Трудное счастье Калипсо

– Я не спешил. Немного походил по городу, выпил кофе. Кафе неподалеку от театра. Там еще фонтан был.

– Знаем, мы разговаривали с официантами. Знаем также, что вы долго с кем-то разговаривали по телефону и отправляли сообщения. Мы уже запросили у вашего оператора детализацию ваших звонков. Все номера, куда вы звонили, нам будут известны, но чтобы не терять времени, можете сами рассказать.

Следователь Боев лукавил – во-первых, никакой детализации они не запрашивали, эту процедуру необходимо было согласовать с некоторыми инстанциями, а там добро давать не спешили. Не потому, что были против – просто там работали весьма неторопливые люди. В общем, Боев слегка блефовал, он рассчитывал на то, что Игорь, движимый страхом, сам все расскажет. Но Давыдов тоже не собирался так быстро сдаваться.

– Господин следователь, согласитесь, что сам факт отправки эсэмэс не делает меня преступником, как и то, что я выпил кофе.

– Да, мы знаем и про кофе, и про такси. Мы знаем теперь, что, приехав в Албену, вы не сразу пошли в отель. Вопрос: где вы были? Что делали, встречались ли вы со Светланой Никольской? И если встречались, то где? Хочу предупредить, не надо врать, я могу вам представить свидетелей, которые вас вечером видели в Албене. Они очень хорошо запомнили вас!

Игорь не мог не улыбнуться. Следователю Боеву даже не приходило в голову, что его подследственному никогда не удавалась оставаться незаметным. Игорь Давыдов всегда был в центре внимания, хотелось ему этого или нет. Ничего удивительного, что его запомнили официантки в кафе, водитель такси, гости ресторана и все те, кто встретился в тот день. Вслух же Игорь сказал:

– То, что меня запомнили, еще ничего не значит. Это не делает меня виноватым в исчезновении Светланы. И потом, как можно было что-то совершить средь бела дня, на глазах многочисленных отдыхающих? Здесь же народу, как на первомайской демонстрации в Москве.

– О, море – коварная штука! Вам кажется, что вокруг много людей, но случись что – и помочь вам не успеют. И наоборот, вам кажется – вы один, но вы заблуждаетесь. Вы меня понимаете? Печально, что вы врете. Врете в мелочах, врете в принципиальных вопросах. Это может очень негативно сказаться на решении вашей ситуации.

– Я не вру. Мы действительно часто ссорились по пустякам в последнее время. С другой стороны, в наших отношениях появились признаки семейной терпимости. И Светлана, и я, мы уже очень хорошо были осведомлены о наших недостатках и особенностях характера, но они нас не раздражали, мы смирились с ними, мы привыкли к ним. Должен вам сказать, у Светланы тоже сложный характер, она бывает слишком требовательна и слишком безапелляционна. Она всех мерит по себе, но не все же такие цельные натуры. – Игорь посмотрел на Боева, который что-то записывал, и добавил: – Я никогда бы не причинил ей вреда. Во-первых, она мне дорога, а во-вторых, для решительных действий нужны решительные люди, а я к их числу не отношусь. Что, кстати, мне часто ставилось в вину.

Боев встал из-за стола и прошелся по комнате:

– Вы же знаете, что мы нашли на берегу вещи Светланы. Одежду, заколку. Мы отправили все на экспертизу – будет произведен анализ ДНК. У вас, насколько я знаю, тоже уже взяли мазок на ДНК. Пока не будут получены результаты, вам придется быть здесь. Если на ее вещах окажутся ваши следы, то получится, что вы со Светланой Никольской виделись не в номере, откуда она якобы отправилась за покупками или на экскурсию, а там, под скалами.

– Вы уверены, что это корректно? Мы со Светланой прожили очень много времени. Наверняка на каких-то предметах могут быть мои «следы».

– Давайте дождемся результатов, а потом и поговорим. А пока у вас есть время подумать.

Боев дал знать охраннику, чтобы Игоря увели, а сам собрал документы и вместо того, чтобы выйти из этого мрачного помещения, еще некоторое время сидел и в задумчивости рассматривал грязно-зеленую стену напротив. Во всем, что он сейчас здесь слышал, была ложь. Неясная, малоуловимая, тщательно спрятанная, но не вызывающая сомнения ложь.

К очной ставке, которую необходимо было провести, следователь Боев готовился долго. Ну, во-первых, подозреваемый еще не дошел до нужной кондиции – это чувствовалось и по его тону, и по манере себя вести. А во-вторых, фрау Шланге, главное действующее лицо в этой сцене, пугала его своей разговорчивостью. Следователь встречался с ней раза три, и каждый раз беседа заканчивалась его мигренью. «Старуха словно из железа сделана – все нипочем!» – Боев устало следил за переводчиком, который уже минут сорок объяснял фрау Шланге правила очной ставки. Та кивала и после каждого третьего предложения задавала новый вопрос. Следователь Боев, понимая, что вот-вот убьет старуху, выскочил из своего кабинета.

– У этого молодого человека очень слабые нервы, – имея в виду Боева, доверительно наклоняясь к переводчику, сказала фрау Шланге, – а что до порядка, не волнуйтесь, я все поняла. Я должна внимательно смотреть и слушать. А также отвечать, как можно яснее, на вопросы, которые будут задавать мне.

На следующий день помощник следователя привез фрау Шланге на очную ставку с Игорем Давыдовым. Старуха всю дорогу пыталась разговаривать с Мирко, но тот из курса немецкого языка помнил только «яволь». Таким образом, беседы, к радости помощника и к огорчению фрау Шланге, не получилось. В специальной комнате, которую местный полицейский участок выделил для этого мероприятия, поставили стол с бутылками минеральной воды и стаканами, а также мягкие удобные кресла.

«Господи, сделай так, чтобы все прошло быстро!» – такая необычная просьба вертелась в голове Боева. Он уже для себя все решил – этот русский виноват. Ни анализ ДНК, который будет готов только через неделю, ни результаты очной ставки не могли повлиять на эту его убежденность.

Следователь Боев не любил театр. Как-то ему довелось сходить с маленьким племянником в местный драмтеатр. Главная положительная героиня детского спектакля, понятное дело – зайчиха, попыталась спрятаться от преследования главного отрицательного персонажа – волка – за елочкой. Весь лес на сцене был изображен в крайне минималистических художественных традициях, а потому, когда упитанная прима с плюшевыми ушами присела за шест с тремя колючками, племянник следователя Боева громко произнес: «Вот дура-то, задница же видна!» Родители других детей зашикали, Боев одобрительно рассмеялся. Вернувшись со спектакля, он наказал родителям больше никогда не водить ребенка в театр. В его представлении, все, что происходило на подмостках, не могло идти ни в какое сравнение с тем, что можно было увидеть, просто пройдя по улице или… сидя в следственном управлении.

О театре старший следователь почему-то вспомнил, когда увидел приехавшую для очной ставки фрау Шланге. Она была в платиновом завитом парике, слава богу, без бинокля на шее. Впрочем, его отсутствие с лихвой компенсировало огромное накладное накрахмаленное жабо. При порывистых движениях, которые были так свойственны старушке, оно переворачивалось задом наперед, и со спины казалось, что это не жабо неправильно сидит, а голова престарелой фрау повернулась на сто восемьдесят градусов. В комнате для очной ставки она обратилась к присутствующим с громким заявлением. Через переводчика фрау Шланге сказала, что «она – дама старая, с плохим зрением», и в подтверждение этих слов достала из ридикюля очки, но, «понимая всю ответственность, которая лежит на ней, и будучи человеком наблюдательным, она с полной уверенностью может подтвердить, что все, что было ею сообщено полиции, – чистая правда». Переводчик, а вслед за ним и Боев, продравшись сквозь дебри деепричастных оборотов и сложных немецких глаголов, кивнули, мол, «понимаем и благодарны за содействие». Старуху усадили в кресло, и Боев дал команду привести подозреваемого. Едва Игорь Давыдов вошел в кабинет, фрау Шланге дернулась, ее сухонькое личико залилось румянцем, а руки стали теребить жабо. «Ага, голубчик, – подумал Боев, который считал себя отличным психологом, – вот ты и попался! Бабка просто-таки стойку сделала! А мы спешить не будем, мы подождем, что она скажет!»

Но фрау Шланге внимательно смотрела на молодого человека и молчала. Так прошло несколько минут.

– Скажите, а он может встать и сделать несколько шагов? – старуха наконец наклонилась к переводчику. Тот передал просьбу следователю, Боев кивнул. Игорь прошелся по комнате.

– Ну, я так понимаю, что вы готовы нам что-то сказать? – Боев не выдержал непонятной тишины.

– Как я могу что-то сказать, если тот человек был почти голым, – фрау Шланге смущенно посмотрела на присутствующих.

– Раздевайтесь! – скомандовал Боев Игорю.

– Как?!

– Так! До пояса, не до трусов же! Последнее бабке не переводить! – гаркнул Боев переводчику.

Теперь подозреваемый залился румянцем и стал медленно расстегивать рубашку. В окне билась муха, в комнате пахло крепким мужским одеколоном, фрау Шланге обмахивалась веером, который выудила из сумки, молодой красивый мужчина раздевался.

– Вы, знаете, это не он, – произнесла наконец фрау Шланге. Она по-прежнему обмахивалась веером, на щеках играл румянец, парик, равно как и жабо, сбился набок. – Нет, совсем не похож… Тот был… – тут она замялась и блаженно посмотрела на полуобнаженного подозреваемого, – тот был не такой красивый…

По дороге в отель фрау Шланге, прикрыв глаза, думала о молодом человеке. Он был красив, как статуи олимпийских богов при входе на старый стадион в ее родном Вальдзее. Он был красив, как герр Хамстер в молодости. Ее сын мог бы тоже быть таким красивым, если бы они с герром Хамстером встретились гораздо раньше. Этот молодой человек, скорее всего, был там, она почти узнала его. Но… у нее старые глаза. Они могут ее подвести. А потому она ничего не скажет этому несдержанному следователю. Зря он кричал, что «она тут устроила стриптиз».

Разногласия между следователем и его помощником случались нередко. Как только Мирко начинал ощущать беспокойство, он еще раз внимательно изучал версию начальника и начинал все сначала. Прекрасно осведомленный об упрямстве Боева, его раздражительности и апломбе, помощник проверял и перепроверял информацию, показания подозреваемых и свидетелей, результаты экспертиз тайком, не афишируя своей деятельности. И как правило, интуиция его не подводила. Сложнее было обратить внимание своего начальника на обнаруженные несостыковки, противоречия, а то и откровенные ошибки. Приходилось изображать, что именно Боев открыл обстоятельства, в корне менявшие представление о деле. Дело Игоря Давыдова, его задержание, цепочка событий и встреч, которые произошли в день его прилета, вся это стройная криминальная загадочность вызывала у Мирко нервный зуд. И все же, если бы его спросили, что именно ему не нравится, он бы не ответил. Сославшись на встречу, которая должна состояться поздно вечером, помощник следователя задержался в кабинете. Разложив протоколы, он долго вчитывался в разноречивые показания, сопоставлял факты, надолго задумывался, откинувшись на неустойчивую спинку крутящегося кресла, и неожиданно для самого себя еще раз разослал по отделениям полиции фотографию пропавшей в районе побережья Светланы Никольской. Только теперь он настоятельно рекомендовал обращать внимание на женщин, которые выезжали из Албены в последние десять дней.

Если кто-то вам скажет, что, уехав из своей страны, он никогда не испытывает тоски, то смело можете назвать его лжецом. Мы живем рядом со своими школами и скучаем по одноклассникам, а тут… Тут другая страна, другие люди, другое солнце. Пашка Соколов, он же Павел Андреевич Соколов, владелец яхты, которая легкомысленно покачивалась на волнах у пирса, вышел на террасу. Старые камни под его босыми ногами были прохладными, а между тем дневной зной выкосил город. Пашка со своей террасы наблюдал пустынные улочки, закрытые ставни на окнах и дверях магазинчиков и угол морского берега. Именно там его яхта пританцовывала в такт небольшому ветерку.

Старый тихий итальянский город раньше был популярен только у любителей солнечных ванн. Теперь же сюда повадились экскурсионные автобусы, которые, пытаясь протиснуться по узким улочкам, возили любознательных зевак и громкоголосых гидов, рассказывающих, что именно здесь снималась знаменитая серия о Джеймсе Бонде. Наиболее предприимчивые даже составляли пешеходные экскурсии по следам главного и совершенно неотразимого героя фильма. И неважно, что кино снимали во Франции, а не Италии. Город становился самим собой, только когда наступали поздняя осень и зима. Становилось тихо и уютно. Казалось, что мир совершенен. Или почти совершенен. Но Пашке именно зимой всегда ужасно хотелось в Москву, к морозу, слякоти и снегу.

Старый камень под ногами приятно холодил пятки. Их дом был небольшим и стоял в самом центре старого города. Там, где окно соседского дома порой могло находиться на расстоянии вытянутой руки. Казалось, что эта часть города просто выдолблена в большой горе – улочки были узкими и извилистыми, стены домов – словно вытесанные из цельного куска камня. Пашка слышал, как у них во дворе журчала вода – маленький фонтанчик упрямо опрыскивал цветник, где-то мяукала кошка, и пахло подсыхающими водорослями. «Надо будить зверя. Иначе, потом до ночи не угомонится», – решил Соколов. Зверь сладко посапывал, спал здесь же, на террасе, в тени полосатого тента. У зверя были румяные немного загорелые щечки и смешной темно-каштановый завиток на лбу. Пашка подошел к кроватке и уже было хотел потормошить соню, как тот открыл глаза и улыбнулся, показав мелкие молочные зубы.

– Ишь ты, сразу заулыбался. Какой у нас характер хороший! – Пашка сам растаял в улыбке и аккуратно вытащил малыша из кроватки. Итак, его звали Петькой. Ему было полных три года. Он имел красивую высокую маму и шумного загорелого отца. Мама была строгая, отец – мягок и податлив. В своем нежном возрасте Петька это очень хорошо усвоил.

– Петь, пойдем прогуляемся. Проверим, как там наша яхта, и, пока мама спит, за ягодами съездим. Она обрадуется, как ты думаешь?

Обрадуется ли мама, Пашка не узнал, но то, что сын рад поездке, в этом он был уверен. Они любили совершать такие маленькие путешествия. Иногда они отправлялись в путь на машине, иногда пешком. Причем папа терпеть не мог колясок, он полдороги тащил Петьку на себе, потом малыш шел сам, а устав, возвращался на папину шею. Во время таких прогулок можно было все – схватить осьминожку из ведра рыбака, полизать кругляш мороженого, светло-зеленого, фисташкового, поваляться в песке, так, что потом еще долго из кармашков этот самый песок сыпался, оставляя маленькие вулканчики на плиточном полу в доме. Папа совсем не боялся собак – он разрешал Петьке их гладить, папа любил кошек и разрешал их кормить мелкой рыбешкой, которую можно было купить на лотке у входа на пляж. Папа вообще был смелым – он не боялся мамы. Это Петька тоже уже понял.

Они вышли в городской зной в одинаковых плетеных шляпах и одинаковых шортах. Это тоже придумал папа.

– Тебе нечего делать? Зачем вам одинаковую одежду с ним носить? – обычно насмешливо спрашивала мама.

– Хочу. Он мой сын, я его отец. У нас стиль такой.

– Тогда ладно, может, и мне такие же шорты и шляпу найти?

– Не найдешь, – сказал папа и на всякий случай отошел подальше от мамы, – ты у нас сейчас Венера Милосская, а на такие бедра шорты не шьют.

Петька оценил такую предусмотрительность, потому что в сторону папиной головы тут же полетело маленькое махровое полотенце. Петьку это ужасно рассмешило.

– Вот видишь, мой сын со мной согласен, – сказал папа и отошел от мамы еще на два шага.

Мама махнула рукой:

– Делайте что хотите, хоть в саронгах ходите.

Педагогические споры были не редкостью в их семье. Петьку в эти моменты из комнаты не гнали, не уводили, дурацкими отвлекающими репликами не занимали. Петька так же сидел между родителями, пока они рассуждали о нем, их единственном ребенке.

– И все-таки детей в семье должно быть двое. Хотя бы двое, – говорил папа со значением.

– Не обязательно, – отвечала мама тем же голосом, каким она заказывала зеленый горошек для супа в овощной лавке, – голосом спокойным, почти равнодушным.

– Нет, это, конечно, но учти, единственный ребенок в большей степени подвержен стрессам, вследствие которых он в дальнейшем развитии либо предпочтет наши взгляды, либо станет бунтовать против них. Одним словом, такие дети вырастают капризными максималистами и не умеет придерживаться золотой середины.

Петька заметил, что мама оставила свое вышивание и внимательно посмотрела на папу:

– Ты спер у меня журнал «Психология детей допубертатного периода»?

– Как ты выражаешься, здесь ребенок, – папа состроил оправдательную гримасу, у Петьки такая бывала, когда он таскал без спроса леденцы из огромной желтой конфетницы.

– Ничего страшного. Если бы ты внимательно читал мой журнал, ты бы обязательно узнал, что ребенка с малолетства надо приучать к некипяченой воде и к тому, что мир вне стен его дома может быть грубым и невежливым. Это я о слове «спереть». И потом, – тут мама ласково погладила сына по голове, – пусть он побудет «царем горы».

Петька не все понимал в их разговорах, но все равно очень удивлялся в такие минуты маме – она за обычное слово «отстань» запросто могла влепить шлепок.

В жару мама на улицу не выходила. Она сидела в прохладных комнатах, готовила обед, иногда что-то рисовала, иногда что-то писала. Но чаще всего смотрела на экран своего ноутбука и вслух, обращаясь к папе, если он был рядом, ругалась:

– Нет, ты знаешь, надо все делать самой. Ничего нельзя поручить другим.

– Перестань, ты это говоришь для того, чтобы все здесь бросить и сорваться в Москву.

Петька не знал, что такое Москва и что в ней делают, но мамино настроение немного портилось, когда звучало это слово. Иногда папа начинал ему рассказывать о холодных снежинках, о том, что из них можно слепить что угодно и даже маму. Петька недоверчиво крутил головой, но вопросов не задавал.

– Обязательно, как только подрастешь, повезу тебя в Москву, на родину.

Папа так говорил, хотя Петька родился здесь, в маленькой больнице, названной в честь святого со смешным именем Бонифаций.

Всю дорогу до пирса Петька ехал на папиной шее. Он покачивался и что-то буркал губами. Папа терпеливо молчал, пока Петькина слюна не попала ему на ухо.

– Так, пассажир, вы меня всего уже заплевали, пойдите своими лапками.

Петька знал, что, пока он будет ковылять по каменной мостовой, папа будет с кем-то долго разговаривать по телефону.

– Как дела? – папин голос был отрывистый. Петька знал, что папа дома ни с кем так не разговаривает. Этим голосом он говорил только во время этих звонков.

– Проблем нет? Это хорошо, если что, звони сразу же. Впрочем, я думаю, что все будет хорошо. Ты сама не жалеешь, что так вышло?

Петька, разумеется, ответов не слышал.

Потом папа прощался, и теперь все его внимание было приковано к нему, Петьке.

На пирсе папа разговорился с толстым дядькой, у которого была страшная рука. На руке не было одного пальца. Во всяком случае, Петька его никак не мог найти. Папа уважительным голосом спрашивал про погоду и ветер, мешая русские и итальянские слова. Петьку это тоже очень веселило, и он бы расхохотался, если бы не дядька со страшной рукой.

– Так ты думаешь, что доплывем? – папа еще раз внимательно посмотрел на их яхту.

– Доплывете, ничего страшного. Но если с малышом, то лучше на большой. Я вас познакомлю, он не очень дорого берет. И команда у него хорошая. Как только решите, дайте знать.

Петька видел, как папа задумался, глядя на море.

– Хорошо, думаю, что так и надо сделать. Если можно, договаривайтесь на выходные, ну, чтобы яхту посмотреть и с людьми познакомиться, – папа закончил разговор с дядькой.

Человек со страшной рукой в знак согласия отдал честь, приложив два пальца к козырьку бейсболки. Петьке этот жест очень понравился, и он постарался повторить его. Но неловкие маленькие пальчики только смахнули с головы шляпу.

– Так, давай-ка ко мне на плечи садись, от греха подальше, – папа догнал шляпу и подхватил сына под руки. Когда Петька удобно устроился на плечах, он увидел, что папины волосы, густые и жесткие, на висках стали совсем белыми.

– Белые, – сказал Петька и потянул папу за завиток.

– Да, Петька, белые, ну, или почти белые. Это ничего страшного. Ведь они еще не все такие.

Петька уже его не слышал – они приближались к большому саду, где можно было купить черешню – желтую, красную и почти белую. Такую мама любила больше всего.

Павел Андреевич Соколов был всегда очень способным. Его отличительные качества – упорство и нетривиальный взгляд на проблему – поспособствовали тому, что он большие деньги заработал буквально на пустом месте. Место это было не только пустое, но и еще с дурной славой – огромный участок земли в ближайшем пригороде никто не хотел осваивать. Одни говорили, что разоришься на строительстве подъездных путей, другие, что бывшая свалка дурно пахнет, третьи находили еще кучу отговорок. Пашка, недолго думая, насыпал на этом пустом месте горы песка и открыл зону отдыха для любителей экстремальных видов спорта. Понятно, что первые полгода он жил впроголодь, занимая деньги, чтобы платить зарплату охране, зато зимой повалил народ с лыжами и санками. Добираться сюда оказалось удобно и легко, в ближайшей округе ничего подобного не было, а потому в первый зимний сезон Пашка уже имел прибыль. Отдав долги, он привлек внимание владельцев сетевых ресторанов к своей площадке. Те высокомерно покрутили у виска и отказались. «Ладно, – подумал Пашка. – Сам открою палатку и кафешку. Придется занять денег, но зато и прибыль будет моя». Подумано – сделано. Еще через год Пашкины пороги обивали те самые владельцы-сетевики. И зимой и летом на обустроенных площадках занималось огромное количество людей. Потом, после этого проекта, как-то все само по себе получалось. Вернее, так казалось со стороны. Пашка-то сам знал, что сомнения его мучили и это только внешне он казался беззаботным и удачливым. Когда уже можно было не беспокоиться о деньгах, он стал задавать себе вопрос: чем же все-таки он хотел бы заниматься? Какое дело способно его увлечь настолько, что он его не бросил бы до самой почтенной старости. Ответ нашелся быстро – яхтенная школа. Два филиала были открыты в России на Пироговском водохранилище и в Италии. С этого момента жизнь Пашки делилась на две страны. Эпизодическая игра с ценными бумагами на бирже была для него приятным, щекочущим нервы неплохим приработком.

Рождение Петьки заставило Соколова немного пересмотреть свои деловые приоритеты и подчинить всю свою жизнь сыну.

Если первый и главный девиз его жизни «Подумал – сделай» помог ему стать на ноги и заработать деньги, то второй девиз «Авантюра не требует бизнес-плана» помогал совершать абсолютно невероятные поступки, которые в результате приносили моральное удовлетворение.

– Тебе надо было идти в театральный, – заметила его жена, когда Пашка умудрился познакомиться с принцем Монакским. Знакомство произошло на приеме, устроенном принцем по случаю открытия какого-то спортивного мероприятия. Надо ли уточнять, что Павел Андреевич Соколов не имел никакого отношения ни к мероприятию, ни к данному виду спорта, ни к высокой особе. Но обаятельный русский в великолепно сидящем смокинге, умевший удачно поддержать разговор, не остался незамеченным. Дамы из окружения его запомнили по регате, в которой принимала участие яхта Соколова, и все это привело к знакомству. Впрочем, это знакомство было скорее приятным, чем полезным. И то сказать, кто такой принц Монако и кто такой Пашка? В других же случаях артистизм и выдумка приносили успех, который можно было монетизировать. К чести Пашки надо отметить, что его хитроумные комбинации не таили в себе какого-либо обмана. Или почти не таили. В повседневной жизни Пашка обожал придуриваться, веселя и домашних, и окружающую публику.

Счастье в его жизни появилось немного поздно, после нескольких сделанных по молодости и бойкости ошибок. Это счастье составляли жена и Петька, которые беззастенчиво пользовались его сумасшедшей любовью.

– Пап, а ты весь белый будешь? – Петька, сидящий на шее, пытался вырвать клок волос.

– Я буду гладким и блестящим, если ты не оставишь мои волосы в покое.

Наконец они добрались до сада. Прямо под деревьями были сложены ящики с ягодами. Шустрые итальянские девчонки бойко торговали. Очереди не было, но несколько пожилых синьор прямо у весов что-то бурно обсуждали. Пашка любил этот маленький городок именно за такие сценки.

– Какой парень! – продавщица радостно улыбнулась, словно целый день горела желанием увидеть Петьку и наконец ее мечта, сбылась. Петька серьезно смотрел на нее и решал, можно ли выпросить белой черешни, самой, по его мнению, вкусной. Но выпрашивать не пришлось – продавщица зачерпнула горсть красивых, с темными листиками ягод и протянула малышу. Петька раздумывал секунду, потом схватил черешню и, усевшись прямо на траву, стал есть. Мама, конечно, его раз двадцать одернула бы, заставила бы сказать «спасибо» и еще долго охала, что ягоды немытые. Папа весело улыбнулся и вступил в оживленную беседу с остальными покупателями. Петька блаженствовал.

Обратная дорога была быстрой. Во-первых, они накупили много ягод для мамы и спешили ее порадовать, а во-вторых, у Петьки прихватило живот. Черешня оказалось вкусной, но коварной.

Дома, напоив Петьку отварами, мама ругалась с папой:

– Ты как нарочно! Он же удержу не знает! За ним надо следить, а теперь вот на неделю диеты и прочие удовольствия.

– А за неделю поправится? – спросил папа грустно и виновато, но Петьку, лежащего тут же на диване, не мог обмануть этот виноватый вид.

– Будем надеяться, – мама поджала губы.

– Уж постарайся, Петька, – папа повернулся к сыну.

Тот бодро кивнул и издал звук, простительный только малым детям.

– Петя! – строго сказала мама. – Так нельзя!

– Петя, – сказал папа, – ты «уронил» всю торжественность момента!

– Какого момента? – не поняла мама.

Папа откашлялся:

– Через неделю мы отплываем в круиз. Яхта «Калипсо» уже зафрахтована, команда бреется, капитан складывает рундук.

– Какой рундук! Ты чего сочиняешь? – мама нахмурилась.

– Господи, ты хотела доплыть до Черного моря? Хотела? Вот, в следующие выходные и поплывем. С заходами во все порты, которые будут на пути. Яхта большая, настоящий пароход!

– Ты не шутишь? – мама еще не улыбалась, но уже и не сердилась.

– Какие шутки?! Бескозырки и зюйдвестки шагом марш покупать!

Мама ахнула и кинулась целовать папу.

Следующую неделю семья провела на полу, ползая по огромным картам. Петя помогал как мог – территория южных стран Евросоюза оказалась вымазана шоколадом и липкими леденцами. Мама с папой не ругались на него, они спорили.

– Ну, что ты не видела в этой дыре? Портовый город, пыль, туристы и кабаки. Следующую остановку надо сделать на этом побережье. Там аура такая…

– Мне аура не нужна, я хочу посмотреть, – дулась, как маленькая, мама.

– Ладно, остановимся, – пугался папа и рисовал флажок рядом с нужным городом.

Родители спорили долго и ожесточенно, потом мама начинала тревожиться:

– А вдруг шторм? А яхта надежная? А вдруг смерч?

– Слушай, все наши соседи каждый год куда-нибудь плавают. С кем-нибудь что-нибудь случилось? Нет!

– Ну, мало ли? И Петька ведь с нами будет!

– Будет и днем и ночью в спасательном жилете ходить! И вообще, перестань бояться – я говорил с капитаном, мы пойдем вдоль берега, в хорошую погоду быстро, в плохую будем отсиживаться в портах. Он уже все карты составил. И человек он опытный, много раз ходил по этим маршрутам.

Петька видел, как мама задумывалась, потом вздыхала и начинала спрашивать про одежду:

– А с собой много чего надо взять?

– Шлепки, купальник и панаму. Все остальное купим по дороге, – отшучивался папа, – только, сама знаешь, перегруза не должно быть, ко дну пойдем.

Мама опять охала и шла в гардеробную разбирать вещи. В доме теперь царил беспорядок, были вытащены сумки и одежда. По утрам мама не варила кашу – она с горничной Эстеллой разбирала вещи. Завтрак охотно на себя взял папа – он быстро выжимал сок из красного апельсина, выдавал Петьке тарелку творога с медом и наливал чай.

– Без творога, брат, никак! Нам сейчас с тобой кальций нужен!

Петька понятия не имел, кто такой кальций, но завтракать с папой было здорово, и он съедал все без остатка. Вещи, которые Петька собирался взять в плавание, уже давно лежали в большом рюкзаке. Там был старый клоун, дудка и книжка о рыбах с яркими картинками. Папа Петьку похвалил:

– Учись у собственного сына – всего три вещи, но какие символичные.

Мама отмахивалась и в очередной раз перекладывала свои платья.

Наконец ранним утром они вышли из дома, попрощались с соседями и не спеша отправились в гавань. Шли они налегке – папа еще с вечера все необходимое отвез на яхту. Петька запомнил, как большая, намного больше, чем их собственная, яхта покачнулась, капитан отдал ему честь, прозвучали склянки и их путешествие началось.

– Начинающим путешественникам всегда везет. Смотрите, какая погода, а прогнозы еще лучше.

Петька, сидя у мамы на коленях, наблюдал, как папа и капитан пьют кофе. Больше всего Петьке понравилось, что столик, на котором стояли ужасно красивые чашки, кофейник и поднос с булочками, был привинчен к полу. Впрочем, как и вся мебель. Петьке еще нравились мягкие диваны, красивые карты в рамках и большой телевизор на стене. Если бы не шум воды за бортом, могло показаться, что ты дома. Только дома не было таких интересных вещей. Петька уже попробовал залезть на шкаф и поиграть большим штурвалом, но мама, раскричавшись, сняла его оттуда.

– Господи, да я же с ума сойду, за ним же глаз да глаз нужен!

На палубе на Петьку примерили надувной оранжевый жилет, который мгновенно превратил мальчика в тыкву. Такую мама осенью выставляла на порог дома, чтобы было красиво. Пока Петька вертелся и гордился собой в жилете, мама изучила все кнопочки и крючки на нем:

– Так, это лампочка, это надуть, это сдуть! Ах, а это что?

– Это свисток, если, не дай бог, что-то случится, он в кармане будет лежать, – солидно ответил папа.

Папа на яхте стал страшно воображать, он ходил только босиком, перестал бриться, а на шее у него был повязан маленький яркий платочек.

– Папа, ты платочек у Шенди взял? – спросил Петя, а мама рассмеялась так, что чуть не упала за борт. Шенди была собачкой их соседки, седовласой синьоры Антонелли. Синьора Антонелли обычно повязывала на шею Шенди маленькие кокетливые косыночки.

– Нет, сын, – ответил папа, не обращая внимания на смеющуюся маму, – это мой платочек, чтобы шея не сгорела на солнце. Петя слышал, как мама почти «хрюкнула».

Спасательный жилет по просьбе мамы всегда лежал на самом видном месте, словно ожидались бури и шторм. Но море было тихое. Яхта шла вдоль берега, и Петька полюбил сидеть с мамой на палубе и разглядывать проплывающие мимо дома, сады, горы. Их встречали приветственными гудками другие яхты, а папа в такие моменты важно становился на нос, махал рукой и что-то кричал по-английски. Петька рвался к нему, но мама цепко держала его за лямки штанов.

Дни пробегали один за другим. Петька вдруг понял, что в городе день длится дольше, здесь же столько всего вокруг происходит, что не успеваешь за часовой стрелкой. Утром можно с капитаном половить рыбу, потом завтрак и обязательное посещение камбуза.

– Это так на море кухня называется, – пояснил папа. Слово Петю рассмешило ужасно.

Днем, когда солнце начинало сильно припекать, на палубе оставались только папа и члены команды. А мама с Петькой сидели в кают-компании, читали книжки, рисовали или просто смотрели на убегающую воду. На яхте Петька научился думать – оказалось, это совсем несложно, стоило только молча уставиться на волны, как в голове появлялись всякие мысли. Вечер наступал быстро. Петьке нравилось, что мама надевает к ужину красивое платье, на столе горят свечи, а папа по очереди целует в щеку его и маму.

Ночью мама укладывала его спать в своей каюте.

– Мне так спокойней, – объяснила она папе.

Петька засыпал, как только щека касалась подушки. Иногда сквозь сон он слышал голоса родителей:

– Ты ведь любишь меня? – спрашивал папа.

– Я так давно тебя знаю, что мне кажется, не могу не любить тебя, – мамин голос был тих, но Петька все равно слышал ее.

– Это не ответ, лукавая матрона.

– Я не матрона, только чуть потолстела, – мама начинала сердиться, и голос ее становился громче.

– Мне все равно. Я буду любить тебя, даже если ты станешь полосатой, как зебра.

– Я знаю, – отвечала совсем тихо мама, и Петька слышал, что она целует папу.

– Ты даже не догадываешься, – говорил папа. Петька почему-то в этот момент куда-то проваливался, а наутро почти ничего не помнил, кроме хороших, веселых снов.

Свой четвертый день рождения Петя отметил в стране, которая на карте больше всего оказалась измазанной шоколадом, – в Греции. На яхте в этот день подняли разноцветные флажки, команда в парадной форме выстроилась на палубе, а капитан зачитал приветствие. Петька был горд, мама же тихо ворчала:

– Можно было бы и поскромней, тоже мне принц, так вот и начинаются подростковые завихрения.

Она ворчала до тех пор, пока папа на нее не цыкнул:

– Не будь занудой, он этот день рождения на всю жизнь запомнит.

Якорь бросили недалеко от берега, а из гавани за ними прислали большую моторную лодку. Папа договорился, что ровно в два часа все, включая команду, соберутся в ресторане на берегу. Капитан согласился, добавив, что на яхте останутся только дежурные.

В городе было жарко, еще жарче, чем у них, в Италии. Белые оштукатуренные дома скрывались в жестких зарослях маленьких деревьев. Пока они дошли до ресторанчика, Петька весь взмок. Зато там, в прохладе темного помещения, их уже ждал накрытый стол. Петька, как виновник торжества, уселся на самый большой стул и с удовольствием пил домашний лимонад. Родители, члены команды и даже хозяева расторанчика произносили тосты, что-то громко кричали, пели песни и танцевали. Петька запомнил, как папа ладно выписывал ногами какие-то загогулины, а все вокруг хлопали. Подарки Петька сразу же развернул и теперь по очереди брал в руки то один, то другой. Больше всего ему понравился фонарик, который подарил капитан.

Поздним вечером, даже уже ночью, моторная лодка привезла всех назад, на яхту. Папа нес Петьку на руках, хотя тот еще не спал. В маминой каюте он быстро забрался под простыню, закрыл глаза и сразу же заснул. Ему снился берег с жесткими маленькими деревьями, кувшин лимонада и слышался голос мамы:

– Давай туда зайдем, хоть на один день. Нет, если тебе неприятно, то не надо. Но мне почему-то хочется…