Тяжелый понедельник

Сидни думала об этом случае уже двадцать часов кряду после того, как услышала эту историю от старшего резидента на большом обходе. Сидни Саксена была торакальным хирургом, а не терапевтом, но почему-то случай Уитмен не давал ей покоя. Что-то здесь было не так. Джоанна Уитмен получала множество лекарств, но эффекта от них не было.

Эта женщина не курила, но она была полной, а полные не бывают здоровыми. Из Джоанны Уитмен можно было сделать двух Сидни Саксен. Ожирение не мешало Джоанне жить, но она жаловалась, что у нее бывают боли в стопах и отеки лодыжек.

Сначала Сидни думала, что, может быть, эта женщина подвержена воздействию каких-нибудь раздражающих или ядовитых веществ, концентрация которых обычно бывает выше в кварталах, где живут бедняки. Но как выяснилось, Джоанна Уитмен была чиновником средней руки в департаменте городского планирования и жила в обычных для среднего класса условиях, неподалеку от таунхауса Сидни.

Хирурги обычно не ходили на терапевтические обходы, но Сидни находила их интересными и всегда посещала, если у нее было время. Иногда, правда, приходилось терпеть дружеские подначки: «Как терапевт останавливает закрывающиеся двери лифта? – Руками, потому что терапевту для работы нужна голова. Как хирург останавливает закрывающиеся двери лифта? Он блокирует их своей головой». Ха-ха-ха. Сидни знала множество врачей, которые, приняв в конце курса обучения решение о выборе хирургии или терапии, впредь никогда не переступали грань, разделявшую две эти специальности. Терапевты считали хирургов вооруженными скальпелями безмозглыми ковбоями, а хирурги считали терапевтов умными диагностами, которые тем не менее не способны решить ни одну клиническую проблему. В этих стереотипных представлениях было, конечно, зерно истины. Но не более чем зерно.

Отец Сидни преподавал экономику в Фермене, маленьком либеральном искусствоведческом колледже в Южной Каролине, а мать была обозревателем «Гринвиль ньюс». Когда Сидни училась в средней школе, отец однажды застал ее за чтением заумной статьи об алжирском кризисе и назвал ее автодидактом. Сначала Сидни покраснела, она решила, что этим словом отец намекает на то, чем она занимается у себя в спальне, когда думает, что все спят. Она никак не отреагировала, но тотчас посмотрела в словаре значение слова и успокоилась. Отец был совершенно прав. Она действительно все познавала учением, и познавала сама.

В колледже Сидни отличалась в психологии и биологии. Особенно ее интересовали тайны, касавшиеся человеческих переживаний. Почему в разных ситуациях мы ведем себя так, а не иначе, и можно ли предсказать наше поведение? Влияют ли гены на способность к состраданию и нравственность?

Она была зачарована развитием человека, его эмбриологией. Каким образом клетки в утробе матери знают, куда им надо двигаться и как размножаться, чтобы в результате получился плод? Она с интересом читала о загадочных результатах некоторых экспериментов. Например, о том, что у больных, получавших «пустые» таблетки под видом противораковых препаратов, выпадали волосы. Как можно было их назвать – не плацебо, а «ноцебо»? Почему у младенца отрастает оторванный палец, а у взрослого человека – нет? Почему люди ощущают прилив счастья уже только от предвосхищения приятного события и почему часто умирают от сердечной недостаточности после смерти супруга, с которым было прожито много лет?

Джоанна Уитмен являла собой загадку, и Сидни испытывала нешуточное клиническое любопытство. Она чувствовала, что с больной происходит что-то очень серьезное, но не могла понять, что именно. Врачи продолжали держаться версии бронхита, и это естественно, врачи всегда склонны идти в своих суждениях по проторенной дорожке. В больницах часто проявляется такая групповая ментальность, и это очень опасно. Надо расширить круг возможных диагнозов, но сначала надо сказать, что это за диагнозы. У Джоанны нарастала тахикардия, но в легких по-прежнему было чисто. Что же происходит?

И вот теперь, в четыре часа утра, Сидни, кажется, стало ясно, что именно. Стоя у окна, она набрала пейджер диспетчера, а потом номер дежурного, младшего резидента доктора Тома Оттобрини.

– Доктор Оттобрини, это доктор Сидни Саксена. Миссис Уитмен надо сделать КТ легких и ангиографическое КТ. Это надо было сделать вчера, – едва сдерживая дыхание от волнения, произнесла Сидни с упором на последнее слово.

Младший резидент, кажется, не успел толком проснуться.

– Джоанне Уитмен? Это той, что с бронхитом?

– Нет, не с бронхитом, а с тромбоэмболией ветвей легочной артерии. Наше счастье, что пока мелких.

– Доктор Саксена, вы – хирург?

Сидни не обратила внимания на едкую реплику.

– Разбудите лечащего врача. Делайте что должны, и притом сейчас же. Еще раз повторяю, наше счастье, что эта бедная женщина до сих пор жива.

– Ну, не знаю. – В голосе разбуженного среди ночи резидента послышалось подозрение, что он оказался объектом неуместной шутки. Резиденты не любят звонить лечащим врачам – зачем создавать впечатление, что ты, дипломированный специалист, не можешь сам разобраться в ситуации? Они все боятся беспокоить старших коллег вопросами тривиальными или, хуже того, безграмотными.

– Слушай, Том, Уитмен балансирует над пропастью. Кто лечащий врач, Бобби Митчелл? Позвони ему и сошлись на меня. Мы с ним вместе учились в МГГ.

– Хорошо, доктор Саксена, спасибо за звонок. – Резидент положил трубку. В голосе его звучало такое облегчение, словно он освободился от навязчивых услуг телефонного коммивояжера.

Теперь Сидни разволновалась по-настоящему. Она наскоро приняла душ, торопливо причесалась, натянула брюки, блузку, белый халат и выбежала из дома. Она забыла, что идет дождь, не взяла зонтик и насквозь промокла, пока добежала до машины.

Через двадцать минут, еще не высохнув, она уже была на четвертом этаже больницы. Там было настоящее сонное царство. Почти все больные спали. Сестры сидели на постах, заполняя документацию и одним глазом поглядывая на мониторы. Младший резидент ходил по отделению, исправляя назначения.

Саксена подошла к одной из сестер.

– Джоанна Уитмен? – Сестра порылась в историях болезни. – Палата четыреста двенадцать.

– Спасибо, – поблагодарила Саксена. – Вы не позвоните доктору Оттобрини? Попросите его подняться.

– Хорошо, – девушка прищурилась, чтобы прочитать имя на бирке, – доктор… Саксена?

Фамилия явно ей ничего не говорила.

Сидни направилась в палату. Джоанна спала, трудно дыша. Сидни взглянула на карту. Частота пульса за последние несколько часов заметно увеличилась.

Она вышла в коридор, где едва не столкнулась с Оттобрини, стройным молодым врачом с припухшими глазами, в которых застыл колючий, раздраженный взгляд. Сидни взглянула на Оттобрини, уловила его раздражение и смерила испепеляющим взглядом. На какой бы стороне границы, разделяющей хирургов и терапевтов, она ни находилась, она была штатным врачом, а он – всего лишь резидентом.

– Послушайте, доктор Саксена, я позвонил старшему резиденту, и он сказал, что не стоит из-за этого пустяка беспокоить доктора Митчелла. Он просил подождать…

Оттобрини не успел договорить, как к ним подошел лысеющий врач с вислыми плечами. Оттобрини явно не ждал его прихода.

– Билл?

– Том… – Старший резидент повернулся к Сидни: – А вы, должно быть, назойливый доктор, Саксена. – Он произнес эти слова шутливым тоном, без тени раздражения, на губах его играла приветливая улыбка. Он снова обратился к Оттобрини: – Назначьте спиральную КТ миссис Уитмен.

Красные глаза младшего резидента изумленно округлились.

– Выполняйте.

Оттобрини ушел в палату и принялся писать в карте назначение.

Старший резидент во все глаза смотрел на Сидни.

– Я так и не смог заснуть после его звонка. – Он протянул Сидни руку: – Билл Макманус.

– Сидни Саксена.

– Я почему-то думал, что вы выше ростом, с крючковатым носом и бородавкой на щеке.

– Подождите пару лет, и она появится, – рассмеялась Сидни, вдруг вспомнив, что сегодня у нее тридцать пятый день рождения.

– Думаю, что вы правы с диагнозом, потому что мы так и не смогли прийти ни к чему определенному.

Сидни восхитилась поведением старшего резидента. Немногие врачи так легко поступаются своими амбициями, даже если речь идет о жизни и смерти больного. Он смущенно посмотрел на Сидни и снова протянул ей руку. Она без колебаний ее пожала.

– Спасибо. Мы сообщим о результатах исследования, – сказал он. Она кивнула, и они разошлись по коридору в разные стороны.

В полдень Сидни по пейджеру попросили позвонить на четвертый этаж.

– Макманус, – ответил мужской голос. Ее подозрения подтвердились, сообщил он. У Джоанны Уитмен тромбоэмболия легочной артерии, и сейчас ей проводится непрерывное введение гепарина. Мелкие эмболы поражали веточки легочной артерии, затрудняли дыхание и создавали впечатление легочной инфекции. Описав результаты исследований и анализов, Билл Макманус сделал короткую паузу и назначил Сидни свидание. Она едва не потеряла дар речи, но быстро взяла себя в руки. Как всегда, она отказала, воспользовавшись самой удачной своей отговоркой: она уже занята. Правда, не сказала, что занята больницей. Тем не менее порадовалась, что и в свои тридцать пять все еще «пользуется спросом».

Несколько дней спустя Билл Макманус случайно столкнулся с Сидни в палате Джоанны Уитмен. Сидни решила наконец лично познакомиться с этой пациенткой. Муж Уитмен выглядел теперь по-прежнему таким же изможденным, но тревога в его глазах уступила место безмятежности. В вену левой руки больной капал раствор разжижающего кровь гепарина. Сидни пожала ее правую руку.

– Смотрите-ка, кто к нам пришел! – воскликнул Макманус. Несмотря на какое-то внутреннее предубеждение, Сидни была благодарна ему за это изъявление искренней радости.

– Миссис Уитмен, бьюсь об заклад, что она вам ничего не сказала, а сам я постеснялся это сделать. Доктор Саксена – это тот человек, который разгадал загадку вашей болезни.

Джоанна Уитмен посмотрела на Сидни и с чувством сжала ее руку:

– Спасибо, милая. Я уже думала, что сойду с ума, – эта болезнь свалилась неизвестно откуда.

Сидни улыбнулась.

– Берегите себя, миссис Уитмен.

Когда Сидни направилась к двери, ее окликнул муж больной:

– Доктор!

Сидни остановилась. Мужчина протянул костлявую ладонь и пожал ее руку:

– Спасибо, спасибо вам.

Во второй половине дня Сидни занялась тем, чем она занималась каждый год в свой день рождения с тех пор, как ей исполнилось тридцать. Она поехала на детскую площадку неподалеку от дома. Дождь сместился на восток, но было по-прежнему облачно и дул холодный ветер, предвестник зимы. Однако закаленные или уставшие от сидения дома мамаши отдыхали на скамейках, пока их чада дошкольного возраста носились друг за другом, лазили по шведским стенкам, скатывались с горок или сидели в мокрых песочницах, погрузившись в свой детский мир. Матери оживленно болтали, не спуская, однако, с них глаз.

То и дело слышалось: «Осторожнее!»; или: «Посмотри на себя!» – девочке, ползущей по земле. «Отдай!» – мальчишке, не желавшему отдавать другому мальчишке тележку. «Картер, не швыряйся песком!» Слова похвалы, порицания, совета, которым испокон века матери стараются воспитать счастливое и здоровое потомство. Одна из мам качала старомодную синюю коляску, глядя, как ее малыш ворочается среди пестрых игрушек. Время от времени она пристально вглядывалась в личико младенца, от души надеясь, что дитя продолжает спать.

Сидни усаживалась на свободную скамью и принималась смотреть на детей и мамаш. Это был ее ежегодный тест. Хотелось проверить, не теплится ли в ней желание присоединиться к этим мамашам. Она понимала, что самой природой запрограммирована на то, чтобы оставить потомство, на передачу генов, на продолжение родительско-детской цепи от первобытного моря до вот этой игровой площадки.

Сидни посмотрела на часы и начала наблюдать. Ощущает ли она, глядя на личики детей, пустоту собственного бытия? Глядя на матерей, она вглядывалась и в себя. Ревнует ли она, завидует ли? Через двадцать минут она решила, что нет, не завидует. Совсем не завидует. Сердце не сжимается, слезы не текут из глаз. Нет никаких физиологических признаков тоски по материнству.

Она не осуждала материнскую нежность, самоотверженность, преданность детям, но, видя, как мамаши суют своим чадам печенья, утешают после падений, дуют на сбитые коленки, она не испытывала ни малейшей зависти. Это была бы невероятная скука – если бы она вдруг поменялась местами с любой из этих женщин.

Сидни была удовлетворена. Когда-то она надеялась выйти замуж за Росса, посвятить себя ему, стать одной из женщин-врачей, работавших на неполную ставку, чтобы иметь возможность заниматься семьей. Когда он, сидя в машине, слезливо объявил ей, после того рокового обеда, что разлюбил ее, Сидни была убита и опустошена. В сердце словно образовалась дыра, сквозь которую улетучились надежды на будущее счастье. Аристотель назвал надежду проснувшейся мечтой, и этой мечтой она жила в своем романе с Россом. Думая об этом теперь, она понимала, что совсем не знала Росса. Ее влекла мечта, а не он сам.

После разрыва Сидни целую неделю пролежала в кровати, вставая лишь затем, чтобы поесть или зайти в ванную. А потом все прошло. С Россом было покончено. Больше того, она покончила и с мечтой разделить с другим человеком свою жизнь, покончила с желанием посвятить себя ублажению какого-то самца и с намерением пожертвовать профессиональной карьерой ради замужества. Она выжгла слабость из своей души. Сидни была в этом уверена. Теперь она ей не подвержена и может сосредоточиться на том, чтобы стать лучшим врачом больницы и занять со временем кресло Хутена.

Когда полчаса истекли, она встала и пошла к машине, убежденная, что вполне удовлетворена жизнью – по крайней мере на весь следующий год. Теперь надо выполнить второй пункт программы дня рождения – массаж. После этого она вернется в больницу.

Глава 11

Понедельник. Шесть часов утра. В комнате 311 пахло свежезаваренным кофе и чисто вымытыми волосами. Большинство врачей были одеты в отутюженную хирургическую форму, удобные носки и резиновые тапочки. Их было легко сбросить во время длительного сидения за операционным столом или на время короткого сна во время дежурства. Все были свежими и чистыми, как обычно ранним утром начала недели, за исключением нескольких врачей, только что пришедших с ночного дежурства. У тех вид был усталый, лица помяты. Они что-то печатали на своих ноутбуках и по сотовым телефонам тихо отдавали распоряжения сестрам отделений интенсивной терапии. Некоторые разыгрывали полнейшую невозмутимость, пытаясь читать газеты, но все же в зале чувствовалось напряжение.

Хардинг Хутен, Сидни Саксена и Сун Пак сидели на своих обычных местах в первом ряду. Хутен, как всегда, был в галстуке-бабочке и сильно накрахмаленной белой сорочке. Виллануэва красовался в самом центре амфитеатра, похожий на грубо обтесанную глыбу с острова Пасхи, которую неведомо как занесло в этот зал. Специально для таких случаев он надевал маску свирепости, способной до смерти напугать полузащитников соперника. Не говоря уже о нежных медиках.

Тай вопреки обыкновению сидел не в первом, а в заднем ряду амфитеатра в гордом одиночестве. Люди, входившие в зал, бросали на него сочувственные взгляды, одновременно радуясь, что трагедия случилась не с ними, а с этим, словно отлитым из тефлона мастером, с которым, казалось, вообще не могло ничего случиться. «Этот случай многому нас научил», – говорили ему врачи после того достопамятного разбора, и это было действительно так. Несчастье, происшедшее с Таем, заставило изменить протокол обследования хирургических больных. У них теперь в обязательном порядке брали анализы на свертывание крови, а врачи тщательно собирали анамнез, выясняя, не было ли у больного или его родственников в прошлом тяжелых кровотечений. Ошибка Тая Вильсона не должна повториться. В этом была суть разборов по утрам в понедельники. Один из старших врачей уже подготовил методичку по хирургическим осложнениям у пациентов с болезнью фон Виллебранда. Однако этот страшный эпизод пошатнул веру Тая Вильсона в себя. Конечно, врачи должны учиться на своих ошибках и делать выводы даже из смерти своих пациентов, но он подспудно всегда считал, что все это случается с другими врачами, с ним такого быть не может. Коллеги, успокаивая его, говорили, что мальчик все равно погиб бы от опухоли, но это не могло служить оправданием. Он убил мальчика и не мог отмахнуться от этого чудовищного в своей простоте факта. Пытаясь объяснить свою роль в истории с Квинном, Тай стал по-иному оценивать себя и свою профессию. Несомненно, смерть и осложнения – враги любого врача, но больные иногда умирают. Иногда этому нет внятных объяснений. Несчастья случаются и с хорошими людьми, несчастья случаются с хорошими врачами. Иногда. Тай пытался повторять эти слова как заклинание, как мантру. «Несчастья случаются с хорошими врачами». Но это не помогало. За последнее время ему все чаще и чаще мерещилось веснушчатое улыбающееся личико Квинна, его полные доверия глаза. И каково приходится одинокой матери, которая перестала быть матерью? У его собственной матери после смерти брата оставались еще две сестры и он, да еще и муж, отец Тая, – пусть даже только номинальный.

– Привет, Тина.

– Все готовы судить агента ноль-ноль-семь? – спросила Тина, усаживаясь рядом с Таем. Перед собравшимися сегодня предстал доктор Дэвид Мартин по прозвищу «агент 007 с правом убийства». Это был тот самый хирург, к которому Тай так дипломатично не советовал обращаться Монике Тран и ее бабушке. Сейчас он не испытывал никакого желания присоединяться к травле, хотя за прошедший год печально известный доктор Мартин уже третий раз представал перед тайным врачебным судилищем. Насколько слышал Тай, случай на этот раз был и в самом деле вопиющий.

Мартин пришел на собрание в совершенно неряшливом виде, хотя явился из дома. Было такое впечатление, что он несколько дней не причесывался. На нем были брюки цвета хаки, мятая рубашка и спортивный пиджак, как будто только что извлеченный из чемодана. Галстука не было.

– Кто его одевает? Неужели он не мог найти галстук? – спросила Тина, ни к кому конкретно не обращаясь.

К ней наклонился сидевший неподалеку ортопед доктор Том Спинелли.

– Я слышал, от него недавно ушла жена.

– Когда того и гляди выгонят, не до моды, – произнес кто-то в последних рядах. Все улыбнулись, и Тай невольно последовал их примеру.

Хутен откашлялся.

– Итак, начнем. Мы собрались здесь, чтобы обсудить обстоятельства смерти Мэри Михаэлидис. Доктор Мартин, мне бы очень хотелось сказать, что я рад вас видеть, но определенно нет ничего хорошего в том, что я снова вижу вас при тех же прискорбных обстоятельствах. – Хутен сделал паузу и смерил Мартина недобрым взглядом. – Доктор Мартин, к несчастью, вы лучше других знаете, как это произошло. Мы слушаем вас. Будьте любезны, изложите детали.

– Да, хорошо. Мэри Михаэлидис. Тридцать девять лет. Школьная учительница. Мать троих детей. Заядлая бегунья. Пробегала за неделю тридцать миль. – Мартин говорил тихо и быстро, словно рассчитывая, что если он будет говорить достаточно быстро, то собрание пощадит его. – Она пришла в приемное отделение двенадцатого августа с жалобами на боли в левом бедре. Я подумал, что боль обусловлена чрезмерным пристрастием к бегу, и назначил ей тысячу миллиграммов тайленола в сутки – до исчезновения боли.

– Очень необычное назначение, доктор Мартин. Но не важно. Боль прошла? – спросил Хутен. Вид у него был усталый и недовольный. Естественно, он знал все ответы и, видимо, тоже хотел как можно скорее покончить с этим делом.

– Нет. Собственно, я не знаю, потому что ко мне она больше не обращалась. В следующий раз я увидел ее в прошлом месяце. Семнадцатого октября, нет, восемнадцатого. Она поступила в отделение неотложной помощи с переломом левого бедра.

– Перелом тоже случился от чрезмерного пристрастия к бегу, доктор Мартин? – не скрывая сарказма, поинтересовался Хутен. От этого вопроса Мартин вздрогнул.

– Нет, сэр. У больной была выявлена саркома бедра четвертой стадии.

На мгновение Таю стало жаль Мартина. Тай побывал в его шкуре и знал, каково приходится, когда тебя и твою работу вытаскивают на всеобщее обозрение в комнате 311. Правда, сочувствие это продолжалось недолго. Мартин стоял перед собранием врачей и раньше, и эти разбирательства ничем хорошим не заканчивались. «Этот доктор опасен для больных», – подумал Тай.

– Когда вы осматривали ее в первый раз, вы назначили ей полное обследование, вы хотя бы собрали у нее анамнез, поинтересовались, давно ли она начала хромать? Вы назначили рентгеновское исследование, анализ крови? – Хутен помолчал, потом продолжил: – Я знаю, что вы этого не сделали, доктор Мартин. – Хутен повернул голову в сторону сидевших за его спиной молодых коллег: – Я хочу обратить внимание молодых участников нашего собрания на то, что может случиться, когда мы забываем о мелочах. Когда мы не задумываясь выставляем за дверь бегунью с болью в бедре. Сделав это, мы включили саркоме зеленый свет, и она бесчинствовала в организме больной в течение двух месяцев. – Хутен помолчал. – Мы все хотим славы. Мы все рвемся в первооткрыватели. Мы хотим быть первыми в профессии. Мы все хотим разделять сиамских близнецов. – Прежде чем обернуться к аудитории, Хутен посмотрел в глаза Паку. – Мы все хотим пересаживать сердце и легкие, делать потрясающие пластические операции. Но мы не сможем делать ничего из этого – ни-че-го, – если не будем обращать внимание на мелочи.

Именно в такие моменты Тай испытывал гордость от того, что работал в Челси под началом Хардинга Хутена. При всей резкости шефа, этот великолепный врач с сорокалетним стажем никогда ничего не упускал из виду, никогда не делал снисхождения на глупость и никогда не обращал внимания на то, что говорят другие.

Хутен вновь обратился к Мартину:

– Расскажите нам конец этой чудесной сказки, доктор Мартин.

– Мэри Михаэлидис поступила в отделение неотложной помощи восемнадцатого октября. С первого дня ей было назначено активное лечение. Но эффекта от лечения не было, и вчера больная умерла.

– Через три недели после установления диагноза?

– Да, сэр. Через три недели.

В зале повисла гробовая тишина. В данном случае не было никакой медицинской проблемы, на примере которой можно было бы чему-то научиться. Это было больше похоже на убийство, хотя никто не мог наверняка сказать, что бы случилось с Мэри Михаэлидис, если бы диагноз был поставлен в августе, а не в октябре. Этот случай, впрочем, и не должен был ничему научить, он должен был предостеречь: вот что бывает, когда врачи проявляют небрежность.

Когда Тай был интерном, он некоторое время работал в онкологическом отделении. Сейчас он вспомнил одну пациентку, которую за четыре года до этого прооперировали по поводу рака яичника. Четыре года спустя случился рецидив опухоли, и больная поступила в отделение. Эта больная сказала Таю, что заболевание раком четыре года назад было для нее просто даром судьбы. Раньше она пила чай из китайских фарфоровых чашек только по большим праздникам, а теперь пьет из них чай каждый день…

Мэри Михаэлидис никогда не будет пользоваться китайским фарфором. Она уже никогда не пожелает в конце урока всего хорошего своим ученикам. И никогда больше не будет делить ложе со своим мужем.

– Доктор Мартин, – сказал Хутен, – я рекомендую попечительскому совету больницы и его филиалов лишить вас права практики и хирургической деятельности в нашей больнице. Отныне вам запрещается здесь любая медицинская деятельность. Для больницы вы отныне – персона нон грата.

Хутен умолк. Мартин нервно огляделся. Казалось, он не понимает, надо ли ему что-нибудь говорить. Спустя мгновение тишину нарушил Виллануэва. Он встал, и голос его, словно усиленный мегафоном, заполнил зал:

– И это все? Это все? Этот так называемый врач убил еще одного пациента, а мы говорим ему, что он persona non grata. – Виллануэва произнес эту латынь с таким видом, словно во рту у него было тухлое яйцо. Он протянул руку вперед и ткнул пальцем в сторону Мартина: – Этого типа надо отдать под суд, вывести отсюда в наручниках. По крайней мере ему надо навсегда запретить даже приближаться к больным.

– Доктор Виллануэва, – спокойно заговорил Хутен, – есть определенные процедуры, и мы должны…

Он не успел договорить, как Виллануэва извлек из кармана свернутую газету и начал читать набранное мелким шрифтом объявление о смерти.

– Мэри Михаэлидис, тридцати девяти лет; любимая жена Стивена Михаэлидиса, радовавшая мужа своим звонким смехом; любимая мать Дэвида, десяти лет, Даррена, восьми лет, и Даниэллы, шести лет, обожавших ее за бесконечную доброту; любимая дочь Френсиса и Марты Келли, которые не могли надышаться на такую красивую, добрую и любящую дочь, как Мэри.

Джордж скомкал газету и швырнул ее к первым рядам. Она не долетела одного метра до Мартина и шелестя упала к его ногам.

Глава 12

После разбора Тай начал день с двух операций спондилодеза, после чего мысленно приготовился к третьей, по поводу кисты кармана Ратке. Им вдруг снова овладели сомнения и страх, набежавшие неожиданно, как грозовые тучи в ясный летний день.

У больной, тридцатилетней женщины, было совершенно неправдоподобное имя – Сэнди Шор [7] . Она жаловалась на сонливость, головокружение, снижение либидо и, что самое страшное, на прогрессирующее сужение полей зрения. На МРТ была выявлена заполненная жидкостью киста, расположенная близ гипофиза на основании мозга, – редкая киста кармана Ратке. Исследования показали, что образование быстро растет, сдавливая зрительный нерв. Если операцию не сделать в ближайшие дни, больная может потерять зрение.

Тай решил подобраться к опухоли доступом через нос и его придаточные пазухи. Это было выгодно с точки зрения больной, так как такой доступ не оставлял шрамов и, кроме того, выздоровление после операции было практически немедленным. С точки зрения Тая, такой способ обеспечивал минимальную кровопотерю и сопровождался минимальным риском инфекции. Он очень любил этот новый метод, носивший название трансназального эндоскопического доступа. При таком доступе требовалось больше ума и квалификации, чем при обычном, когда с лица сдирали кожу и грубо вскрывали череп.

Правда, и у эндоскопического доступа были свои недостатки. Таю предстояло провести в ткань мозга тонкую эндоскопическую трубку с осветителем и прикрепленным к ней крошечным хирургическим инструментом. За ходом операции он будет наблюдать не непосредственно, а на экране монитора с использованием компьютерного картирования местоположения конца эндоскопа. После установления эндоскопа в нужное положение опухоль надо будет резецировать слой за слоем, а кусочки опухоли удалять через нос – тем же путем, каким будет введен эндоскоп.

Кроме того, эндоскопические операции на мозге тоже не свободны от риска. Возможна утечка цереброспинальной жидкости. Процедура требует ювелирного мастерства. Методика была изобретательной, но не страховала от случайностей.

Перед тем как оперировать, Тай любил минут пять посидеть где-нибудь в пустой комнате и представить себе весь ход операции. Если это была первая за день операция, то он мысленно проигрывал ее в голове, еще сидя в машине на больничной парковке. Представляя себе весь процесс, он совершал руками нужные движения. Тай слышал, что «Голубые ангелы» ВМС тоже тренируются, воображая себе движения штурвала при выполнении перестроений и головокружительных фигур высшего пилотажа. Если же это была не первая операция, то он обычно заходил в раздевалку или в туалет, выключал свет и проходил в воображении весь процесс операции от начала до конца. Это успокаивало и настраивало на работу. Иногда, для того чтобы добраться до внутренних чакр, Тай мысленно повторял одно и то же слово. Никто бы не догадался, что этим словом было «нежность». Руки нейрохирурга должны работать с шелковой мягкостью.