этот двухсоттысячный митинг, слушая выступающего, словно заглянул в будущее.

Михайло Маркович, академик, отрекомендованный как друг покойного, говорил, что ему не хватало эластичности. Я подумал, что про покойного, тем более про друга, все-таки либо хорошо, либо никак — тем более в такой-то день.

Следующий оратор, доктор Бранко Радич, продолжил эту странную линию. Он говорил о том, что исторические деятели редко отличаются личной добротой и покойный в этом смысле не был исключением.

— Заслуги таких людей в другом, — говорил док тор, и подбородок его дрожал.

Перечисление заслуг заняло, слава богу, гораздо больше времени, чем изложение предыдущей мысли.

Болгарин Велко Велканов сказал наконец-то, чего все, по-моему, давно ждали: что Слободан Милосович был убит в войне с империалистическим Голиафом, но одержал моральную победу и повторил тем самым подвиг Георгия Димитрова.

— Милосович умер! Да здравствует Милосович! — жизнерадостно закончил болгарин.

Генеральный секретарь Сербской радикальной партии Александр Вукич ограничился тем, что зачитал заявление томящегося в гаагском застенке Воислава Шешеля. Я удивился, что Александр Вукич ни слова не добавил от себя. Радикалы вели себя удивительно сдержанно. Они, очевидно, понимали, что выступают все-таки на коммунистическом митинге, и держали себя в руках.

Этого никак нельзя было сказать о следующем выступающем, Константине Затулине. Он сразу заявил, что говорит здесь не только по велению собственного сердца (хотя это тоже, по всей видимости, не следовало сбрасывать со счетов), а по велению пославшей его партии „Единая Россия“, „которая представляет большинство в Государственной думе Российской Федерации“. От имени „Единой России“ он сказал, что в Гааге погиб великий сын Сербии.

— Вы знаете, мы хотели вылечить его в Москве, — поделился Константин Затулин с митингом, — и если бы он был им так уж нужен, он вернулся бы в Гаагу. Но они не дали нам такой возможности. Семья Слободана Милосовича в Москве, и если бы сегодня из-за каких-то постыдных политических игр здесь не нашлось бы места, где его похоронить, мы похоронили бы его в Москве.

Митинг слушал господина Затулина довольно осторожно. Этим людям, наверное, не очень нравилась мысль о том, что в их стране Слободану Милосовичу могло не найтись места. Речь Геннадия Зюганова понравилась им гораздо больше.

— Мы одолели фашизм, одолеем и сегодняшние напасти, которые обрушились на Сербию и Россию! Самый главный перекресток Европы — не Брюссель, запомните это! Нет, он в Белграде! Вы первые приняли удар новых глобалистов, и Слободан Милосович пал храброй смертью от их ударов! — уверенно говорил лидер российских коммунистов, и эта версия его смерти, мне казалось, на моих глазах становится канонической.

Сергей Бабурин был представлен как ратный друг Сербии, а выступал от имени и по поручению Союзного государства Белоруссии и России (как заместитель руководителя парламента этого сомнительного во всех отношениях государства), куда, как он припомнил, на правах третьей страны мечтала войти Югославия, ведомая господином Милосовичем.

— Воссоединения православных народов не произошло, — с горечью констатировал господин Бабурин, — и сегодня завершается великая эпоха Слободана Милосовича, последнего президента Югославии.

Под конец речи господин Бабурин заговорил, таким образом, необычайно здраво.

Митинг, продолжавшийся больше трех часов, завершился выступлением народной сербской актрисы Иваны Жигон, которая несколько раз признавалась в том, что ей душно (несмотря на то что одета она была, прямо скажем, довольно легкомысленно).

Гроб сгрузили обратно в „мерседес“ (когда это происходило, отчего-то упали все три сербских флага, стоявшие на пустой уже сцене) и повезли в Пожаревац, на родину Слободана Милосовича. Люди стали расходиться с митинга, и несколько десятков забрели на площадь Республики, где в это время шел митинг противников господина Милосовича. Собственно, сам факт проведения митинга на площади Республики подтверждал идею митингующих у здания союзной Скупщины, что Слобо жив. Подтверждал, несмотря на то что у людей на площади Республики в руках были разноцветные воздушные шарики — в знак радости от того, что он мертв.

Между хозяевами митинга на площади Республики и его гостями тут же завязалась схватка. Она была короткой, но бурной. Двоих пострадавших отправили в больницу. Тех, от чьих рук они пострадали, — в полицию. Справедливости ради надо сказать, что в полицию поехали в основном сторонники Слободана Милосовича. Так господин Милосович выиграл первую войну в своей жизни. Да и эта победа была пирровой, ибо из полиции их не выпустили и на следующий день.

Я тоже поехал в Пожаревац. Я хотел проводить господина Милосовича до самого его дома. Мне хотелось попытаться все-таки, так сказать, заглянуть ему в глаза. Я думал, что, может быть, хотя бы в Пожареваце крышку гроба, покрытую для надежности знаменем, наконец приоткроют и можно будет убедиться в том, что он на месте.

Дорога была свободна. До самого Пожареваца машин было крайне мало. На обочинах дороги стояли люди, ждущие кортежа. Их было не очень много, они встречались через три — пять километров, но они встречались. Они ждали и не знали, что „мерседес“ и еще несколько машин, которые проехали мимо них, — это и есть траурный кортеж. Они думали, наверное, что главная машина еще вот-вот проедет, что в микроавтобусе, может, венки везут, и хмуро и сочувственно махали на всякий случай каждой проезжающей мимо машине, в том числе и нашему такси.