Зеленая брама

Перестраивается характер подразделений и частей. Это уже во многих случаях не роты, не батальоны (слишком поредел их списочный состав), а отряды. Изменился — по обстоятельствам — боевой порядок. Для отряда харак­терно то, что у него нет тылов. Бойцы всех тыловых служб стали стрелками.

Артиллеристы стреляют только прямой наводкой. Эко­номия снарядов. Но и отсутствие закрытых целей...

Накопившись на опушке дубравы, большой отряд наших идет в контратаку.

Задача на местности ясна, нет нужды даже в карте: надо пройти, пробежать, преодолеть огромное — кило­метра два — подсолнечное поле (подсолнухи все же пред­ставляют собой укрытие) и выбить егерей из другого леса.

Почему-то все уверены, что преодоление этого участка все решит, выбить врага из того леса — значит прорваться.

Если бы...

Атака захлебывается.

Громадный красноармеец (в те годы великаны еще ред­ко встречались) несет на плече, как куль, командира. Он дотягивает до опушки, вместе со своей ношей опускается на землю, густо усыпанную прошлогодними желудями и свежими патронными гильзами.

Командир убит — понятно это всем: рана видна, но не заметно кровотечения (если человек убит, кровь почти не проступает, видимо, сердце уже не подгоняет ее).

Четверо бойцов, торопясь, исступленно, молча, штыками колют землю: роют могилу. Вспоминаю: где-то в невозврат­ной мирной жизни, в московской юности, было у меня и у моих товарищей любимое стихотворение, а в нем такие строки:

И бедная почесть в ночи отдана; Штыками могилу копали; Нам тускло светила в тумане луна, И факелы дымно сверкали.

Мы читали стихи наизусть, но не могли согласиться, что факелы сверкали. Может быть, мерцали?

Но сейчас они не сверкают, не мерцают. Никаких факе­лов. Стихи называются «На погребение английского гене­рала сира Джона Мура», написаны ирландским поэтом Чарльзом Вольфом о командующем, который погиб в сра­жении с войсками Наполеона при Корунье в Португалии.

Значит и раньше генералы гибли на поле брани. Имя генерала утвердилось в веках именно через стихи, а поэт забыт — это было единственное его сочинение...

Разве еще существуют стихи?

На полевых петлицах убитого четыре шпалы. Полков­ник? Полковой комиссар? На гимнастерке орден Красного Знамени. Не свинчивается, впаялся в ткань. Орден выреза­ют ножом, захватывая большой участок гимнастерки, вместе с левым карманом — наверное, там документы. Над убитым склоняется генерал, приникает лицом к его плечу. Генерал поднимается, я узнаю его — это командир дивизии, его фамилия Верзин. Я видел его при прорыве линии Маннергейма в прошлом году. Лицо мокрое, словно он умывался, но это неудержимые слезы.

Тело полковника поспешно присыпают землей. Из леса вышел лейтенант, подвел сюда красноармейцев с винтов­ками, наверное, хочет дать над могилой залп, как положено. Но Верзин, вытирая лицо рукавом, тихим голосом говорит: «Патронов мало, если стрельба залпом, то исключительно по врагу!»

На какие-то считанные минуты мы с Сергеем Владими­ровичем Верзиным оказываемся, что называется, с глазу на глаз, один на один.

   —  Прости, что я так расстроился, тяжко пережить ги­бель товарищей, а своей смерти не боюсь,— жестко говорит он, и я не могу не поверить генералу. В его дивизии — 173-й стрелковой — я успел побывать во время тяжелых июльских боев, видел не раз, как он четко и умело управляет боем, не мог не заметить, каким уважением подчиненных он ок­ружен.

Комиссар дивизии Карталов сказал мне при первой встрече:

— Наш Сергей Владимирович — гордость Киевского Особого военного округа, самый строгий и душевный чело­век, какого я знавал!

Генералу Сергею Верзину остается жить лишь считан­ные дни и ночи, составляющие один сплошной бой. К 9 ав­густа дивизия превратится в горстку израненных красно­армейцев и командиров; он поведет их в штыковую атаку, а когда останется один, выстрелит себе в сердце.

Полковой комиссар Карталов, могучий человечище, в этой последней схватке будет скручен и связан врагом, но через несколько дней совершит дерзкий побег и вскоре объявится среди подпольщиков и партизан Винничины, чтобы сражаться, вновь сплачивать людей. Схваченный гестапо, он пойдет на казнь спокойно, палачи будут в страхе отворачиваться перед его ненавидящим и презирающим взглядом.

Пройдет много лет.

Весенним днем я окажусь в новом высотном и голубо­стенном микрорайоне на окраине Москвы, среди людей разных поколений, друг с другом, однако, чем-то схожих и очень знакомых мне,— глубоко в орбитах светлые, как говорят, стальные глаза.

Дети, внуки и правнуки генерала Сергея Верзина слу­шают мой рассказ о нем, о тяжком и героическом начале августа сорок первого.

Со стены смотрит на нас портрет нестареющего (толь­ко что перейден рубеж сорока) задумчивого человека со стальными глазами, в мундире со звездочками еще не на погонах, а в петлицах.

Два ордена и медаль «XX лет РККА» у него на груди, а третий орден — Отечественной войны I степени — посмерт­ный, врученный семье, привинчен к углу фотопортрета...

...Это будет не скоро, это будет потом, но в том же мире и на той же планете.

А пока в дубраве и по всей округе идут — лишь с ми­нутными передышками — тяжкие бои. Обе стороны несут большие потери.

Вот строка из сохранившейся сводки штаба тыла Юж­ного фронта № 035: «Артвыстрелов 5—10 на орудие. Обес­печенность горючим близка к нулю. Для танков и самоле­тов горючего нет...»

3 августа

В широко известном теперь дневнике бывшего началь­ника генштаба сухопутных войск Германии генерала Гальдера сказано, что в этот день передовые отряды 17-й не­мецкой армии и 1-й танковой группы «соединились север­нее Первомайска, захлопнув в кольцо 6, 12 и 18-ю армии». Это обычное бахвальство — 18-я армия вырвалась из ок­ружения.

Противник меняет тактику. Горные егеря опасают­ся фронтальных атак. Горят танки Клейста, подожжен­ные последними бутылками с горючей смесью. Вражеская авиация предпринимает ожесточенные бомбежки и штур­мовку окруженных. Самолеты идут волнами. Наша зенит­ная артиллерия бессильна против них — снаряды кон­чились.

Войска втягиваются в дубравы. Здесь мечутся наши кони и мулы немецких альпийских дивизий, обезумевшие от бомбежки.

Один из участников сражения «с той стороны» в опуб­ликованных в Федеративной Республике Германии мему­арах вспоминает, несомненно, именно этот бой:

«Русским удалось пробиться в лесочек, где стояли сотни лошадей и мулов. Ответный удар надо было нанести так, чтобы не пострадали животные».

Бесстыдно ханжеская запись!

Гуманность по отношению к лошадям и мулам особо отвратительна на фоне чудовищной жестокости, свидете­лями которой мы оказывались на каждом шагу в те дни на поле боя, потерявшем свои четкие очертания, с пере­мещающимися и быстро изменяющимися позициями сторон.

Горные егери расстреливали раненых красноармейцев, добивали тех, кто не мог подняться. Мы наталкивались и на зверски изуродованные трупы своих товарищей. В наших рядах оказалось немало военнослужащих (врачей, теле­графисток и телефонисток), а также вольнонаемных молодых женщин. Среди них мало кто был воору­жен. Как издевались над ними, как палачествовали совре­менные псы-рыцари!

Позже, допрашивая немецких пленных, мы узнали, что У них спущено в войска следующее распоряжение главного командования: обращаться с женщинами в военной форме как с солдатами регулярной армии, а с вооруженными Женщинами в гражданском — как с партизанами.

На оговорку о женщинах вооруженных опьяненные кровью пришельцы внимания не обращали. Любая служила им мишенью.

Исполнение директивы становилось садистским на­слаждением, зато теперь благообразные старички бюргеры вспоминают, как жалели лошадей...

Воспоминание одного из седых ныне жителей Подвысо­кого, записанное мной в 1980 году: «Когда битва отгре­мела, мы, мальчишки, отправились в браму. Конечно, на поиски оружия. В лесу всегда бывало прохладно, густая зелень создавала даже сумрак. А в тот раз нас удивила жара. Мы не узнали свою браму — в ней отсутствовала тень! Деревья больше чем наполовину лишились листвы. Лес стоял, как обмолоченный...»

Что это? Разве война убивает и тень?

Едва стихала бомбежка, возобновлялись наши контр­атаки. Каменечье и другие окрестные деревни переходили из рук в руки. Отдельным контратакующим отрядам уда­лось прорваться, форсировать Синюху по разбомбленным переправам, уйти от егерей, обложивших нас со всех сторон.

Смотрю сегодня на мирную-премирную карту Черкас­ской и Кировоградской областей и убеждаюсь, что не су­мею нанести на нее точные данные и границы кольца ок­ружения. Обстановка менялась с такой быстротой, что и тогда невозможно было показать ее на карте.

Вероятно, картину можно сложить лишь из мозаики эпизодов, писем, воспоминаний товарищей, розыска крас­ных следопытов, обрывков документов...

4 августа

Запомнилось многим... Я написал два этих слова и вдруг почувствовал какую-то их неправильность. Тот год и годы боев потом, а теперь уже и беспощадное время ото­брали у меня право говорить, что многим запомнилось.

Нас осталось так мало!

И все же воспоминание, которое я не могу не привес­ти, повторяется в нескольких письмах.

На пшеничном поле между западной окраиной Подвы­сокого и Копенковатым стоят без горючего последние тан­ки 15-й дивизии. Это Т-26, их восемь, у них действуют только пулеметы. Их обгорелые остовы противник потом гордо зачислит в свои трофеи.

И вдруг из дубравы, подходящей вплотную к ниве, вырывается «тридцатьчетверка». Поначалу даже трудно понять, что это танк: броня, башня — все облеплено бой­цами в нижнем белье. Раненые — все до одного, видимо, покинувшие лазарет, чтобы сражаться. Многие без ка­сок — не напялишь ее на забинтованную голову!

Только что горные егеря, расстегнув мундиры и засу­чив рукава, заняли Копенковатое. Но беспечность будет стоить им дорого.

Форсируя ход, мчится, как гигантский белый клубок, «тридцатьчетверка». Пушка молчит — снаряды израсходо­ваны. Зато раненые ведут огонь из немецких автоматов, подобранных тут же, швыряют лимонки, кричат — не раз­берешь что: проклятия, ругательства, ура, за Родину, за Сталина! Половина Копенковатого отбита этим трагиче­ским десантом.

В опубликованном много позже в Федеративной Рес­публике Германии дневнике одного из горных егерей — Рихарда Вурстера из Штутгарта я прочитал строки, несом­ненно, относящиеся к этому эпизоду:

«...На нас снова напала конница... Но тут вырвался рус­ский танк на полной скорости и стал палить изо всех ору­дий...»

Что это значит — «изо всех орудий»?

На вооружении наших танков — одно орудие, ну еще и пулемет. Изо всех орудий ведут огонь крепости, форты, боевые корабли, неправда ли?

А тут всего один танк..: «Тридцатьчетверка»...

Но так увидел и так записал этот Рихард Вурстер, ви­димо, ошеломленный дерзкой вылазкой.

И местные жители, и оставшиеся в живых участники боев, и немецкие мемуаристы утверждают, что Копенкова­тое не менее шести раз переходило из рук в руки.

Каким образом распространился и как дошел до частей приказ Военного совета выступить утром пятого августа, прорываться в северном направлении?

Трудно это объяснить.

Связи по проводам уже не существовало.

Но последние остатки 190-й дивизии и приданного ей артиллерийского полка ночью приказ получили.

На рассвете собрали и сожгли документы.

«Все командиры и красноармейцы,— вспоминает артил­лерист В. Кадашев, проживающий ныне в Минске,— собираясь идти на прорыв, старательно приводили себя в порядок. У кого еще оставалось что-либо в вещмешках, перебирали имущество, освобождаясь от всего, что может стать обузой в бою».

Сохранившие пару чистого нательного белья надева­ли его.

Прилежно умывались у колодца — давненько не при­ходилось. Пыль и гарь сделали всех смуглыми, а теперь лица посветлели.

Словно не к бою готовились, а к смотру.

Надевать чистое белье перед решающим боем — старин­ный благородный русский обычай, вот его и соблюли без всяких команд и вне расписания того дня. Не уверен, что многие в Зеленой браме знали, что так поступали воины Александра Невского перед битвой на льду Чудского озера.

Выступление назначено на девять ноль-ноль.

В восемь тридцать артиллеристы простились со своими орудиями.

Сводный отряд был построен — пятьсот активных штыков. И всего пятьсот человек. Когда вышли за Подвы­сокое, поняли, что прорваться не удастся, надо биться здесь. И бились до вечера. Потери с обеих сторон страш­ные...

Управление войсками нарушено.

Штаб Южного фронта получает клочковатую инфор­мацию, на основании которой командующий фронтом от­правляет донесение в Ставку: «Понеделину вновь под­тверждаю приказ новыми атаками пробить себе путь и выйти из окружения».

Упоминаемый в донесении приказ (боевое распоряже­ние № 0047) доставляет в Зеленую браму самолет сани­тарной авиации. Командующий Южным фронтом разре­шает «своими силами организовать выход из окружения в восточном направлении».

Но переправы уничтожены.

Река Синюха на этом участке шириной до 80 метров, глубиной до трех.

В книге «Через три войны», вышедшей в 1972 году, Иван Владимирович Тюленев (он в 1941 году командовал Южным фронтом) с солдатской прямотой признается: «...в тот день, когда писалось донесение в Ставку, 6-я и

   12 -я армии, измотанные кровопролитными боями, были уже полностью окружены под Уманью».

Бывший сержант из 15-й Сивашской стрелковой диви­зии, теперь капитан запаса Гавриил Колчин (он вырвал­ся тогда из кольца, сражался в Сталинграде, штурмовал Кенигсберг) вспоминает:

«Кажется, как раз 4 августа был ранен командир нашей дивизии Николай Никифорович Белов. Каким-то чудом к нам прорывается санитарный самолет (наверное тот, что доставил боевое распоряжение № 0047.— Е. Д.). Белов улететь из кольца отказался. Генерал ответил летчику так: «В гражданскую я служил рядовым в диви­зии, которой теперь командую. Со своими бойцами оста­нусь до конца».

Командир 44-й танковой дивизии Василий Петрович Крымов ранен в атаке на кукурузной плантации. Связной офицер (ныне лектор общества «Знание» в Львовской об­ласти) А. А. Каменцев получает от раненого комдива за­дание:

   —  Найди Соколова и передай: еще час продержимся!

О каждом участнике тех боев можно писать рассказы и поэмы. Стоило лишь упомянуть о ровеснике века Васи­лии Петровиче Крымове, товарищи полковника прислали воспоминания о нем, сыне печника и прачки, с семнадца­ти лет ставшем в строй защитников Советской власти.

С боями отводил он свою дивизию от границы.

Последнее письмо от него семья получила в июле 1941 года, оно было датировано третьим числом.

Полковник дает в нем бытовые практические советы: чтобы дедушка купил козу — надо обеспечить молоко де­тям,— что осенью надо записать детей в школу, не на­деясь на скорое возвращение главы семьи. А в конце Ва­силий Петрович сообщает, что положение напряженное, что он будет до последней капли крови сражаться с гер­манским фашизмом.

Лишь через двадцать лет после победы семья узнала, как мужественно сражался Крымов. Его дочь Ирина Ва­сильевна прочитала выросшим своим дочерям письмо ком­дива. Девушки удивились — последняя фраза какая-то газетная, а дедушка пишет своей семье...

Пришлось Ирине Васильевне объяснить, что для ее отца эта фраза и другие, ей подобные, не были лозунгами. Люди поколения Крымова были так воспитаны, это был их образ мыслей. И они доказали это своей жизнью и своей смертью...

Командир корпуса (он в старом звании комдива — с ромбами на петлицах) Александр Дмитриевич Соколов ве­дет отряд на прорыв. Приказано выходить в восточном направлении — командиры выполняют приказ.

Отдельные отряды прорываются на север, даже на за­пад. Оказывается, на этих направлениях враг не ожидал Дерзких ударов. Вот бы и прорываться всей группе на се­вер, с последующим поворотом на восток!

Ах, как легко потом, задним числом, в тишине и покое решать и судить, что надо было делать в тех мгновенно меняющихся обстоятельствах.

5 августа

Не знали мы тогда, как яростно сражаются части 18-й армии, как успешно пробиваются они в северном на­правлении!

Перед ними была поставлена задача открыть путь вой­скам 6-й и 12-й армий для выхода на Первомайск. Поче­му-то эти действия, имеющие все основания считаться ге­роическими, совершенно не отражены в истории.

В нескольких километрах от Копенковатого — малень­кая станция Перегоновка. К ней пробился один полк 141-й стрелковой дивизии, возглавленный бригадным ко­миссаром Кущевским. Перегоновка вновь в наших руках!