Танец единения душ (Осуохай)

В дни празднование Ысыаха Аганю не покидало ощущение, что она не ходит, а летает. Вокруг танцевали, пели, но ей больше нравились состязания. Будь она парнем, тоже вышла бы на схватку в борьбе хайсыгай. Когда борются русские, то им важно положить противника на лопатки. Здесь достаточно, чтобы соперник коснулся земли, пусть даже рукой. Поединки кончаются быстро — одна пара, другая, а потом — победители. Но еще быстротечнее соревнования по перетягиванию палки: двое садятся напротив, упираются друг в друга ногами, крепко берутся руками за палку, расположенную поперек, — и тяни рывком на себя. Агане так хотелось попробовать, что спина задеревенела от усилий: они с сестренкой за парнишку с легкой полоской усиков переживали. Он пыжился, старался изо всех сил, глаза пучил, и победил как раз, другой. Но потом грузный мужчина одолел его шутя, оторвав с места, как закостенелого человечка.

В стрельбе из чаачар саа — состязались только дети и подростки. Она уже вышла из того возраста, но как русскую — нуучу — ее зазывали все, а ей и не хотелось отказываться. Цель словно сама летела навстречу и нанизывалась на копье стрелы. Одолеть нуччу для якутских мальчишек было делом чести. И они привели того, кто поражал цель с любого положения, и кому не могло быть равных. Это был все тот же юный борец с темным пушком на губе. Его называли Эндэрей. Или просто по-русски — Андрюша. Он сам подавал противнице-нууче стрелы, и глаза его сверкали радостью, словно две стерлядки в прозрачной воде.

Вместе, наперегонки, они отмеривали землю прыжками икылыы, делая по двенадцать скачков на одной ноге. Потом также, но со сменой ног — состязались в прыжках ыснадга. Под смех прыгали по-заячьи — куобых — обеими ногами! И каждый раз перед первым прыжком Аганя назначала глазами рубеж и загадывала: допрыгну, значит, получится, доскачу, значит, выйдет, преодолею… И сама себе не могла признаться, о чем подумывалось, и таила это в самой себе. И все у ней ладилась и получалось: как кузнечик скакала, дальше многих парней, не уступая ловкому Андрюше.

Её хвалили, сестра восторгалась, лучший из стрелков не сводил глаз. Она стыдливо прятала взор, ибо душа её глядела неведомо куда, где нездешний задумчивый человек искал полезные ископаемые.

Христов камень

Осенью Аганя отправилась в Иркутск, куда обычно уезжали из поселка понадеявшиеся на иную судьбу молодые люди. Устроилась на Востсибэлемент: наклеивала этикетки на батарейки — шлёп, круть, шлёп, круть. Скоро почувствовала: пусть и не тяжелая, но монотонная работа, не по ней. Пошла в рыболовецкую артель на Байкале: омуля ловили, вкусного, но мелкого в сравнении с ленским. Это было интереснее, но тут и прослышала: открылись курсы коллекторов в Управлении геологии. Радёшенька — туда, только бы приняли.

Она искала класс, где должны были проводиться занятия, приоткрыла дверь, и обмерла: за столом, склонившись к какому-то аппарату, к бинокуляру, как узнала позднее, сидел знакомый ей русоволосый человек. Он смотрел в глазок, будто охотник в прорезь прицела: подав вперед плечи, накренив голову, физически ощутимо всем нутром вырываясь туда, в сверкнувшую искорку на кончике пинцета. Рядом длинной вереницей лежали бумаги с чертежами. Образовавшийся сквозняк приподнял бумаги, мужчина резко обернулся. Аганя торопливо прикрыла дверь, и бросилась опрометью вниз по лестнице.

За день она узнала, что за этой дверью — лаборатория, недавно созданная, в ней работает минералог из Ленинграда, сам только после институтской скамьи. Называли его все по фамилии: Бобков. «Светлая голова», — сказал один курсист. «Больше ставит из себя», — отрезал другой.

Аганя подходила к лаборатории вечером. Сочился свет из-под двери. Посмотрев по сторонам, дыхание затаив, она заглядывала в замочную скважину: видела человека, который то сидел согбенно, то вдруг распрямлялся, радостно потягивался, взъерошивал свою русую шевелюру! Она ещё постояла возле здания перед одиноко светящимся окном.

— Ты чего здесь? — остановился рядом староста курсов.

— Гуляю, — пошла она так, вся из себя непринужденно.

— Общежитие скоро закроют!

И Аганя как бы заторопилась в общежитие.

— Геология делается не в кабинетах, — выступал, указав на свет в окне, староста знатоком. — В маршруты надо ходить!

Она решила выследить русоволосого знакомого по фамилии Бобков ранним утром: встретить, будто невзначай перед началом работы. Заняла позицию у входа в лабораторию — так, чтобы он как пошел, а она навстречу: «Ой, здравствуйте! А я вот тоже здесь, приехала учиться!» — придумала она сказать.

Ждала, ждала, и даже выходила навстречу, заслышав шаги по лестнице. Но один раз наткнулась на уборщицу, машинально произнеся:

— Здравствуйте, а я приехала учиться.

— Учись, учись, кто ж тебе… — пробурчала недоуменно та.

В другой раз попала тоже, видимо, на студента. Но этому она уже сообразила не докладывать. Наконец, дернула дверь — человек сидел в той же позе, будто и не минула ночь. Оторвался от бинокуляра, повернулся в задумчивости, все еще пребывая там, в стекляшке своей. И глаза — слепые, блестящие, как весенний лед.

Она вновь прикрыла дверь, но убегать не стала. Ждала: пусть подойдет, откроет, увидит её. За дверью раздались шаги, и два резких оборота ключа, как воротом в душе. Опустила голову от стыда перед собой.

Так и на занятиях сидела, глядела исподлобья.

Вдруг — шаги: резкие, спешащие. И голос, поздоровавшийся как бы с собой. Странный человек, встречи с которым она так ждала, стоял перед классом, широко расставив ноги, и молчал.

Преподаватель, словно очнувшись, оглядел класс, и заулыбался, приподняв удивленно брови, как бывает, когда неожиданно встречают старого знакомого. Он узнал её, — и у неё чуть не выпрыгнуло сердце!

— В тех местах, где я родился, неподалеку от Волги, некогда упал метеорит, — резко провел Андрей Николаевич рукой по волосам. Говорил он так, будто не урок вёл, не лекцию, а просто вспомнил, кстати, интересный случай: —Это было давно, а точнее: четвертого сентября одна тысяча восемьсот восемьдесят шестого года. Но люди помнили об этом. Рассказывали. В пасмурное раннее утро крестьяне мордовского села Новый Урей на берегу речки Алтарь пахали поле…

Ей увиделась светлая река, крестьяне: как перепахивают они сухое осеннее поле на зиму, тянутся в залатанной одежке за худыми лошаденками — ведь это не в советские времена, а еще при царском гнете было!

Крестьяне торопились: с севера и востока небо затягивали тучи, свет темнел, вот-вот должен был разразиться гром и хлынуть ливень!

Вдруг яркая вспышка озарила окрест. Небо полыхнуло… и оставалось таким, сияющим. Потом словно треснуло, и вдарила пушечная канонада.

Людишки попадали, прильнули к земле. Аганя хорошо, всеми телесными жилочками помнила, как страшна в поле гроза: самые горделивые мужики бежали от телег, сторонились деревьев… А там, на реке Алтарь, не гроза, не молния, а что-то непонятное — громыхало и слепило, хотя лица утыкались в землю и сомкнуты были веки.

Она поймала себя на том, что втянула голову в плечи. Поводила, не двигаясь, зрачками по сторонам: все в классе сидели, будто те напуганные крестьяне.

А там, на поле, нашёлся один мужичок, посмотрел храбро вверх — и увидел падающую с неба огненную стрелу. Этим мужичком почему-то Агане представился Бобков. Он, как и другие, лежал ничком на земле, только с поднятой головой. И видел — небо вновь пробороздил небесный огнь и угодил в пашню, перед самой землей превратившись в огненный шар. А следом и третья огненная стрела разорвала небо и пылающим шаром угодила за лес, туда, где болотина.

Наступила тишина. Опять сделалось сумеречно. А после ярких вспышек в глазах у людей вовсе был мрак. И пока все лежали, так ничего не увидев и не поняв, этот, бойкий, встал, пошёл к тому месту, куда, как он приметил, упал огненный шар. Остальные услышали, что один поднялся. Оторвали головы от пахотной земли, смотрели вслед, ждали.

Бойкий мужичок остановился, рукой махнул всем, улыбаясь. Перед ним, на дне ямы, лежал самый обыкновенный с виду черный камень.

Камень был горячим, и пришлось ждать, поплевывая на пальцы и, пробуя, когда остынет. Наконец, всё тот же норовистый мужик взял камень в руки, и лицо его стало меняться в изумлении: на вес небесный посланец оказался тяжелым не по размеру.

Преподаватель стоял перед классом и его рука с жесткими растопыренными пальцами, будто и в самом деле пробовала на вес тяжелый черный горячий камень.

— Там же, на поле, на берегу Алтаря, — продолжал он, — нашелся и хитрый мужичок, староста…

Аганя невольно глянула на старосту курсов: тот смотрел строго, чуть прищурив глаз.

Таким же увиделся и хитрый деревенский староста: да они, старосты, все на одно лицо. В строгости, с прищуром Хитрый последним приблизился к Бойкому. Взял из его рук камень с тем значением, что это лишь он, доложив кому следует, может разобраться, зачем и почему стали падать с неба камни. Хитрый завернул камень в тряпку и забрал с собой. А вскоре начал продавать его на вес золота, по крохам, как исцеляющий, дарующий силу «Христов камень». Так оно и выходило: с неба упал, да еще на берег реки Алтарь — Христов он и есть. Крестьяне его просто съели!

Весь класс прыснул смехом. И только курсовой староста сидел с таким видом, будто и в самом деле был хитрым мужичком, распродавшим «Христов камень».

— У моего деда хранился кусочек этого камня с той поры, — как-то вдруг беззащитно, по-ребячьи заулыбался преподаватель. — И я хорошо помню: когда кто-нибудь у нас в семье сляжет, так дед достает кусочек камня, крошечку отламывает, перемалывает в ступе, разбавляет с водой — и дает, пей!..

В сердце Агани словно две петельки переплелись: её ведь почти также лечили! В лет пять с малярией она лежала, при смерти, говорят, была. Помнилось: бабушка бросает в кипящую воду пригоршню земли и кажется, будто это сама её землистая рука расслаивается, отрывает от себя часть. Земляным отваром поили маленькую Аганю, и она за неделю встала на ноги.

— Второй камень, упавший в лес, — указывал Андрей Николаевич, словно тот можно было увидеть, — люди тоже сумели найти. И если бы о метеорите не прослышал городской учитель Барышников, быть бы и этому камню съеденным! Но Барышников переслал камень в Петербургский Лесной институт, — и свершилось научное открытие! В осколке метеорита впервые в мире — подчеркиваю, впервые! — был обнаружен алмаз космического происхождения. Количественное содержание алмаза в нём оказалось очень высоким: более одного процента. Разновидность подробных метеоритов стали называть уреилитами. По названию деревни, которая скушала, может быть, лучшую часть первого уреилита. Когда я стал учиться в институте, то понял: чтобы постичь камень, минерал, нужно в своем роде его разгрызть: глазами, сознанием. Надо сжиться с ним, понять его биографию…

Бобков резко перекидывал тело с ноги на ногу, будто приноравливался к прыжку. Руки его с цепкими пальцами постоянно сминали воздух, словно бы лепили невидимый жесткий ком, как бы сбивали маленький земной шарик.

Камешков, как выяснялось, будто орешков, требуется нащелкать воз и маленькую тележку: разновидностей минералов насчитывалось более трех тысяч, и каждый имел множество подвидов и классов! Но как говорил немецкий поэт Гете: «В мире минералов самым ценным является самое простое». Алмаз, что в переводе означает — неодолимый!

В глазах Агани все еще стояли небесные огненные полосы. Минералог в них и сам казался твердым и неодолимым.

Она выходила из класса и чудодейственным заклинанием, дальним эхом в ней продолжали звучать непонятные слова: «октаэдр», «ромбододекаэдр», «силуэтные формы»… Никогда ничего интереснее Аганя не слышала: не было ничего удивительнее в ее жизни!

— Какой-то током ударенный! — засмеялся кто-то. — С три короба нагородил!

— Зато интересно, — раздался иной голос. — С познавательной точки зрения.

— Интересно-то, интересно, — продолжал первый не то с осуждением, не то с восхищением. — Только вот зачем нам всё это надо? Я и на молибден ходил, и на олово — зачем там всё это?!

— Я три года в окопах, — процедил третий. — А он каким-то фрицем тычет.

Она знала, что поэт Гете жил давно, в старинные века, а все же в душе слово «немецкий» вылезло задоринкой, откликнулось словом «война». А курсисты в основном были намного старше ее, войной битые.

Староста кивал, будто «жалобы» поступали лично ему.

— Враг народа, — подвел он черту.

Следующего урока по минералогии Аганя ждала, как чуда. Но вместо Андрея Николаевича — теперь она уже знала его имя и отчество, — пришел другой учитель. Аганя едва дождалась конца лекции.

— По требованию актива. — Насупил брови староста курсов на её вопрос.

Она понимала, что «актив» — это староста, комсорг и парторг — среди курсантов были и коммунисты. Но как ей не понравилось такое слово — ой как не понравилось!.. Аганя сорвалась с места, вновь догнала старосту.

— Старшим товарищам виднее, — бросил он коротко и сурово.

Прежде, когда она слышала подобные слова, то была согласна. Руководству, конечно, виднее. Но сейчас они придавили, будто тяжела плита. Будто и она повинна в этом «требовании актива».

Близких подруг у неё никогда не было. По выходным это чувствовалось. Она любила ходить в городской сад, стрелять в тире из «воздушки». Переломила винтовку, заложила пульку, прицелилась — пык! — и кукушка из окошка выглянула, закуковала. Пык — и завертелась мельница, пык — и мимо… Призы брало часто, но на радостях, в азарте «простреливала» всё да последнего!

На этот раз всё уходило в молоко. Мысли не клеелись, душа ни к чему не лежала. Она погуляла по горсаду: люди взлетали на качелях, девчонки нарочито взвизгивали, а парни пуще поддавали жару. Мелькали лица с расширенными радостно глазами на карусели. По разлинованной площадке катались дети на машинках с педалями. Всё было хорошо, но ей представлялось, что где-то сейчас человек со светящимися хрусталиками в глазах убит горем. Виделся он просто: перед бинолякуляром своим, всё сидит, и застилает бельмастое горе глаза ему!

Зашла на стадион: любила она смотреть всякие соревнования. И даже тренировки: здесь постоянно занимались студенты физкультурного института. Самой хотелось и в яму эту попрыгать, с песком, и через барьеры, но не выйдешь же ни с того, ни с сего. А уж как в футбол хотелось поиграть — на воротах постоять, — мяч бы, казалось, она никогда не пропустила, из любого угла успела бы схватить, не зря же её в детстве сравнивали с кошкой!

Устроилась повыше на деревянной трибуне. Парни по полю гоняли мяч. Сразу бросился в глаза один: ловкий, тонкий. Он получил пас и так стремительно пошёл по правому флангу, перед вставшим на пути защитником резко взял влево, мгновенно круто изменил угол движения, набрал скорость, дал длинный пас. У ворот образовалась сутолока, мяч переходил от одних к другим, взвился свечой — тут опять вылетел этот, юркий, и с оттяжкой, головой направил мяч в ворота. У Агани перехватило дыхание: Бобков! Знакомо откинул плечами ворот рубахи, развернулся, побежал к центру… Маленькое личико, свернутое как пожухлый лист, на нём-то и глаз не видать… Агане даже обидно стало, что какого-то обычного парня она могла принять за самого Андрея Николаевича!

На работы обычно люди уезжали весной, к началу поискового сезона. Но из Соколиной пришел срочный запрос, и ответственную Аганю отправили в зиму. Выдали рюкзак, спальный мешок, паёк.

Перед отъездом она решительно постучала в дверь лаборатории. Никто не открыл её, не отозвался. Заглянула в замочную скважину: глазок бинокуляра одиноко смотрел на опустевший стул.

Крючочек-петелька

Лететь предстояло самолётом! Когда Аганя приехала в Иркутск, то специально пошла на аэродром, чтобы посмотреть, как взмывают в небо железные птицы. Самолёт больше походил не на птицу, а на самострел. Только вместо наконечника стрелы — пропеллер, словно мельничная лопость. Пропеллер начинал медленно раскручиваться, причохивая, как бурят на лошади, множился, делался в глазах спицами вертящегося колеса, обдавая потоком сбивающего с ног воздуха. Ожившее тело самолёта вздрагивало, словно прорывало невидимые путы, летело стрелой и успокоено воспаряло над землёй.

Аэроплан, аэроплан, Посади меня в карман.

Кричали ребятишки и бежали вдоль улицы, когда самолёт пролетал над городом. Она мысленно повторяла за ними эти слова, поднимая голову к небесам. Полетать хотелось — ой, как хотелось! Небо манило с того самого мгновения, когда аэроплан с гулом проплыл над деревней: дети и взрослые, оставив дела, смотрели вверх в полном безмолвии.

А в кармане пусто, Выросла капуста.

Забавлялась дальше городская ребятня. Ей казалось это нехорошей дразнилкой, обижающей самолет. Аганя поджимала крепче губы, охраняя благоговейную чистоту перед летающим дивом, зовущим за собой туда, где высь и даль.

С рюкзаком за плечами она шла на аэродром, и видела себя со стороны глазами той девчонки, которая впервые повстречала на барже нездешних, геологов. Ей казалось, что сейчас иные девчонки глядят на нее также. Было неловко от этого чувства гордости собой, своей особенности, и было счастливо. Она шагала по ровному полю аэродрома, поднималась по стёртым до белизны ступенькам металлической лестницы — по трапу! — заходила внутрь самолёта, как тот человек, который жил в чреве рыбы-кит, устраивалась на брезентовом сидении, глядела в круглое окно иллюминатора, и всё не верилось, что это происходит с ней, и она, простая сельская девушка, полетит на самолёте, и вместе с теми удивительными людьми станет искать полезные ископаемые. Ценные минералы, как учили на курсах.

— Поговаривают, под Киренском самолет разбился. Ветром дунуло, и он прямо об землю. Перевернуло, — вытирал со лба пот носовым платком, как промокашкой, полноватый мужчина.

Ему не ответили. Аганя же напугалась, что из-за его слов самолёт может не полететь.

Двигатель заработал. У одного из провожающих сдуло шапку, он погнался за ней, смешно взмахивая руками и цепляя воздух, словно ловил для похлебки мечущуюся по двору курицу.

Самолёт гудел всё сильнее, будто набирался злости. Как здорово! — громче мотора билось её сердце, — что живет она в советское время, в стране, строящей социализм. «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью!» — полнили необъятностью строки песни. Сказка — уже делалась былью!

Аэроплан, как бы радостно привизгнув, сорвался с места и понес Аганю в своём «кармане» вперед. От резкого движения настежь распахнулась дверь в кабину пилотов. Открылось небо, несущееся встречь.

В восторге Аганя схватила за руку попутчицу, случившуюся рядом, и оторопела: такая же девчонка, ровня ей, сидела и вязала — крючочек, петелька, крючочек, петелька…

Киренск находился на острове. И с высоты казался удивительным громадным кораблём, закованным белыми льдами Лены.

На Витиме засели надолго: разгулялась метель.

В билетной будке при аэродроме ожидающего народу было: не продохнуть! Попутчица, которую Аганя мысленно окрестила Крючочек-петелька, также летела от геологоразведки. Лётчики устроили их «с комфортом»: определили в маслогрейку для самолётов. А сами заспешили по пурге в посёлок на танцы. Звали с собой, сразу предупредив, что обратно придётся возвращаться одним. Ничего себе! На улице белым-бело, в трёх шагах можно заплутать.

Девчонки настелили досок на железные бочки с заправочным маслом, сверху положили спальные мешки. Красота! За стенами завывало, а у них было тепло, светло, мягко. Крючочек-петелька, как села, вытянув по постели ноги, с клубком ниток, надвинув на нос очки, будто старушка, так только спицы замелькали. И не поймёшь: то ли у неё взгляд такой, сведённый к переносице, то ли такая до работы жадная.

День задувало, другой. Лётчики совсем запропали.

Про Витим ходила дурная слава. C малых лет Аганя слышала страшные истории. Про гулящих женщин, которые словно магнитом притягивали мужчин, старателей с намытым золотом. Вот он и не хочет, и знает, что обман ждёт, а она как глазом поведёт, да грудью подернет, так мужик и идёт за ней. Обольстительницы заманивали старателей в кабаки, опаивали, а потом лихие люди, их дружки, резали поисковый народишко на постоялых дворах, забирали в раз годами мытое золотишко. В поселке будто бы грабили больше русские, а по тайге вокруг обитали разбойники якуты. Особенно свиреп был один, одноглазый разбойник по кличке Анар Харах, что и означало — Одноглазый. Анар Харах поджидал жертву, сидя на дереве над узкой тропой. Потом внезапно свисал вниз головой, держась ногами за ветки, и одним движением скручивал шею ничего не подозревавшему старателю. Особенно ссыльным корейцам доставалось, также промышлявшим золотишком. По десяти в день, рассказывали, их убивал! Это в старые времена было. Но и в советские, Аганя помнила, бабы мужикам, если путь выпадал, строго наказывали, чтоб в Витим не заходить, стороной, ближе к дальнему берегу держаться, и на баб витимских, даже если она, змея подколодная, из воды рядом вынырнет, не глядеть, а лучше сразу веслом её, веслом! На что мужики посмеивались и масляно переглядывались. И ведь ходили слухи: не возвращались иные!..

Как бы и лётчиков, прелестница какая-нибудь не опоила да не приворожила!

На третий день еды у девчонок не оставалось ни крошки. Крючочек-петелька, которую звали Аня, за это время перемыла всю маслобойку: выскоблила пол, вычистила бочки. Агане тоже приходилось вытаскивать лишний хлам, оттирать стены. Запас ниток у Ани закончился. И тогда она распустила свои и Аганины подхудившиеся носки, и снова прыгал на её коленях, подрагивал, казалось, нескончаемый клубок ниток.

Наконец, объявились лётчики. Были они очень довольными и весёлыми.

— Вот кому-то жены достанутся! — косил красивую бровь высокий насмешливый пилот.

А бортмеханик, видом попроще, постарше, принёс из самолёта, пожертвовал девчонкам Н.З. — неприкосновенный запас.

Улететь пока, однако, было не суждено. Неподалеку, на Маме, в пургу, в самом деле, разбился самолет. Погибшего лётчика Аганя знала — Паша Ветров. Надо же, фамилия такая — Ветров. Он приходил к одной курсистке: все девчонки заглядывались на него — летчик!

Немолодой бортмеханик и красивый пилот выгребли из карманов деньги, оставили девчонкам. А сами развернулись лететь обратно, на Маму и дальше — у лётчиков было свое братство.

Девчонки купили хлеб, консервы, целый кулек конфет-подушечек. Выложили всё на общий стол в билетной будке. Случайные встречные жили здесь в складчину. Ждали не только самолёт, но и назначения.

— Куда вам, в Крестях? — переспросила бывалая на Севере женщина. — Там заключённые работают. С ними глаз да глаз нужен.

— Оне уж не заключённые, а вольно отпущенные. По вербовке работают, — поправил сурового вида мужчина.

— Хрен редьки не слаще.

— В Крестях этих, чё было, — затараторил улыбчивый парень. — Мужик, якут, на охоту ушёл… А зэк тут его бабу и уговорил…

— Да не зэки же они, а вольно отпущенные! Кхе, кхе, — зашёлся нутряным кашлем Суровый.

— Ну, не зэк! Вольно отпущенный этот, бабу-то, якутку, уговорил, а охотник-то вернулся. В избу входит, а они лежат. Ребятишки тут прямо бегают. Ну, он, недолго думая, ружье снимает, и обоих — одним выстрелом.

— Да не в Крестях, а на Маме, — прокашлялся Суровый. — И не вольно отпущенный, а геолог. И не якут, а русский. А что охотник — это точно. Их-то порешил — туда им и дорога. А вот мужику теперь сидеть…

— А про восстанию не слыхали? Там же где-то ой, какая восстания была!..

Крючочек-петелька тем временем нашла себе заботу: помогла перепеленать ребенка и сделала это лучше, чем мать. А скоро и клубок появился в её руках: младенцу нужны были носочки!