Зеленая брама

Но группа бригадного комиссара не знает, что в трех километрах западнее, в деревне Семидубы,— разведка 18-й армии, а километром южнее, в селе Вербове, ведет бой, доходящий до рукопашных схваток, 96-я горнострел­ковая дивизия, которой командует полковник Иван Шепетов. За доблесть, проявленную именно в этом бою, полков­ник Шепетов и командир полка Николай Миклей еще тог­да, в сорок первом, будут удостоены звания Героя Советс­кого Союза. Миклей погиб в том бою — близ Вербова ему поставлен памятник...

Еще одно усилие — и кольцо окружения на этом участ­ке было бы прорвано!

Но окруженные об этом не ведали, а я узнал через со­рок лет, изучая документы и воспоминания и сопоставляя их на карте местности.

Между тем командование 6-й и 12-й армий направля­ет войска на прорыв несколько восточнее, рассчитывая, что, форсировав Синюху, удастся по левому берегу реки двинуться к Первомайску.

командир 141-й стрелковой дивизии генерал-майор Яков Иванович Тонконогов собрал остатки своего соеди­нения. Это небольшой по численности, но отчаянный от­ряд, а главное — впереди комдив.

Яков Иванович Тонконогов — кумир своих бойцов. Он защищал Валенсию и Мадрид, он был советником-добровольцем в той дивизии, что осуществила окружение фаши­стских войск под Теруэлем.

Я слышал и записал летом 1941 года солдатскую байку о нем: во время боя на холмах Украины он облетает свои полки на связном самолете, приземляется, наводит поря­док, ведет в атаку, а после ее успешного завершения вновь вскакивает на второе место в своем биплане и взмывает в небо. Запись моя, разумеется, погибла, но легенда не умерла.

Инвалид войны, кавалер ордена Славы Василий Должиков (он был ранен в Подвысоком) рассказывал участ­никам клуба «Дорогой отцов» (с. Каменка Орловской об­ласти) вот какую легенду:

Колонна отходила по открытой местности, преследуе­мая автоматным и минометным огнем. Вдруг над голова­ми красноармейцев застрекотал мотор. Обстреливаемый противником, связной самолет сел на жнивье, поблизости от дороги. Его замаскировала поднявшаяся пыль. Думали, что самолет подбит, но пропеллер вращался, и из самолета выскочил худой, быстрый в движениях генерал-майор. Должиков узнал командира дивизии и запомнил его фа­милию — о нем стрелки говорили — Тонконогов. Комдив остановил колонну, несшую бессмысленные потери, при­казал развернуться в боевой порядок, занять позиции, сообразуясь с местностью.

В эти минуты на подмогу преследователям пришли еще и танки. Но полк уже был иной — не отходящий, не обстреливаемый с флангов и главным образом в затылок. Он стоял на указанном командиром рубеже. Он занял обо­рону.

Это был бой не мгновенный — казалось, что он тянет­ся бесконечно. И в течение всего боя неподалеку, на жнивье, маленький биплан, из тех, что звались и «куку­рузниками» и «огородниками», стоял с вращающимся вин­том как ни в чем не бывало, поджидая, когда освободится командир дивизии.

Атака врага была отбита. Генерал подошел к само­лету, перекинул в кабину ногу, как конник прыгает в сед­ло. Самолет разбежался, оторвался от земли, низко-низко полетел — наверное, искать другие части своей дивизии.

Легенда?

Я навестил Якова Ивановича Тонконогова в 1980 году в Киеве, возвращаясь после очередного посещения Подвы­сокого. Мы вспоминали Зеленую браму и говорили об Ис­пании, куда я собирался плыть на теплоходе... «Увидишь гору Санта-Барбара — поклонись ей. Там мы дали им Духу!»

Я рассказал генералу легенду о нем, спросил, был ли у него самолет. Яков Иванович рассмеялся:

   —  Пятого августа не было даже коня, и ясно всем, что вырваться из окружения можно лишь чудом. Но уничто­жить как можно больше солдат противника, биться до последнего патрона было необходимо.

Этим и занимались.

В ночь на 6 августа

В 22 часа из уст в уста (проводной связи нет, о радио­связи и говорить нечего) передается приказ: ночью всеми наличными силами возобновить прорыв в направлении Первомайска.

Сосредоточение — юго-восточная опушка брамы. Сиг­нал атаки будет дан в час ночи. Артиллерийской подготов­ки не ждать — снарядов нет.

В прорыв пойдет автоколонна. Главные люди сейчас — шоферы, главная задача — горючее. Сцеживают бензин из баков подбитых грузовиков.

Выстраивается колонна: во главу поставлены артилле­рийские тягачи, тракторы. За ними — автомашины с пе­хотой и ранеными, затем пешие стрелки, два уцелевших танка, несколько броневиков, какие сегодня кажутся нам похожими на детский рисунок.

Прорыв начинается не в час, как было назначено, но лишь в два тридцать.

Тогда ночь прорыва казалась мне актом отчаяния.

Ныне, располагая сведениями, позволяющими соста­вить всю картину, вижу, что это была спланированная операция. Тогда я не мог представить себе, что под мино­метным обстрелом, на грани гибели, штабисты планируют спасение как операцию. Так что не просто построили остатки войск в колонну, ринулись, что называется, очер­тя голову.

Оказывается, были, правда наспех, а все же сколочены отряды заслона; для каждого бойца таких отрядов (их было по крайней мере три) была ясна задача — обеспечить прорыв основных сил, было понятно положение — на соб­ственное спасение надежда минимальна.

Тыл колонны прикрывал отряд, оседлавший дорогу, идущую от хутора Шевченко.

Стояли насмерть.

Защитник Перемышля, участник боев в браме и уз­ник Дахау Иван Жмайло (ныне он живет в Ростове-на- Дону) помнит отчаянный арьергардный бой. Задача была простая: прикрыть колонну.

А своя жизнь, свое спасение?

Задача одна — прикрыть колонну.

Рев тракторов, лязг гусениц ошеломляет противни­ка, он бросается вспять. Это моторизованная психическая атака второй четверти XX века. Едва высветлило, против­ник опомнился, понял — никакого танкового соединения перед ним нет. (Все же потом в хвастливых сводках он бу­дет кричать о сотнях танков!)

Кинжальный огонь вражеской артиллерии. На рас­свете — налет бомбардировщиков. Машины горят, но колонна движется. Она растянулась уже километров на десять.

Может быть, прорвались?

Но впереди, справа, слева — засады...

Подбит танк генерала Ивана Николаевича Музыченко. Генерал ранен.

Вот каким запомнилось то утро рядовому взвода раз­ведки 88-го полка Федору Тюрину. Он пишет из города Шахты, где проживает, выйдя на пенсию:

«Лавина наша еще стихийно катилась по степи. Воз­ле леска (эх, карту бы мне!) нас остановил полковой ко­миссар. Рукав засучен, рука толсто перебинтована. Он тя­нул к себе всех, как магнитом. Так как мы все тут переме­шались (из своего полка мы, разведчики, никого уже не встретили), то каждый считал, что полковой комиссар и есть комиссар именно его дивизии. Я тоже считал, что это наш, которого ни разу в глаза не видел.

Мне казалось тогда, что нас вокруг комиссара тысячи три-четыре пеших и 500—600 верхом на лошадях. Лично я, да и не только я, узнали здесь, что мы еще к своим не вышли, а вышли в тыл, и к очередному бою комиссар в короткий час сколотил боевые группы. Бой в полдень был пострашней ночного».

6 августа

При полном отсутствии связи командования группы с подчиненными войсками, притом, что врагу удалось раз­бить окружение на несколько колец, все равно важнейшие сведения каким-то неведомым и невероятным образом ста­новятся достоянием всех. Распространяются слухи, но, увы, они не ложны.

Сражающиеся отряды — на многих участках уже сбор­ные, они включили в себя бойцов и командиров из разных частей и родов войск. (Все стали пехотой, у всех ору­жие — только штык, а если еще сохранилась — то и гра­ната.)

Хотя отряды и группы создаются мгновенно, в этом рас­каленном котле они мгновенно спаиваются в боевом единстве.

Связь разрушена, но «солдатский телеграф» работает.

Становится известно, что командармы Понеделин и Музыченко попали в засаду, схвачены врагом, пле­нены.

Передают подробности: Музыченко был блокирован в танке, Понеделина свалили наземь в рукопашной... А ко­мандиры корпусов? Снегов был захвачен тяжело ранен­ным, на носилках, Кириллов был оглушен...

Но все же! Невероятно, немыслимо!

Штаба группы более не существует.

Признаться, все ошеломлены этой вестью.

Иные не верят, утверждают, что командармы сложили головы во вчерашнем бою.

Другие готовы сгоряча взвалить на Понеделина и Му­зыченко всю ответственность за катастрофу.

Тут же яростные контрдоводы: ведь командармы пред­принимали все меры, возможные в сложнейшей обстанов­ке. Наконец, не они ли вместе с бойцами пошли в прорыв, показывая пример личной храбрости и отваги?

...Ивану Николаевичу Музыченко тридцать девять лет. Участник гражданской войны, краснознаменец. Родился в Ростове-на-Дону в семье матроса, окончил два класса учи­тельской семинарии, стал красным командиром. Потом учился военному искусству — одним из его учителей был Павел Григорьевич Понеделин. Это человек, пользовав­шийся большим уважением в Красной Армии. Учитель, сын крестьянина, он вырос в Ивановской области и добро­вольцем вступил в Красную Армию в дни ее основания. Он был соратником Фрунзе. В 1918 году стал коммунис­том.

На гражданской войне командовал полком, а потом бригадой, ранен, награжден двумя орденами Красного Знамени.

Будучи на рубеже тридцатых годов преподавателем военной академии, оказался наставником многих, впо­следствии отличившихся и ставших знаменитыми воена­чальников.

В Ленинградском военном округе он прошел путь от комдива до начальника штаба округа, был награжден ор­деном Ленина. Он участвовал в подготовке нового Устава и принял 12-ю армию за месяц до войны...

Разрозненные группы продолжают сражаться.

Вскоре на наши головы посыплются поганые листовки с фотографиями якобы изменивших Родине генералов и текстами будто бы сделанных ими пораженческих заявле­ний. Лишь через много-много лет американский историк Даллин в своей книге «Немецкое правление в России 1941—1945 гг.» опубликует найденный им в немецких ар­хивах доклад о допросе 9 августа.

Вот, оказывается, что сказал советский генерал только что схватившим его врагам:

«М у з ы ч е н к о. Русские будут сражаться до последней капли крови даже в Сибири, потому что, когда речь идет о судьбе родины, ошибки, совершенные режимом, не име­ют значения».

Надо иметь в виду, что это не стенограмма, а немецкое штабное изложение его слов, записанное каким-то воен­ным переводчиком, потом включенное в некий сводный до­клад, а теперь переведенное с немецкого на английский и уже с английского — на русский. Уверен, что слово «ре­жим» Музыченко не мог употребить, такого слова не было в его словаре, вообще в нашем словесном обиходе тех вре­мен.

Но позиция командарма-6 ясна и определенна!

Что касается листовки с ошеломляющей фотографи­ей — наш командарм Понеделин в окружении немецких генералов поднимает бокал шампанского,— то перед нами искусный образец монтажа — ловко сфабрикованная фаль­шивка. В тексте, с орфографическими ошибками отпеча­танном на русском языке, командарм ко всему прочему назван еще и «предводителем дворянства».

Я видел провокационные листовки своими глазами. Не знаю, сохранились ли образцы в каком-либо архиве. Дело в том, что листовки приказано было уничтожать, приказ выполнялся неукоснительно и с удовольствием.

В боях сорок первого года нашлось еще одно примене­ние листовкам: их накалывали на штык, вместе со штыка­ми они в атаке обагрялись вражеской кровью...

7 августа

Весь вчерашний день я провалялся среди убитых сле­ва от дороги, на которой, когда я очнулся, громоздились разбитые машины, повозки, орудия, тракторы.

Что-то мне снилось, как в старину говорили, грезилось, но сразу исчезло и растворилось в безжалостной действи­тельности. А жаль. Может быть, я побывал по ту сторону жизни.

Был уже вечер, и я обнаружил, что в разбитой руке у меня расщепленная винтовка, что гимнастерка почер­нела и задубела от крови. Когда меня перевязывали, по­нял, что ранен и в голову. Злило то, что вижу каждым глазом как бы отдельно — два изображения.

К счастью, я не знал, сколько потерял крови, навер­ное, именно неведение позволило мне подняться и заша­гать. Куда? Раненым положено уходить в тыл. Не было тыла, вокруг бой. Ночью 7 августа я опять очутился в дубраве.

Оказывается, не я один вернулся в Зеленую браму.

В украинской газете «Сильски висти» опубликовано воспоминание Александра Шаповалова, командовавшего взводом в 75-м полку 10-й дивизии НКВД. Бойцы из ко­лонны нашего неудачного прорыва объединились в отряд и ринулись обратно — на исходные позиции. Они ворва­лись в горящее село. Окраина уже была занята врагом. Егеря располагались на отдых. Под неожиданным натис­ком они в панике бежали.

Отряд из 80 человек вряд ли мог рассчитывать на серь­езный успех. Просто Шаповалов и его товарищи знали, что воин обязан сражаться, и приняли решение навязать егерям неожиданный бой. Шаповалову и еще троим уда­лось вырваться.

8 августа

Тяжелейшие бои по всей округе.

Произошло как раз то, чего мы более всего опасались: на разных участках — отдельные очаги нашего сопротив­ления, кольца, из которых не выбраться.

Южнее брамы дерутся возле Мартыновки и Терновки, севернее — у Небеливки, Нерубайки, Оксанино, Каменечья.

Крупней других узел сопротивления у Терновки, уже на левом берегу Синюхи.

Имена этих сел вновь — и грозно — прозвучат лишь весной 1944 года в сводках Совинформбюро. Будет сказа­но, сколько тысяч солдат и офицеров противника взяты в плен или сами сдались.

Наши не сдаются!

Не было случая, чтобы какой-либо — большой или ма­лый — начальник завел с врагом переговоры о капитуля­ции. В применении к Советской Армии такого слова «ка­питуляция» вообще не существует. Нельзя же всерьез при­нимать появление трясущегося солдатика без ремня и винтовки. Он уже побывал у егерей, обработан и послан уговаривать своих бывших товарищей. Жалкий у него вид и шаровары мокрые. Пули на него не тратят, достаточно одного удара прикладом.

Генерал Огурцов на базе остававшегося в резерве 21-го кавалерийского полка создал конный отряд.

Он взял меня в свой отряд. Шагать уже не могу, да и на коне держусь плохо — кажется, что голова, руки, но­ги — все отдельно и вот-вот отвалятся.

Из чувств осталось, кажется, одно: гордость. С каки­ми храбрыми и чистыми, верными и спокойными людьми встречу свой смертный час...

Не буду отвлекать читателя подробностями собствен­ной судьбы: по сравнению с товарищами я легко выско­чил из той беды: раны оказались несмертельными; в по­следнем бою вместе с генералом Огурцовым мы были повалены егерями на подсолнечном поле, я попал в Уманскую яму, но мне еще в августе удалось бежать с этапа...

Я писал об этом и в стихах и в прозе, а сейчас считаю главным говорить о героях тех боев...

...О бое в Терновке рассказывает бывший красноарме­ец, ныне колхозник Анатолий Соловьев: «К концу дня нас на батарее осталось шестеро, в том числе комбат старший лейтенант Лейко, раненный в обе ноги. Вечером немцы с танками начали прорываться в Терновку. Нам пришлось отходить к Синюхе. Отход прикрыл старший лейтенант Лейко, который наотрез отказался, чтобы мы несли его на руках. Отошли в противотанковый ров, над самой речкой, где скопились бойцы и командиры из других частей. Вмес­те пошли рвом вдоль села и опять напоролись на немцев. Один из больших командиров — говорили, что это генерал, другие называли его комиссаром — тихо скомандовал всем: «Кругом!» Сказал, что будем прорываться через село, прорываться яростно, но так, чтобы не очень привлекать к себе внимание фашистов,— стрельбы поменьше, больше работать штыками. Это была яростная и тихая атака, в каких мне не приходилось участвовать ни разу за всю вой­ну. Лежали кучи немецких трупов. С нашей стороны так­же были большие потери, но те, кто уцелел, пробились, ушли в степь».

9 августа

Еще трудно признаться друг другу, что бой уже не за выход из окружения, а за то, чтобы подороже отдать свои жизни.

Ничего не должно достаться врагу: уничтожаются ос­тавшиеся без снарядов орудия, автомашины с сухими ба­ками и рваными скатами, всякая техника, до штабных пи­шущих машинок включительно.

Трудно сказать, сколько дней люди не спали и не ели. Но что с 5 августа — это точно.

Бензина — ни капли. Для того чтобы сжечь грузовик, его надо обложить со всех сторон соломой. Кажется, что горит просто стог.

Офицер в отставке Владимир Кошурников (он прожи­вает в Днепропетровской области) первое ранение полу­чил 22 июня в 6 часов утра в Перемышле и окончил войну

1 мая 1945 года в Праге. С ним можно согласиться, ког­да он утверждает: «Бои сорок первого года по своей ожес­точенности и тяжести несравнимы с последующими, в ко­торых мне пришлось участвовать».

Цитирую письмо ветерана. Нарисованная им картина сродни народному эпосу:

«Девятого августа пошли в атаку по свекловичному полю в сторону реки Синюхи. На рубеже атаки застали только двух бойцов-казахов с пулеметом «максим». Их мужество, верность долгу всю войну служили мне этало­ном солдатской обязанности: остались без командиров, среди погибших товарищей, но еще три дня (то есть с той ночи, когда рухнула надежда на выход автоколонной.— Е. Д.) оставались на посту, не давая фашистам пройти.

Ураганный огонь противника.

Атакующие дрогнули, попятились.

Вот тут и выросла впереди фигура, затянутая в коман­дирские ремни, в пограничной фуражке. У него в руке блестела сабля.

Он был от меня метрах в тридцати, я его хорошо пом­ню — и русый чуб, и кубики на петлицах. Он стоял под огнем во весь рост и звал нас вперед.