Танец единения душ (Осуохай)

Долгой дорогой тянущаяся нить стала мерещиться Алмазной, когда она вспоминала то время. А стоило прикрыть глаза, как шерстяной клубок под веками начинал разрастаться, шириться: вращался во внутреннем взоре, как целая Земля.

Наутро следующего дня вернулся с материка самолёт, гружёный продуктами и спецодеждой. Девчонкам выдали шубы, валенки, по-сибирски — пимы. Сибирь — она всё та же Россия, но когда говорили «из России», или точнее, «с Россеи», то означало, что оттуда, с другой стороны Урала. А Материк — это уже все иные, обжитые места.

Шубу Аганя надела, а валенки нет: щеголяла в купленных с рыбацкой зарплаты ботах. Лётчики вновь взяли девушек на борт, и приземлились, наконец, в Крестях. Спешно, не заглушая мотор, высадили их, скинули вещи на снег, захлопнули дверь, и скоро самолёт растворился в непривычно сумеречном для полудня небе.

Пока выходили из самолёта, провожали его взглядом, Агане всё казалось, будто сразу же повстречаются те геологи, которых видела некогда на барже. Нездешние. И красивая женщина с уложенной кружком длинной косой, и скрипачка, вся подтянутая, как лучница. И звуки скрипки чудились уже. Только сердце острее томилось нытьём: почему же она так и уехала, не выведала про Андрея Николаевича? Стыдилась спрашивать, а теперь — руками разведи!

Впереди маячили потемнелые избы без крыш — глазу, привыкшему к коньковым крышам, казалось, будто скосили верх у деревни! На домах уже толстым слоем лежал снег, свисая по краям, как шапки едва пробившихся из-под земли грибов. Брехали собаки с подвывом.

Крючочек-петелька резко придвигала к глазам спадающие очки, как бы не веря глазам своим. У Агани забилась жилочка под сердцем: вот она и началась, желанная новая жизнь!

Из-за домов показались двое: выбежали и остановились. Парни. Только один как бы срезанный, а другой — надставленный. Пошли навстречу, словно по льду. Точно — один в половину другого.

— Молодые специалисты? — малорослый загребал руками, как невиданный богатырь. — Ждём! Будем знакомы. Начальник партии Берштейн!

Начальник снял варежку и протянул неожиданно широкую ладонь. Лицо у него было конопатым, брови огненно-рыжими, а нос картошкой.

— Начальник! — почему-то вся подобострастно зарделась Аня.

Верзила, пришедший с начальником, странно хмыкнул. Он стоял в сторонке, нависая, как вздыбленный конь.

— А это, — представил его начальник, — главный бухгалтер.

— Бухгалтер?! — приахнула Аня, забыв поправить очки.

— Главный! — поднял начальник палец вверх. — Вы деньги привезли?

— Какие деньги?

— Зарплату, та-аскать, трудящимся массам.

— Мы же сами работать приехали!

— Документы. Пачпорта, — произнес начальник слово «паспорта» по-деревенски.

Крючочек-петелька, как на пионерской линейке, готовно протянула паспорт. Подала документ и Аганя почему-то не очень уверенно.

— Чё и требовалось доказать! — припрыгнул начальник, хлопнув пальцами по паспотртам: — Обе незамужни! — повернулся он со смехом к бухгалтеру.

— Эй, глазастая, — подал голос верзила, — моя будешь.

Он смотрел из-подлобья так серьезно и тяжело, что у Аганя ступни через подошвы сапог стали примерзать к снегу.

— А моя эта, четыре глаза! — закатился рыжий начальник.

Его сухое веснушчатое лицо сделалось удивительно смешным и совсем мальчишеским: пацаном он был, не старше Агани!

— Алдьархай! — донёсся издали женский крик. — Бэсеччик!

От домов, переваливаясь уткой, бежала женщина.

«Бесеччик», — вспомнила Аганя: так говорила сестра-якутка, когда рассказывала об Эллее, женившимся на Растрепанной Косе. Он был разбойником, бандитом.

— Тьфу ты, всю малину… — сплюнул в сердцах Рыжий.

Вытер, пришмыгнув, кулаком нос. И затеял игру в кошки мышки, приманивая паспортами. Ранние въевшиеся чернотой морщинки зловеще коверкали его добродушное лицо.

У Агани от виска к виску простреливала мысль: что делать?! Вспомнился дедушка, который умер за дело революции с гордо поднятой головой. Она нащупала ногой рюкзак, лежащий на снегу. В его кармане был складной нож: им ещё в детстве Аганя сама вырезала кораблики из коры, играла, как мальчишка: с одного пальчика в мягкую землю, со второго…

— Бесеччик! — приближалась женщина. — Сельпо воровал, контор воровал!..

Крючочек-петелька так же, как подавала паспорт, только движением наоборот, резко вырвала документы из руки Рыжего, спрятала их за спиной, боевито выставив грудь.

— Во, четыре глаза, дает!

Аганя присела к мешку, расстегнула застёжку на кармане, незаметно, пряча в рукав, достала складишок. Там же, в рукаве, раскрыла.

— А чё в мешочках? — потянулся, всё похохатывая, Рыжий.

И тут же отпрянул, — Аганя чиркнула лезвием перед его глазами.

— Ты чё, психованная?! Я же шутейно! — искренне оторопел Рыжий.

Большой присел к мешку и стал нагло его ощупывать.

— Отойди! — пригрозила Аганя.

— Крупа, что ли, тут у вас? — сказал парень спокойно.

— Крупа.

— Спирт есть?

— Был бы, всё равно бы не отдали.

— Я бы и брать не стал, — распрямился детина.

— А чего тогда лезешь?

— Для острастки, — посмотрел он сверху.

Перед ним Аганя робела. Не трусостью, не потому, что он здоровенный: с рогатиной на такого, а не со складишком! Сильно уж он был невозмутимым. И глядел — сквозь прищур, как-то обречённо даже глядел.

— Боевы девки-то прибыли, — Рыжий вдруг начинал говорить на деревенский манер. — С имя мы пятилетку-то в два счета отрапортуем!

Аганю маленько знобило. Но задышалось легче: хорошо стало от того, что перед ней никакой не начальник! И как только могла поверить: разве может быть таким — геолог!

— Айда, айда, — позвала якутка.

— Нам в контору надо! — Аня всё так и стояла: нога вперед, а рука за спиной.

— Не сдумайте, — протянул рослый. — Мы — мужики. А там — урки засели. Вашим же ножичком с вас же скальпель и сымут.

— Не скальпель, а скальп! — назидательно выступила Крючочек-петелька.

— Пускай сходят, отметятся, — теперь на культурный лад закивал Мелкий. — А что с них снять, ответственные товарищи разберутся!

— Идите к старухе-то, раз зовёт, — нахмурился рослый. — Мешки-то, может, пособить?

— Не надо! — блеснула очками Аня.

Широко расставив ноги, он будто врастал в землю задумчивым телеграфным столбом:

— Чё надо, скажите: Вася Коловертнов. Меня все знают.

— Начальник, — прихлопывала себя по бокам якутка, — Бесштан — ехала.

— Как без штан?! — скотились к переносице глаза у Ани. — Так и поехал, что ли, голяком?

— Да, деушки! — увязался за ними, пристраиваясь то с одной стороны, то с другой, Рыжий. — Так у нас и ездят: без штанов — оно как-то и посвеже, и в темноте светится!

— Бернштейн? — вспомнила Аганя имя начальника партии.

— Бесштан, Бесштан, — закивала тетка. — Конь — ехала!

— Как это? — Крючочек-петелька вдруг закатилась смехом. — Сначала Бесштан, а конь уже за ним?

Подыгрывала она Рыжему, что ли?

— Дык оне у нас мелконьки, лошадки-то, — тот опять стал деревенщиной. — Якутки. Оно и приходится: сам в сани, а конь позаде. Бросишь ему сенца-то в сани, чтоб по дороге, беднай, не пал!.. Он за тобой и поспеват!

— Друга начальник — ехала, — выговорила старательнее женщина.

Стало ясно: начальники разъехались, а рабочие, из бывших заключенных, разгромили сельпо, устроили пьянку. Двое же из них на том не остановились, захватили контору: там был карабин, и они устроили пальбу. Но связист успел отправить радиограмму: из Сунтар должна прибыть милиция.

Возле дома, куда привела женщина, поблёскивали лежащие поленницей прямоугольные куски льда. Практичная Анна сразу потянулась к ним, мол, для чего? На строительство или для иных каких целей?

— Вода! — подскочил к ней Рыжий. — Они же, якуты, колодцев не делают. Какие здесь колодцы — вечная мерзлота! А вот с осени, когда ещё река не сильно промерзла, напиливают вот так, кусками, лед. Здесь тебе и на чай, и на постирку! А вот что мне у них глянется — это булус — погреб, по-нашему, только ледяной. Там в любую жару, как зимой: положил убоину, рыбу — хоть сто лет будет лежать!

Лайка — хвост калачиком — выскочила невесть откуда и напустилась на гостей. Хозяйка с грозным окриком придержала пса, пропустила девчонок, а ушлого рыжего парня, нацелившегося сквозануть следом, отсекла, отпустив собаку.

— Ах ты, собаки кусок! — послышалось за спинами.

В избе, после снежной белезны, было слепко. Кошачьми глазами поблескивали тлеющие головешки в камельке. Да просачивалось подобие света в узкие, как бойницы, окна. Крючёчек-петелька, ближе надвинув очки, подошла к окну, потрогала. Развернулась с вытянутой ладошкой в полном недоумении.

Вместо стекла в окне был лед! Толстые пиленые куски льда стояли во всех оконных проемах. И ведь не таяли!

Женщина, звали ее Балыгей, что на русский лад означало, Пелагея, поняла, что приезжим непривычно в полутьме, зажгла свечку.

— Какая-то свечка гофрированная, — живо склонилась к светильнику Анна. — Из коровьего горла, что ли?

Балыгей раздула огонь, подложила поленья, причем не так, как в русскую печку, а стоймя. Крючочек-петелька заглядывала в открытую пасть комелька и удивлялась, выход сделан прямо, без колен. Она даже стала поучать Балыгей, рисуя в воздухе рукой изгибы, что у печи должны быть колена. Так теплее и дров меньше надо.

Потом с тем же требовательным изумлением стала притопывать по полу, обнаружив, что он земляной, не застеленный, лишь присыпан сверху соломой.

Балыгей виновато и очень уважительно кивала, при этом торопилась насыпать из кадки мелко накрошенный лед, поставить чайник на таган — тренога такая железная.

Агане нравилось всё: и не застеленный, как бы дышащий, земляной пол, и печь без колен, пылающая ярко, как костер, и бревенчатые стены, конопаченные мхом, и нары, будто лавки, кругом по всему дому, и хомут, висящий возле двери, и сложенная в углу сбруя. И копотная самодельная свеча: «жирник» — бычья гортань, залитая жиром, с фитильком из сухой скотской жилы. Ей даже казалось, что она здесь уже была, все это видела, и дрова подкладывала в печь, и накрывала на стол, желая угодить гостям.

Хозяйка опрометью выскочила, принесла с улицы, видимо, из юрты, что возле дома, здоровенного омуля. Поставила его на стол, как полено, и будто лучины, настрогала рыбьих полос — строганины. Посыпала ее крупной солью.

Крючочек-петелька осторожно, но решительно откусила кусочек передними зубами, мелко пожевала, как кролик:

— Как будто на огне приготовленная, а не сырая! — восхищённо оценила она, и уже смело положила в рот второй кусок.

— Мороз — огня! — радостно выпалила Балыгей.

На столе появились сушёные молочные пенки, с виду напоминающие пожухшие листики. Чай пили с молоком: чутельку булькнешь, — и чай пенится маслом! Аня тут же установила: северные коровы малоудойные, но молоко дают жирнее жирного. А уж какие сливки получаются! Хозяйка поставила на тарелочки белые шарики, особо поглядывая на Аню, заметно надеясь пронять её новым угощением. Это были замороженные взбитые сливки с ягодками брусники в середине. Тут уж обе гостьи выкатили глаза: вкуснее мороженного!

Пыхнуло клубами холодного воздуха от двери, и через порог один за другим перевалились дети. Встали. Вжались в косяк. Взгляды их стойко упали на сливочные шарики. У младшего, мальчишки лет пяти, глаза гноились в трахоме.

Дети смотрели, но к столу не подходили, вертели головами, отказываясь. Стало понятно: лакомства предназначалось только для гостей. Аганя вспомнила про хлеб и конфеты-подушечки, припасённые в Витиме.

У детей раскрылись рты, глазенки заблестели, тут уж удержаться они не могли. Как наворачивал мальчонка зачерствелый хлеб со слипшимися конфетами: набил полный рот, Балыгей на него заругалась, по рукам нашлепала. А старшая сестра старалась отщипывать понемножку, глядя на гостей во все глаза, будто те явились из сказки.

— А где хозяин? — вновь требовательно удивилась Аня. — Где ваши мужчины? Почему они допустили бандитов?

— Охота, тайга, соболь, — махнула женщина.

Аганя корила себя, что они спрятались и сидят, как сурки. Ничего не делают. Не пытаются что-то предпринять. Она думала: а как бы поступили молодогвардейцы, или Зоя Космодемьянская, окажись они в такой ситуации? Ведь там, в конторе, засели не фашисты, а всего-навсего какие-то ничтожные бандиты!

— Ой, беда, беда, Господи, — произнесла вдруг якутка с хорошим русским выговором, закачав головой. — Моя контор убирай, контор охраняй. Плохо охраняй!

— У вас есть ружье? — находила Аганя выход.

— Зачем тебе ружьё? — покосилась на нее Крючёчек-петелька. — Ты с ума-то не сходи. У нас в Черемховке шахтеры после зарплаты, бывает, так разгуляются — по улице не пройти. А наутро, смотришь, идут, согнутся, ниже травы, тише воды. И эти, бесенчики, или кто они там, проспятся, сами в милицию пойдут. Куда им здесь?

Балыгей успокаивающе затрясла перед собой руками в том духе, что у нее кое-что почище ружья имеется! Открыла окованный сундук, достала из-под лопоти припрятанную икону. И Агане опять показалось, что это уже было, кто-то доставал так икону. И она даже знала, что если в русских деревнях иные старухи во все годы могли держать иконы на виду, то якутские активисты в борьбе с религией были куда непримиримее!

Тётка поставила икону в правый угол, на пустую до того божницу. Девчонки переглянулись с улыбками, ну, дескать, и охрану бабка нашла. Но промолчали.

Жирник на столе копотно светил слабым колыхающимся пламенем. Потрескивали, убаюкивая, тлеющие поленья в камельке. Лица девушек набрякли, налились, словно ягоды спелостью. На бревенчатых, переложенных мхом стенах играли тени, забегая на потемнелую икону в углу. И хотя, конечно, это просто картина на доске, смотреть на неё было не по себе. Лик, казалось, пошатывался, то, отдаляясь, то, проступая из тьмы с колким взором. С далёкими огоньками в глазах. Как у Бобкова, невольно, стыдясь мыслей своих, сравнила Аганя.

…Разбудили их выстрелы: как щелчки кнутом — раз, два, три… Девчонки вылетели, прошмыгнули вдоль стены так, что бросившаяся лайка с взвизгом развернулась в воздухе на натянутой цепи.

— Э-э, выходи! — кричал милиционер, рубя слог на якутский лад. Он и его напарник прятались за домом напротив конторы.