Частные лица. Биографии поэтов, рассказанные ими самими

СВАРОВСКИЙ Нет-нет. Просто на самом деле потом, когда случилась технологическая революция и все эти интернет-проекты, стартапы, там действительно стало веселее. Плюс там случилась эмиграция, которая, как бы датчане к этому ни относились, я считаю, их спасла. Тот факт, что туда приехали сербы, боснийцы, поляки и прочие, значительно изменил атмосферу.

ГОРАЛИК Появилась рабочая сила?

СВАРОВСКИЙ Нет, появились люди с другим подходом к жизни. Веселые, бодрые, красивые, умеющие пользоваться деньгами. То есть они стали заражать датчан нормальным подходом к жизни. Ну, в общем, мы приехали и сразу сдались в лагерь.

ГОРАЛИК Что это значит?

СВАРОВСКИЙ Вот мы приехали утром на вокзал. Пошли к знакомому. Поели. Он нам все объяснил – что, куда. Мы сели на электричку и поехали в центральный лагерь Сандхольм. Знакомый этот сказал: «Если хотите избежать волокиты, не ходите в полицию. Потому что вы будете сидеть в полиции, они будут составлять протокол, будут с вами развлекаться, дурацкие вопросы задавать. Поезжайте в лагерь центральный, подойдите к двери, постучите и объясните там, что вы беженцы». Ну, мы и поехали. Собственно, двое, я и Паша Хихус. А человек, который нас привезу него уже был фиктивный брак, и ему это было не нужно. Мы пришли в лагерь такие стыдливые, такие изношенные, советские. Мне казалось, что я был одет шикарно для заграницы. У меня были замшевые ботинки, какие-то джинсы, сшитые вручную одной приятельницей, мне казалось, что все у меня такое крутое. А потом где-то дня через три я понял, что вот то, что носят арабы-беженцы, – это круто, а я вообще в каких-то обносках страшных хожу. Когда мы сдавались в лагерь, были выходные, и мы попали в изолятор и два дня просидели в тюрьме. В датском изоляторе не страшно. Нас кормили вполне нормально, то есть по сравнению с советской едой это было что-то прекрасное, это была ресторанная еда. Сидели вместе с арабским террористом. Я еще Пашу постоянно подкалывал. Я ему говорил: «Паш, я ему сейчас скажу, что ты еврей. Так что ты у меня заложник». Тонкая шутка, не правда ли?

ГОРАЛИК То есть Паша провел два дня в тюрьме в заложниках у арабского террориста?

СВАРОВСКИЙ Ну да. И ему очень не понравилось. И мне. Скука ужасная. Ну а потом что? Потом первый допрос. Но это все рутина. Единственное интересное из общения со всеми этими чиновниками в лагере было то, что во время очередного интервью там был дяденька переводчик, который прекрасно говорил по-русски, и был полицейский, майор, судя по погонам, который вел допрос, и вот где-то в середине нашей беседы я понял по поведению переводчика, что чин переводчика гораздо выше. И он, конечно, переводчик, но вообще он не переводчик. То есть он был как минимум подполковник, явно совершенно. Он был из натовской разведки, судя по всему, а тот был просто полицейский. И переводчик его просто затыкал. Он просто разговаривал со мной, игнорируя полицейского. Тот лишь печатал. Полицейский пытался вредничать, придираться, а тот его всячески затыкал, потому что офицер разведки понимал, что в Советском Союзе ужасно, и ему было меня жалко. В общем, смешно было убедиться на практике в том, что вовсе это был не переводчик. Хотя там работали в том числе и обычные переводчики. Мой датский приятель, например, потом там работал.

ГОРАЛИК Что происходило с момента, когда вас приняли?

СВАРОВСКИЙ Оформили, выдали нам кружки, ложки, постельное белье, отвели в многокоечную палату, где потом к нам вечером заселили человек семь румын. Мы были в ужасе, честно говоря. Но вообще румыны не так уж плохи. Например, многие из них очень хорошо говорят по-английски, по-французски, они вообще какие-то все были довольно ученые. И мы поняли потом, что большинство из них очень симпатичные, очень свои. Мы даже вместе с этими румынами стали исследовать окружающую реальность, это было очень интересно. Зашли на территорию военной базы. Там же лагерь центральный, а кругом военная база. Старая база. Нас там арестовали военные. Помнится, как-то мы ходили куда-то, и румыны, человек пять, шли немного сзади, а мы с Пашей впереди, и Паша, глядя на румын, говорит: «Тебе это не напоминает неореалистический фильм?» А кругом такой мягкий закатный свет, лето. Я говорю: «Да, „Похитители велосипедов“». Что еще было интересного? Как-то утром меня разбудил дедушка, пожилой украинец, который пришел в лагерь в день, когда он освободился из этого лагеря. Он, оказывается, в день выписки из лагеря всегда сюда приходит, разговаривает с местными. Дедушка был бандеровцем. И он стал рассказывать, как было в этом лагере в 1945-м. И это, конечно, было для меня откровением. Это лагерь очень старый. После войны это была английская оккупационная территория, и по договору Сталина с англичанами НКВД разрешалось делать что угодно на всех этих территориях. И приехали несколько «виллисов» с пулеметами и стали всех беженцев расстреливать. А тут жили русские и украинцы. И люди побежали. А там такая долина за лагерем, довольно большая. И они бежали, а за ними ехали машины и расстреливали всех из пулеметов, а дедушка этот просто спрятался каким-то образом за кочкой или еще где-то. И выжил. А так их всех почти перебили, все население лагеря. Вот в таком месте мы жили, оказывается.

ГОРАЛИК Чего вы ждали?

СВАРОВСКИЙ Я ждал ада, я знал, что это будет очень плохо и что жизнь моя кончилась. То есть, конечно, ты же молодой человек, ты думаешь, что надежда какая-то все-таки есть, но было тяжело. Я хотел в Россию. Как проводили время? Ну, напивались. Я некоторое время провел там с писателем с одним, эмигрантом. Он был запойный человек. Он работал на ВВС, получал гонорары и их пропивал. Вот мы вместе пропивали его гонорары. В китайском ресторанчике сидели.

ГОРАЛИК Вот лагерь – он на сколько мест вообще? У вас же было сколько-то людей вокруг?

СВАРОВСКИЙ Сколько угодно.

ГОРАЛИК И как вам представлялось будущее? Как развивались обычно такие истории?

СВАРОВСКИЙ Когда мы приехали, русских было в лагерях сорок человек. Я, даже если не был знаком с каждым человеком, но знал, что он есть, знал, как его зовут. Поэтому появление в Копенгагене в каких-то сообществах нового человека воспринималось с интересом, с восторгом. Потому-то какой-то писатель русский и согласился со мной пить, потому что ему вообще-то и пить было особо не с кем. Была еврейская эмиграция, которая частично тоже соприкасалась с нами. Конечно, звучит нелепо, но лучше всего в лагере было быть гомосексуалистом. Некоторые так и сделали. Человек говорил: «Я гомосексуалист».

ГОРАЛИК Почему?

СВАРОВСКИЙ Это же Дания, это же страна, которая первая разрешила однополые браки. Там был один товарищ из русских, в одном из лагерей, где я жил. И ему прописали какую-то там зарядку странную, какие-то походы к врачам. Ему полагалась дополнительная еда, фрукты, сок, льготы. Было не совсем понятно, чем это обусловлено. Только потом мы догадались, что он заявил себя гомосексуалистом для надежности. Гомосексуалистов не высылали. И ему за это еще всяких льгот надавали.

Что еще рассказать? Сперва мы жили в этом первом лагере в корпусе, который был за оградой. У нас не было пропускной системы. В главном корпусе было все очень сурово, потому что там были настоящие арабские террористы. Наркотики. Люди с ножами. Довольно жутко. Поножовщина происходила каждый день. Сомалийцы дрались с арабами, иранцы – с иракцами. Сидишь в столовой, и вдруг кто-то бежит по столу – «розочку» делает и пошло-поехало. Помню, кого-то в окно выкинули.

Потом в другом лагере жили. Там были сплошные арабы. Эксцессов много было. Сложно с ними. При всей моей искренней приязни к арабам, вынужден признать, что палестинцы – это ужас какой-то. Там еще персы были. Вот это нормальные люди, симпатичные. Даже Борхеса читали. А еще иракские летчики. Там было несколько человек. Прекрасные ребята. Это те, что от Саддама улетели. Но в лагере все время из-за палестинцев были проблемы, драки, поножовщина. Когда зарезанного человека бросили в комнату моему приятелю, как-то мы решили подумать о смене дислокации. И поехали. Наш приятель переехал в другой – в Ютландию. В Дании считается, что Ютландия – это страшная дыра. Мы решили попробовать в эту дыру. Съездили посмотреть сперва. И я был совершенно очарован, потому что, во-первых, там были горы, чего в Зеландии не встречается, во-вторых, когда мы подъехали к лагерю, из окна высунулась еврейская женщина и закричала: «Ромочка, иди скорее есть вкусные сосиски!» Небольшой дом на пятьдесят человек, что само по себе уже прекрасно. Флигель и такой трехэтажный дом. Это был гостевой дом замка. Владельцы замка его отдали в бессрочную аренду Красному Кресту, чтобы налоги не платить. И мы переехали туда. И самое удивительное, что обычно в Красном Кресте если что-то просишь, то это стараются не выполнить. Если ты, например, просишь переехать в какой-то конкретный лагерь, тебя точно переведут в другой. Кафкианские такие дела. А здесь я написал заявление – хоп, и перевели. И мы счастливые переехали. Большая отдельная комната в старом доме. Можно входить не через центральный вход, а по винтовой лестнице старой. На кухне можно самому готовить. В общем, очень все мягко. Сотрудники Красного Креста – ютландские люди. Они хоть на людей похожи, добрые. Не какие-то такие чиновники, функционеры. Состав жителей в лагере был такой: половина евреи местечковые, город Енакиево, немножко москвичей, две пары из Питера, люди из Эстонии, очень приличные, симпатичные люди. Даже были знакомые московские – человек, которого я знал еще по Москве, художник с женой и детьми, еще один человек, который поехал за нами, потому что мы ему рассказали. Еще поляки, частично русскоязычные, частично совсем польские были. Там был один очень интересный тип. Он сбежал из французского иностранного легиона. Такой огромный бугай-громила. Он там охранял каких-то негров в зиндане, и ему приказали их расстрелять. А он их просто отпустил и сбежал. Но потом он абсолютно рехнулся – каждую ночь рыдал, бился о стены. Потом были румыны, очень тихие и спокойные, которые потом совершенно сошли с ума и разгромили весь дом. Был замечательный человек Салах, которого я никогда не забуду. Это человек с потерянной идентичностью. Папа араб, а мама еврейка. С израильским паспортом. Абсолютно свихнутый. Он пытался все время шутить, пытался со всеми пообщаться. Не очень удачно. А когда у него был перегруз в мозгу, он шел и покупал пиво, там был магазинчик. Ему хватало одной бутылки, чтобы дойти до состояния абсолютного безумия. Тогда он начинал все громить, почему-то ругаясь по-польски. Грязно ругаясь по-польски. И его в конце концов увезли в какой-то другой лагерь, потому что наблюдение медика ему нужно было.

Еще некоторые там самогон варили. Воровали на кухне сахар, ставили брагу и перегоняли.

ГОРАЛИК Какого вы ждали будущего?

СВАРОВСКИЙ Не было никакого будущего. Что-то происходит такое, катастрофа, ну и живешь как-то. И начинаешь ценить текущий момент. Все происходит сегодня. Надо сказать, что я был такой типичный измученный дачей московский ребенок, который любил город и ненавидел природу. Там я очень сильно полюбил природу. Я уходил один часами гулять. Там природа потрясающая. В лесу грибов – море. Ведрами их носили. Уже не знали, что с ними делать. В общем, гулял я много. Сидишь на холме. Коровы для красоты по пейзажу разбросаны, в речке форель водится. Никого нет вообще. Идешь – и пустой мир такой вокруг. Все эти сельские люди только по делу из дома выходят, коров загнать и дальше опять в дом. Там было очень вольготно, в этом ютландском лагере. Мы загорали, летом в бассейн нас возили открытый. Зимой – закрытый бассейн. Ну, в общем, как-то они старались, чтобы мы с ума не сошли, как-то нас развлечь пытались. Только проблема в чем: народ стал подворовывать в магазинах, махинации всякие, гешефты. Там были литовцы, они были настоящие бандиты. Обворовывали магазины. Да вообще все воровали. Кстати, более вежливых и милых бандитов, чем эти литовские, я не встречал. Слова плохого никогда не слышал. Матом? Ни за что. Они мне говорили: «Федя, какой язык русский грубый, зачем вы так грубо друг с другом разговариваете?» При этом они жуткие люди были абсолютно.

ГОРАЛИК Чем вы занимали голову в это время?

СВАРОВСКИЙ О… Я занимал голову оккультизмом. Это очень развлекает поначалу, когда делать нечего. И сходил с ума. Какие-то книги идиотские читал. Я занимался астрологией, Господи прости. Эфемериды себе выписал для вычислений. Пропорционально увеличению времени отсидки у всех начинала портиться голова. Там кто-то заводил какие-то романы, естественно. Свальный грех какой-то у кого-то начинался. Я тогда придумал делать дискотеки, чтобы напряжение снимать. Просто совсем уже, совсем с ума сходили. Я как-то говорю: «Ребят, давайте, что ли, танцевать хотя бы будем». Брали много алкоголя, много гашиша. Специально посылали гонца в город. Он привозил три килограмма травы. Потом брались в офисе Красного Креста весы для писем. Ну, они понимали зачем. И, значит, полная укурка, некоторые, собственно, никогда не приходили в сознание. Самогонку, как я уже упоминал, гнали.

ГОРАЛИК Что страна собиралась с вами делать?

СВАРОВСКИЙ Международная конвенция. Они и сами не знали, что делать. Тех, кому убежище давали, селили в таких коммуналках для беженцев. Пособие платили. А дальше – сам. Учишь язык. Работу ищешь. Можно пойти учиться. Можно на пособии бездельничать. А если не дают убежища – сидишь в лагере, безумствуешь.

ГОРАЛИК То есть они от вас вообще ничего не хотели? Они готовы были просто держать вас там?

СВАРОВСКИЙ Угу. Нет, многие уезжали, не выдерживали. Кто-то в Швейцарию пешком ушел, кто-то во Францию уехал. Кто-то в Англию отправился.

ГОРАЛИК Чем лагерь кончился для вас?

СВАРОВСКИЙ Нам с женой дали отказ. У нас было единое дело вместе с Пашей Хихусом. И ему дали убежище, а нам дали отказ. Нелогично как-то. Дальше процедура – суд.

ГОРАЛИК Отказ – это значит, что вас не признали беженцами?

СВАРОВСКИЙ Да. Не признали. Потом был суд в Копенгагене, был адвокат, которого для нас оплачивало государство. Как выяснилось, адвокат был бездарный. Мне это было сложно понять. Здесь просто сыграл роль тот факт, что там собрались немолодые люди гуманитарной направленности, правозащитной такой направленности – судьи, присяжные. Судились мы за право остаться, оспаривали решение Директората для иностранцев. Наверно, я им рассказал такие невероятные вещи, что они мне полностью поверили. Судья был мужчина такой в очках, пожилой, седой, очень серьезный, – так пристально на меня смотрел. Одна тетенька заплакала. В общем, большинством голосов, за исключением, естественно, представителя Директората для иностранцев, они решили нам убежище дать. Но это еще не все. За нами шел мой друг Сережа, который шел по еврейской теме. Он был такой уже не совсем молодой человек, лет тридцати, наверное. Выглядел внушительно. Называл себя художником. Это у него в лагере тяга к живописи проснулась. И он суду говорит: «Я художник, а художнику вообще нигде спокойно дышать не дают». А у судей за спинами для красоты такие дешевые репродукции разных картинок висят, такие большие, как в офисах любят вешать. И Сережа, глядя им за спину говорит: «А когда ты одновременно и художник, и еврей, то жить становится совершенно невыносимо. Вот, например, Шагал». И рукой так показывает на стену. Они оборачиваются, а там действительно – Шагал. Еврей со скрипкой по небу летит. «Шагалу пришлось эмигрировать. Пришлось бежать и мне», – закончил свою речь Сергей. В результате позитивное решение суда – «автоматом». Они были зачарованы. При том что эту морду казацкую надо было видеть. Значит, получили мы убежище. Поселили нас в квартиру. Вызывает меня социальный советник, так как теперь из рук Красного Креста я поступаю в руки датского государства. Оно должно нам платить пособие, давать квартиру, следить, чтобы я интегрировался. Ну, мы с этой дамой-советником все обсудили. И она под конец говорит: «Можно я вам задам личный вопрос?» Я говорю: «Ну, задайте». – «Вот вы молодой человек, вот вам сколько лет?» – «Двадцать». – «Почему у вас статус „К“?»

ГОРАЛИК Что такое «статус „К“»?

СВАРОВСКИЙ Я объясню. Большинство беженцев, которые уезжают в другие страны европейские, получают так называемый статус «Д», то есть получают убежище «де факто», то есть признается, что им не надо никуда возвращаться, но они не признаются настоящими страдальцами или борцами за свободу, Нельсонами Манделами. Ну, вот разбомбили у тебя дом в Армении. Не поспоришь. Война. Ну, живи тогда. Но ты – не герой. А статус «К» получают люди, которые бились на баррикадах, сидели в тюрьме в кандалах. И статус «К» отличается тем, что его нельзя отобрать. То есть его можно забрать, только для этого надо собрать Женевскую конференцию. Вот такой мне дали подарок. Я говорю советнице: «Извините, я ничего не знал. У меня статус „К“?» Она говорит: «Ну да, у меня в документах написано. Вы настоящий правозащитник?» Получается, что эти добрые люди, несчастные, которые слушали мои излияния битый час, – они посчитали меня политическим борцом. Та женщина не зря плакала. И мне, и моей жене выдали статус «К» как диссидентам настоящим.

ГОРАЛИК Что происходило дальше?

СВАРОВСКИЙ Мы переехали в город Орхус, на окраину. Это было ужасно, как под водой жить или в космосе. Мы называли свою квартиру космическим кораблем. Комнаты называли отсеками. Представляли себя героями Star Track. Это такие коммуналки, все между собой знакомы. Там на улицу страшно было выходить, потому что там никогда никого нет. Пустота, чайки летают и «ааа» кричат. Естественно, все мечтали в Копенгаген уехать. Там я очень много писал – прозу, сценарии. Собственно, только этим и развлекался. Причем из-за полной этой изоляции и тишины я полностью уходил из реальности. И это, увы, потом, к сожалению, во многом сдвинуло мне голову, как мне кажется. Я перестал ощущать грань между реальным и нереальным, а это очень плохо. Но тогда мне сперва нравилось.

ГОРАЛИК Вы очень много писали – прозу, сценарии, – кто это читал тогда?

СВАРОВСКИЙ Никто. Не, ну читала жена, знакомые.

ГОРАЛИК Но вы не отправляли тексты никуда?

СВАРОВСКИЙ Я отправлял другу – режиссеру. И он говорил: клево, клево, снимем. Да, но только я-то здесь, а он там. Я написал сценария три, наверное, тогда полнометражных.

ГОРАЛИК Про что?

СВАРОВСКИЙ Всегда что-то такое апокалиптическое, катастрофическое. Для примера? Один сценарий был про то – потом этот сценарий воплотился в реальности, только не в России, а на Балканах – про то, как молодой человек работал на радио ведущим, наступила война, и он там стал пулеметчиком. А он был большой меломан, его только музыка и интересовала. И он там все время музыку слушает, все время с плеером, и это всех очень раздражает. И эта сторона, на которой он воюет, она проигрывает. И их задача – удержать некий окраинный район, за которым аэропорт, чтобы максимальное количество войск и людей успело улететь. И он попадает случайно в свой дом. Многоэтажный дом, обычный советский такой, где он прожил жизнь с родителями, а потом с бывшей женой. И там его коллекция пластинок, все, что он бросил. И для него это потрясение, конечно. Например, они зачистку производят, поднимаются по лестнице, все напряжены, – и вдруг во время зачистки он достает ключ и просто открывает дверь. Ну, его напарник ужасно пугается. А он ходит по своей квартире, трогает вещи, а на следующий день встречает там свою бывшую жену. Этот фильм весь построен на популярной музыке, которую он слушает, которую он раньше по радио крутил. И вот встречает он свою бывшую жену. Она ему объясняет, что ей некуда пойти и что она пошла туда, где жила раньше. И у нее даже ключи были. Ей помочь некому. А тут хоть дом уцелел, и он близко к аэропорту. Ну, и у них начинается разбор прежних отношений. Он ее прячет от начальства. А параллельно они ставят огневые точки на крыше, параллельно отражают какие-то атаки. И он решает всех подбодрить. И устраивает им танцы на крыше. А в это время начинается бой. В конце все погибают. Ностальгический такой фильм. Оказалось, что всего через год Бахтиер Худойназаров снял свой чудесный фильм «Кош ба кош» – по сути, ровно про то же самое.

ГОРАЛИК Про учебу расскажете?

СВАРОВСКИЙ Я учил датский, естественно. Ну, датский язык никто учить не хотел. И датчан почему-то русские не любили. Как говорили местные эмигранты: хорошая страна Дания, если бы только здесь не было местного населения.

ГОРАЛИК То есть учеба вас не привлекала?

СВАРОВСКИЙ Я к тому моменту вообще не понимал, что меня привлекает, я совсем с ума сошел.

ГОРАЛИК Это вам было сколько лет?

СВАРОВСКИЙ Двадцать-двадцать один. Лагерь – это год и семь месяцев, или шесть. А остальные – некоторые по три года сидели. Но те совсем уже обезумели в основном. Либо уехали куда-нибудь в другую страну, либо совсем свихнулись. Кого-то выслали. Датский я учил, и на самом деле мне было интересно в каком-то смысле.

ГОРАЛИК А вы его знаете в результате?

СВАРОВСКИЙ Ну как знаю? У меня же практики нет. Например, кино я могу перевести. Я пытался, кстати, это делать в кризис за деньги, но тогда это было еще старое датское кино. Мерзость редкая. И я переключился на английские переводы, хоть за датский язык и больше платили. Это сейчас очень много хорошего датского кино, а тогда в каждом фильме обычно все друг друга изнасиловали, а потом разрезали ножами, удавили-удушили и накакали налицо. В датском кино насилие – это главная тема. Для них важна тема подавления человека человеком.

ГОРАЛИК Жизнь в маленьких сообществах.

СВАРОВСКИЙ Да, протестантизм такой жесткий.

ГОРАЛИК Вы планировали работать или вас устраивал модус, когда вы можете писать?

СВАРОВСКИЙ Нет, я совершенно стал деградировать. Когда я приехал в Копенгаген, у меня появилось какое-то общение. Ну, и я православным стал. Это было интересно и хорошо, потому что там не было никого, народу мало, и ты нужен, востребован.

ГОРАЛИК В смысле – вы выбрали приход?

СВАРОВСКИЙ Там был один приход.

ГОРАЛИК И вы участвовали в жизни прихода?

СВАРОВСКИЙ Да, потому что понятно, что если не ты, то никто другой ничего не сделает.

ГОРАЛИК Приход, наверное, был небось крошечный?

СВАРОВСКИЙ Церковь большая и торжественная, а прихожан постоянных десять-пятнадцать человек. В приходе учишься как-то с людьми общаться. Раньше же мне казалось, что есть вот какой-то рабочий класс, есть всякая богема, и между людьми – пропасть. Оказалось не так. Я научился с самыми разными людьми разговаривать по-человечески, понимать их. Уважение к людям появляется.

ГОРАЛИК Терпимость и снисхождение?

СВАРОВСКИЙ И, в общем, мне это понравилось.

ГОРАЛИК Приход давал это?

СВАРОВСКИЙ Конечно. Плюс когда ты задействован, когда ты кому-то нужен… Это здорово. Поскольку русские люди ведь такие, они же делать ничего не хотят, они же хотят, чтобы все за них сделали. Поэтому ты всегда при деле. Потом я подружился со священником. А отношения с женой, которая, кстати, тоже обратилась, окончательно расстроились. И я даже переехал жить в церковь, прожил там года полтора.

ГОРАЛИК В церковь буквально?

СВАРОВСКИЙ Ну, там были помещения жилые.

ГОРАЛИК При церкви?

СВАРОВСКИЙ Да, я жил там.

ГОРАЛИК А то я себе представила, что вы там спали на скамьях.

СВАРОВСКИЙ Нет, я спал в кровати. У меня был друг-священник, очень интересный человек. Он наполовину серб, наполовину венгр, немного русский, а по паспорту канадец.

ГОРАЛИК Он не был русским?

СВАРОВСКИЙ У него фамилия «фон Бирон», из Биронов. Но не из тех, из которых регент, а из тех, что в Малороссии жили. У них были имения в Крыму, дом в Киеве.

ГОРАЛИК Но он никогда не рос в России?

СВАРОВСКИЙ Нет, он из Белграда. Его мама венгерка, а папа наполовину серб, наполовину русский. Приход был русский – Русской православной церкви за границей (РПЦЗ). Но среди прихожан там были греки (у нас была греческая литургия), были сербы, естественно, что мне очень нравилось, потому что с сербами я дружил с удовольствием. Собственно, сербы и мой друг-священник научили меня готовить, например. Мне очень понравилось готовить. Что я делал еще в церкви? Ну, я там полы мыл, убирал, прислуживал в алтаре какое-то время.

ГОРАЛИК Вы готовите с большим удовольствием, я помню.

СВАРОВСКИЙ Здесь, конечно, Бирон сыграл роковую роль. Настоящий балканский мужчина должен готовить. Это у них очевидность. Если готовит женщина – это не важно. Ну, готовит, и ладно. Но если ты мужчина – должен обязательно уметь готовить. И я очень проникся этой мыслью, понял, что меня это как бы защищает. Потому что, когда я готовлю, я создаю свой мир, свою реальность и чувствую себя гораздо увереннее.

ГОРАЛИК Что он учил вас готовить?

СВАРОВСКИЙ Разную еду, поскольку он жил в разных странах – в частности, докторскую диссертацию он защищал в Италии, то он и итальянские блюда знал. И первое, что он научил меня готовить, – pasta pomodori  и pasta marinara.

ГОРАЛИК Большое дело, между прочим!

СВАРОВСКИЙ Ну да, особенно в те времена, когда ты советский мальчик и ты совершенно не представляешь, что такое вкусное в природе бывает и что так просто это сделать. Барашка мы с ним запекали. По барашку он вообще был большой специалист. Греческие бобы я научился готовить, и по сей день готовлю. Это безумно вкусная еда. Что еще делали?.. Кино мы с ним смотрели.

ГОРАЛИК Какое? Какое кино смотрят в Дании?

СВАРОВСКИЙ Ну, мы смотрели всякое модное кино, естественно. И не только с ним.

ГОРАЛИК Я имею в виду – какой страны кино? Голливуд?

СВАРОВСКИЙ Он любил Голливуд, потому что он был человеком скрытых гомосексуальных наклонностей, ему нравились такие сентиментально-гламурные дела. А я как раз не очень любил. Но он всякое изящное кино тоже смотрел. Датское кино я, конечно, смотрел, которое тогда нарождалось, фон Триера, которого никто не знал, а в Дании знали. И «Королевство» смотрели, конечно. Шикарная, кстати, вещь, думаю, лучшая вещь фон Триера.

ГОРАЛИК Что вы там читали все это время и откуда брали книги?

СВАРОВСКИЙ Мне привозили из России безумное количество книг. Я и сам возил. У меня библиотека была огромная, книг двести-триста. В основном это была церковная литература… ну и всякая другая.

ГОРАЛИК Вы уехали как раз в тот момент, когда в России стали появляться книги, которых никогда до этого не существовало.

СВАРОВСКИЙ Ну вот их и привозили. Плюс были американские книги. И при церкви была библиотека, она не идеальная была, конечно. Мы как раз каталогизировали библиотеку – массу трогательных вещей нашли там: мы находили, например, оставленные специально в книгах (представляете, люди прятали документы в книги в библиотеке) закладные, например. Датские банки выдавали кредиты под имения, которые под большевиками находились. Верили датские банки, что это ненадолго. Скажем, имение какое-то под Евпаторией человек заложил, причем получил значительную сумму денег под залог. Или еще какие-то письма находили: «Дорогая Лялечка, я в Галлиполи…» Фотографии. У меня даже какие-то фотографии есть, я их забрал себе. Все равно непонятно чьи.

ГОРАЛИК Вы полагали, что останетесь в Копенгагене навсегда? Переезд не планировали?

СВАРОВСКИЙ Нет, я планировал все только на завтрашний день, у меня не было будущего. Я жил вне времени, времени не было. Я не знал, что будет, вообще ничего не планировал. Единственное, я ездил в Россию, в Израиль.

ГОРАЛИК «Ездил в Россию, возвращался в Данию»… Как это ощущалось вообще? Вы же приезжали каждый раз в несколько другую страну, тогда быстро все менялось.

СВАРОВСКИЙ Да. Я когда первый раз приехал, это было довольно скоро, в 92-м году, это был шок. У меня же паспорта русского не было, но кое-где и границы не было русской. Я поставил эстонскую мультивизу в свой датский проездной документ, просто сел на поезд, купил СВ (это стоило один доллар) и приехал на Питерский вокзал, где мой друг меня встретил на старом «москвиче» и повез к себе домой. Я домой не поехал, мне было страшно. Я приехал, две недели помыкался, потом пошел в милицию, сказал, что я потерял паспорт. Они говорят: «Штраф сто тридцать рублей». Я заплатил.

ГОРАЛИК Сто тридцать рублей – это тогда сколько центов было?

СВАРОВСКИЙ Не помню. Нисколько. Тогда так все быстро менялось, но это были копейки. Я помню, тогда поменял тридцать долларов и жил на них месяц. Два раза в год ездил в Россию, на Новый год и летом. К друзьям, к родителям.

ГОРАЛИК Чисто человеческое ощущение от этих поездок было каким?

СВАРОВСКИЙ Очень страшно было, но интересно. Конечно, я понял, что дом потерян. То есть я уехал из одной страны, а это уже другая, и все, ничего не вернется. Никакого ощущения дома от Москвы. И даже дома у родителей не чувствовал себя дома. Помню, когда я первый раз приехал, я через четыре дня набрался смелости и поехал к папе, мама тогда была в командировке. Я позвонил ему и сказал, что я в Москве, сел на такси, приехал. Уже вечер был, там еще лампочки были такие тусклые, двадцать пять ватт, везде вкручены почему-то – ужасно темно. Мы сели пить чай, и тут стали стрелять из автомата. И он говорит: «Ну да, вот теперь у нас так». Мне очень нравилось в Киеве, я через Киев часто ездил. Я завел русский паспорт, но мне тогда нельзя было показывать свои датские документы в России. Поэтому я часто через Киев летал. Я через Вену прилетал в Киев, а потом на поезде – в Москву. В Киеве мне жутко нравилось. Там было тоже очень страшно, наверное, но там какой-то уют был, ну юг все-таки. Еще ездил в Крым. В Германию я ездил по разным делам, но поскольку я в монастырь там ездил или к знакомым, как-то туристом я себя не чувствовал.

ГОРАЛИК А когда вы начали писать, вы привозили сюда тексты? Вы пытались здесь кому-то их показывать?

СВАРОВСКИЙ Нет, я перестал писать. С тех пор как воправославился. С 92-го и по 97-й я не написал ни строчки.

ГОРАЛИК Этому есть какое-то объяснение?

СВАРОВСКИЙ Да, потому что я не понимал, как это увязать с нынешним своим мировоззрением, потому что все-таки очень много гордости и самолюбия раньше в этом было у меня лично. И я не знал, как это совместить. А потом понял, что не получается не писать, и тогда я стал писать снова. Но я изменился. Я понял, что то, что я пишу, – это не манифестация моей личности, а попытка делать красоту. Это другое дело. Это было философски приемлемо. Я пытался что-то религиозное сперва писать, но потом понял, что это можно делать редко. Часто такое не выходит. Часто – это будет профанация.

ГОРАЛИК Религиозную эссеистику или прозу?

СВАРОВСКИЙ Нет, стихи.

ГОРАЛИК До этого момента вы почти не писали стихи? Вы все время упоминали прозу, роман…