Тяжелый понедельник

Когда Нику исполнилось десять лет, бывшая жена Виллануэвы положила этому конец. Она забрала мальчика из всех спортивных секций, записала его в научный кружок, отправила в музыкальную школу учиться играть на виолончели и купила абонемент в городской исторический музей. А Джордж все никак не мог понять, почему мальчик, обладавший половиной его, Виллануэвы, генетического кода, так не похож на него. Он должен быть в два раза выше ростом. Где тяга к физическим упражнениям? Где желание испытать свои мужские качества?

Отец и сын смотрели друг на друга, не зная, что сказать. В воздухе повисла неловкая тишина.

– Ну что ж, удачного тебе дня, Ник. Я приеду в следующую субботу. Точно приеду, ладно?

– Ладно, – ответил Ник окрепшим голосом. Он уже шел назад, к дивану.

Назад к машине Джордж шел более пружинистым шагом. Слава Богу, он на сегодня освободился от неловкого молчания и разговоров ни о чем. Иногда ему казалось, что они с Ником говорят на разных языках – по субботам или воскресеньям – в зависимости от недели.

Но не успел Джордж дойти до машины, как его вдруг охватило чувство раскаяния, такого сильного, что его, казалось, можно было потрогать руками. Почему ему не хочется провести выходной с сыном? Ведь этого должен хотеть любой отец – во всяком случае, хороший отец. Некоторое время он сидел в машине, вцепившись в руль и тупо уставившись в синее небо, потом повернул ключ зажигания, завел машину и задним ходом выкатился на дорогу.

Глава 7

Пак любил оперировать в утренние воскресные часы. В больнице тихо. Никаких проблем с расписанием, никаких драк за операционные. Даже в отделении неотложной помощи наступало затишье после бурной субботней ночи, когда везли пациентов с огнестрельными и ножевыми ранениями, переломами костей, передозировкой наркотиков и инфарктами. По дороге от врачебного гаража, через общую парковку перед входом в больницу, он не встретил ни одного кресла-каталки, никаких гуляющих больных, ни праздношатающихся зевак. В вестибюле у лифта никакой толпы рвущихся на посещение родственников. Не было сегодня ни посетителей, ни больных – обычно пожилых и седых, – которые, открыв рот, смотрели сначала на него, а потом на визитку, прикрепленную к лацкану халата. Население Челси было более разнообразным, чем в среднем в Мичигане, но и здесь некоторая часть публики страшно удивлялась, поняв, что этот худой, подвижный кореец – настоящий, дипломированный и сертифицированный нейрохирург. Люди часто говорили с ним, как с пятилетним ребенком, подчеркнуто отчетливо и громко произнося слова. По воскресеньям Пак ездил в лифте один.

Было еще одно, почему Пак любил работать по воскресеньям. В эти дни он был старшим хирургом больницы. И несколько тихих часов он был здесь королем. Он понимал, что это в какой-то степени тривиальный самообман, что никакой реальной власти у него не было и вообще между хирургами и старшими хирургами разница чисто символическая, что это просто ошибка восприятия, следствие желания работать по воскресеньям, в то время как другие врачи воздерживались от работы по религиозным и иным соображениям. Формально он даже имел право увольнять людей, пользуясь прерогативами старшего хирурга, отстранять их от работы, и он несколько раз так и поступал, однако всех уволенных в понедельник восстанавливали на прежних рабочих местах. Но все равно по воскресеньям Пак шествовал по полированным плитам больницы Челси как хозяин.

Сегодня же вообще был очень удачный день. На это воскресенье он запланировал электрическую стимуляцию глубоких структур мозга. Больную звали Рут Хостетлер. Она приехала из какого-то городка на границе Мичигана и Огайо. Название городка ни о чем не говорило Паку. Потребовались некоторые усилия, чтобы добиться согласия на операцию в воскресенье, но муж больной сказал, что в день отдохновения Бог не оставит ее.

Рут было тридцать пять лет. На протяжении последних двух с половиной лет она страдала безостановочным грубым тремором. Руки тряслись так сильно, что она не могла ни писать, ни водить машину. Она не могла даже толком есть и начала худеть, потеряв за это время больше сорока фунтов. До того как начался тремор, Рут была довольно полной дамой, но потом стала катастрофически терять вес. Она проскочила идеальный вес и превратилась едва ли не в ходячий скелет.

Рут носила платья из набивного ситца, лицо ее было гладким, как у девочки. Паку она казалась похожей на героиню «мыльной оперы» или на женщину пионеров американского Дикого Запада. Пара приехала две недели назад по направлению одного пакистанского хирурга, который учился у Пака, а теперь по лицензии работал врачом общей практики в каком-то медвежьем углу в Огайо.

Сидя напротив Пака в его кабинете, Леви Хостетлер чинно держал руки на коленях; Рут непрестанно тряслась, как костлявая рыба, вытащенная из деревенского пруда. Супруги поинтересовались, не является ли тремор Божьим знамением. Не есть ли это наказание за какой-то грех? Пак покачал головой и махнул рукой. Однажды он запретил какой-то семье молиться в комнате ожидания. Ворвался в помещение и заговорил на своем рубленом английском: «Если вы ищете Бога, то Он сейчас находится в опера-

ционной номер три с близким вам человеком, и сейчас Он чувствует, что Его хотят перехитрить».

– Бог не имеет к этому никакого отношения. Вас наказывает ваш собственный мозг, – произнес Пак, улыбнувшись своей шутке. Но Хостетлерам, похоже, было не до шуток.

– Доктор, пути Господни неисповедимы, во всем, что Он делает, есть цель. Может быть, так вы услышите Слово. Какие у вас лично отношения с Иисусом Христом?

Пак не колебался ни секунды. Он встал и решительно повел парочку к дверям.

– Это больница, а не церковь, – громко сказал он на своем ломаном английском. – Я не верю в Бога, я верю в науку, в данные, результаты и факты. – Он внимательно посмотрел на супругов и помолчал, давая им время усвоить сказанное. – Если вы хотите поговорить об этих вещах, то обратитесь к доктору Хану, и он направит вас в другое место.

Рут остановилась у двери. Она не хотела уходить.

– Вы хотите фактов. Пожалуйста: позавчера я выпила стакан вина. Свекровь сказала, что алкоголь снимает стресс. Обычно я не пью спиртное, это противоречит Слову. Но знаете что? Тремор прекратился.

Пак уже собрался закрыть дверь и избавиться от несносной четы, но вдруг передумал. Больная его заинтересовала.

– Обычно вы не пьете алкоголь?

– Нет, сэр.

Пак повернулся к мужу.

– Нет, она вообще не пьет.

Пак был явно заинтригован.

– Тремор сохраняется во сне? – спросил он у мужа.

– Да, доктор, сохраняется.

Пак уже забыл, что только что указал супругам на дверь. Он жестом предложил Хостетлерам следовать за собой:

– Проходите. Садитесь. Это, наверное, истинный эссенциальный тремор, – сказал Пак. – Возможно, мы вам поможем.

Эссенциальный тремор – заболевание необычное. Он уменьшается после приема алкоголя, в то время как тремор других типов от этого лишь усиливается.

Супруги переглянулись, не совсем понимая, о чем так быстро говорит этот корейский доктор, но его оптимизм заставил их улыбнуться. Леви подался вперед, кивнув головой в сторону обручального кольца на пальце Пака:

– Доктор, вы женатый человек. Скажите, что бы вы стали делать, если бы Рут была вашей женой?

Пак выпрямился на стуле, уголки рта дрогнули в едва заметной улыбке.

– Вам стоило сначала спросить, как я отношусь к своей жене.

Леви Хостетлер ошарашенно посмотрел на врача, а тот вдруг от души расхохотался. Супруги неуверенно и натянуто улыбнулись. Больные постоянно задавали этот вопрос: что бы он стал делать, если бы пациентом был он сам, его жена или дочь, и Пак всегда отвечал одной и той же шуткой. Какой нелепый вопрос: что бы он стал делать, если бы на месте больной была его жена? Люди хотят, чтобы за них думал кто-то другой. Почему бы просто не спросить о риске осложнений?

Он спрятал усмешку и очень серьезно сказал Леви Хостетлеру:

– Я сделаю все, на что способна современная наука. Это все.

Приблизительно за неделю до операции Пак собрал группу своих курсантов, резидентов-иностранцев, чтобы обсудить варианты лечения миссис Хостетлер, – Вей Ю, Хен Ким, Махендру Кумара, Айшу Али и Рашми Пател. Эти молодые врачи, преодолев невероятные трудности, стали превосходными специалистами в своих странах и получили приглашения на продолжение обучения в США. Они снова отличились и здесь, получив заветные места в самых престижных хирургических резидентурах. И даже в самой престижной из них – в резидентуре по нейрохирургии.

В самом привилегированном положении была Рашми Пател – она выросла в окрестностях Мумбаи. Сейчас все они – китаянка, кореянка, еще один индус и пакистанка – стояли перед своим наставником, который решил заняться их образованием. Разговаривали они между собой на неправильном, а иногда и ломаном английском. Им всем пришлось преодолевать препятствия, от которых были избавлены их англоязычные коллеги, – тем помогали родные стены и связи. Пак обещал своим ученикам, что подготовит их лучше, а одним из принципов его обучения были беспощадные теоретические опросы.

– Назовите традиционные методы лечения эссенциального тремора.

– Противосудорожные средства, – сказала Айша Али.

– Что еще? Это не все. Вам следовало бы это знать, Айша, – наставительно произнес Пак. Он сохранял вид всеведущего, хотя накануне добросовестно проштудировал литературу по этому вопросу.

– Бета-блокаторы, – добавил Махендра Кумар.

– Всем?

– Думаю, что да.

– Нет, – отрезал Пак. – Бета-блокаторы могут вызвать спутанность сознания у пожилых больных, поэтому такие лекарства назначают только молодым. Побочные эффекты?

Кумар задумался. Было видно, что он растерян.

– Повышенная утомляемость, одышка.

– Вы гадаете, Махендра. Вы правы, но вы гадаете. Если начнете гадать в каждом случае, ваши больные будут умирать.

– К побочным эффектам от приема бета-блокаторов относятся повышенная утомляемость, одышка, головокружение и тошнота, – без запинки проговорила Рашми Пател со своим отчетливым британским акцентом. – К более серьезным побочным эффектам относятся гипотония, атаксия и ослабление способности к концентрации внимания.

– Вы забыли о других препаратах, которые применяются для лечения эссенциального тремора, – сказал Пак Рашми Пател, хотя спрашивал не ее. Когда подопечные начинали проявлять слишком большую самостоятельность, Пак тотчас бил их по голове. Торчащий гвоздь надо забить – таково было его непреложное мнение. Резидентов надо держать в строгости и на голодном пайке.

– Вей?

– Бензодиазепины.

– Что еще, Вей? Вы должны это знать. Вы сегодня проспали?

Вей не проспала. Она вообще почти не спала – разве только по три-четыре часа в промежутках между тридцатичасовыми дежурствами в больнице и уроками английского языка, который подчас доводил ее до слез. Она работала на пределе сил, выделяясь работоспособностью даже на фоне резидентов-иностранцев. Они звали Вей Ю Машиной, и в их устах это был искренний комплимент.

– Кто-нибудь может сказать? – Пак оглядел своих подопечных. Молодые врачи молча отводили глаза. – Ингибиторы карбоангидразы.

Пак был очень доволен возможностью продемонстрировать то, чего не знали его молодые коллеги. Он оглядел их одного за другим, недовольно качая головой:

– Вы не готовы для работы в высшей лиге. Наверное, вам надо вернуться в школу для иностранных врачей. Или найти для себя более щадящую программу. Что-нибудь вроде школы для посредственностей. – Он устремил возмущенный взгляд на Махендру Кумара.

– Но вернемся к нашей больной с эссенциальным тремором. Какая разница между интенционным и эссенциальным тремором?

– Интенционный тремор – это дискинетическое нарушение, проявляющееся при попытке выполнить целенаправленное движение, – сказал, опередив всех, Хен Ким. Молчание во время этих инквизиторских допросов Паком не поощрялось, да и другие курсанты этого не одобряли. Все должны

были в равной степени рисковать ответами на каверзные вопросы наставника.

– Этиология?

– Нарушение связей между большим мозгом и мозжечком.

– Как лечат эссенциальный тремор?

– Самые распространенные средства медикаментозного лечения…

– Это знает даже моя дочь: изониазид, одансетрон, пропранолол, примидон, – перебил его Пак. – Все это не очень эффективно. Обратимся к хирургическим методам. Что может помочь нашей пациентке?

Пак намеренно избегал называть ее по имени. «Р» и «Т» были для него настоящими камнями преткновения. Он был уверен, что до конца жизни не научится произносить эти звуки.

– Стимуляция глубоких структур мозга? – неуверенно спросила Айша Али.

– Вы собираетесь таким же неуверенным тоном разговаривать и с вашими больными? Какой-то необразованный иностранец спрашивает, как пройти в туалет? – саркастически произнес Пак.

– Нет, но я думала, что это самое последнее средство. – Айша была самой открытой и искренней из подопечных доктора Пака. Это знала вся больница.

– Этот метод с успехом применяют уже сорок лет.

Правда же заключалась в том, что Пак решил лечить Рут Хостетлер стимуляцией глубоких структур мозга еще до того, как собрал своих подопечных.

Итак, этим ранним воскресным утром больная лежала в камере МРТ. На голове Рут было укреплено громоздкое приспособление. Стереотаксическая рамка была похожа на большой секстант, старинный навигационный прибор, с помощью которого капитаны легендарных парусников измеряли углы возвышения светил над горизонтом. Собственно, стереотаксический прибор Пак использовал с той же целью – определить координаты места, куда следовало ввести электрический зонд для того, чтобы покончить с тремором. На изогнутой рамке, охватывающей свод черепа больной, как металлический гребень прически «ирокез», были нанесены цифры, с помощью которых Пак определит место, где надо просверлить череп и ввести в мозг электрический зонд.

Внутри камеры МРТ приспособление в определенном ритме выдает импульсы мощного электромагнитного излучения. Магнитное поле на короткое время смещает молекулы в веществе мозга, а затем они возвращаются в свое первоначальное положение, излучая кванты магнитной энергии. Улавливая эти кванты, прибор строит изображения срезов мозга, которые потом в компьютере складываются в трехмерную картину. В глубине мозга Рут Хостетлер Пак обнаружил наконец то, что искал: небольшой участок серого вещества, называемый вентральным промежуточным ядром зрительного бугра, расположенным у средней линии мозга. Стереотаксическая рамка подсказала хирургу координаты для введения электрического зонда.

Рут Хостетлер снова перевезли в операционную. Руки ее продолжали безостановочно дергаться в бешеном ритме. В операционной собралась целая толпа молодых врачей, которые учились у Пака в течение года после окончания резидентуры. Никто не работал с резидентами и молодыми врачами так въедливо и так добросовестно, как Пак, и все эти молодые люди были горды своим наставником – резким, грубоватым, но блестящим нейрохирургом. Голову пациентки зафиксировали, но руки продолжали свой безостановочный танец.

Присутствие такого множества людей воодушевляло Пака, вселяло в него энергию. Никогда еще в операционной не собиралось столько народа, чтобы посмотреть, как он работает. Кроме того, он еще ни разу не проводил глубокую стимуляцию для лечения эссенциального тремора. Пациентка была в сознании. Под местной анестезией доктор Кинь Чан – с разрешения Пака – просверлил отверстие в костях черепа больной. Большинство нейрохирургов в этой ситуации давали больным слушать музыку, чтобы заглушить неприятный звук дрели, но Пак даже не подумал о такой возможности – это только отвлекало бы его от дела. Едва Кинь Чан успел просверлить отверстие, как к больной быстро подошел Пак в нейрохирургических очках, в окуляры которых были вставлены сильно увеличивавшие линзы.

– Итак, мы приступаем к глубокой стимуляции мозговых структур, – торжественно объявил Пак. Он ввел зонд-электрод в ткань мозга под углом, определенным с помощью МРТ, и остановил его на нужной глубине. Потом кивнул лаборанту, стоявшему в углу операционной. Сила тока была уже подобрана и набрана на дисплее прибора. Лаборант нажал кнопку, и разряд тока проник в нужную область.

За долю секунды лицо Рут Хостетлер исказилось от непередаваемого ужаса.

– Господи, нет, Отец небесный, нет, нет, нет…

Вслед за этим пациентка издала такой гортанный крик, что врачи отпрянули от стола. Пак не дрогнул. Он остался стоять на месте, в глазах его появилось какое-то зачарованное выражение.

Пак извлек электрод из ткани мозга. Крик Рут прекратился. Она несколько раз закрыла и открыла глаза, словно стараясь избавиться от страшного воспоминания о пережитом бездонном ужасе. Пак молчал, ничего не говоря пациентке, которая только что едва не поседела по его милости. Он внимательно рассматривал зонд – с таким видом теннисисты иногда смотрят на ракетку, которой только что сделали победный удар по мячу. Помолчав немного, он обратился к врачам:

– Если существует такая вещь, как центр страха, то я только что его открыл. – Пак обернулся к ближайшему резиденту: – Доктор Сингх, мы с вами напишем статью.

Раздался смех, приглушенный масками.

Пак еще раз проверил координаты и снова ввел электрод в ткань мозга. Следующий кивок лаборанту. Разряд. Тремор внезапно прекратился.

– Ну а теперь, мисс Хостетлер, пощелкайте пальцами левой руки.

Рут пощелкала пальцами. Потом еще раз. Она блаженно улыбнулась. Врачи, присутствовавшие в операционной, зааплодировали. Слезы радости потекли по впалым щекам Рут Хостетлер.

Через мгновение настроение больной вдруг резко поменялось. Она покраснела, в глазах появился странный блеск. Она открыла рот, собираясь что-то сказать, но передумала. Пак, тоже раскрасневшийся от успешной операции, ничего не заметил.

– Доктор Сингх, заканчивайте. – С этими словами он вышел из операционной, думая, что действительно выполнил хрестоматийную операцию. «Может быть, мне и в самом деле стоит написать что-нибудь о центре страха», – подумал он.

Два часа спустя Сун Пак вошел в палату Рут Хостетлер, как король в сопровождении многочисленной свиты практикантов, резидентов и студентов. Обруч с головы больной был снят, она сидела в кровати, опершись спиной на подушки. Обеими руками она держала руку мужа и пристально смотрела ему в глаза. Пак не смог понять смысл этого взгляда, но ему почудилось в нем что-то завлекающее и соблазняющее. Леви Хостетлер был, однако, чем-то очень недоволен. «Наверное, – подумал Пак, – он сильно расстроился из-за того, что наука оказалась сильнее молитвы». Тем временем Леви встал и подошел к Паку.

– Надеюсь, вы не считаете это удачной шуткой?

Вопрос оказался настолько неожиданным, что в первый момент Пак растерялся, не зная, что ответить.

– Я вас не понял.

– Речь идет о моей жене.

– Да, – заговорил Пак, стараясь вернуть разговор в нужное ему русло. – Тремора больше нет. Процедура сработала просто великолепно.

– Да, тремора больше нет, но зато появилось кое-что другое, – сказал муж Рут Хостетлер. Он бросил смущенный взгляд в сторону свиты доктора и наклонился к нему: – Я могу поговорить с вами наедине?

– Это базовая больница, вы можете не стесняясь говорить при всех.

Мужчина тяжело вздохнул.

– Ну хорошо. У моей жены появились неудержимые желания. Сексуальные желания.

– Это хорошо. Ведь вы женаты, не так ли? – Ответ Пака вызвал улыбки у свиты.

– Доктор Пак, – серьезно, почти зло, ответил Хостетлер, – именно способность контролировать наши инстинктивные позывы отличает человека от животного. Я не могу допустить, чтобы моя жена, как собака, находилась в состоянии постоянной течки. Это безбожно. В послании Иакова, стих четырнадцатый и пятнадцатый, глава первая, сказано: «Но каждый искушается, увлекаясь и обольщаясь собственной похотью; похоть же, зачав, рождает грех, а сделанный грех рождает смерть».

Пак потерял дар речи. Нет, он не позволит этому человеку, цитирующему к месту и не к месту Библию, испортить радость от удачно выполненной операции. Теперь уже разозлился он, отчего его английский стал еще более ломаным.

– Мистер Хостетлер. У вашей жены остановились руки. Тремора нет. Она может есть. Она может водить машину. Она может работать. – Он помолчал. – То, о чем вы сказали, – он посмотрел в сторону Рут Хостетлер, которая, казалось, вот-вот сорвет с себя больничную рубашку, и добавил: – возможно, станет для вас благословением.

Не дожидаясь ответа, Пак вместе со свитой своих послушников вышел из палаты.

В коридоре один из студентов с усмешкой сказал другому: «И он еще жалуется? Да за это он мог бы заплатить вдвое. Мне вот достается меньше, чем заключенному с правом свидания».

Глава 8

Доктор Джордж Виллануэва и доктор Тай Вильсон, захватив из буфета сосиски с пивом, отправились на трибуну крытого стадиона. Места и в самом деле оказались удачными – напротив центра поля и достаточно высоко, чтобы видеть его целиком. Купол стадиона приглушал свет и звуки – «Львы» и «Кони» сражались на ярко освещенном пятачке. Громоподобный голос Виллануэвы разрезал тишину, как скальпель – назревший гнойник.

– Ну так вот, «скорая» получает вызов. Они приезжают в какой-то дом в Ипсиланти и находят там такую картину: ей-богу, не шучу. Парень совершенно здоров, но у него проблема. Дохлая канарейка в заднице. – Джордж замолчал, откусив половину сосиски.

Тай понятия не имел, чем закончится эта история, но заранее улыбнулся. Ему нравились такие вылазки с Большим Котом. Общались они не очень часто и в основном по работе, но Тай понимал, что Кот хочет заключить мир после неловкости на утренней порке, и не видел никакого смысла затаивать злобу.

– Врач смотрит парня и – я не вру, честное слово, – говорит: «Старик, я бы посоветовал тебе лучше пережевывать пищу».

Виллануэва расхохотался так, что едва не уронил с пластиковой тарелки две с половиной сосиски. Тай тоже рассмеялся. Джордж умолк, перевел дыхание и серьезно посмотрел на Тая.

– На следующий день его, к черту, уволили, – сказал он.

– На самом деле?

– Голову на отсечение.

Оба уставились на поле, где разминались игроки. Когда Большой Кот бывал на играх профессионалов, он не мог сдерживать эмоции. Это была ностальгия, но ностальгия не по игре. Это была тяжелая работа, нешуточная борьба. Как защитник Джордж Виллануэва должен был принимать на себя и отражать удары нападающих, полузащитников, а иногда и защитников. Они били по шлему, старались просунуть руку под маску. Несколько раз ему чуть не выдавили глаза. Нет, по самой игре Джордж нисколько не скучал. Он скучал по друзьям, по чувству товарищества. Все они были частью команды, частью единого целого. Они вместе выигрывали и вместе проигрывали, делили успехи и поражения. Он помнил драки в городе после игр, когда им всем хотелось выместить на ком-нибудь обиду.

Однажды Виллануэва слышал, как какой-то спортивный комментатор сравнил профессиональный американский футбол с непрерывной автомобильной катастрофой. Матчи профессионалов проходили по воскресеньям, но, по сути, это были те же утра по понедельникам. В те дни встать с постели уже было подвигом. Но Большому Коту нравилось быть частью этой спортивной элиты. Он любил играть в Национальной футбольной лиге со всеми ее ловушками, не в последнюю очередь – из-за смазливых девчонок, которые точно знали, в каких отелях останавливаются игроки и кто из них не прочь заняться игрой не только на поле.

Приходя на стадион в качестве зрителя, Виллануэва полагал, что испытывает приблизительно те же чувства, что и отцы игроков, болевшие за своих сыновей по всей стране. Едва ли он смог бы назвать это каким-то определенным словом. В этом состоянии было что-то паническое, томительное, напоминающее о необратимом беге времени, о том, что и его время истекло. На поле сражались молодые, а это значит, что сам он уже перестал быть молодым. «Перестань», – одернул себя Виллануэва, когда весь стадион встал после ввода мяча в игру.

Он заметил, что Вильсон встал с опозданием. «Наверное, сильно расстроен из-за парня». Но теперь все его внимание сосредоточилось на поле. Он следил не за мячом, летевшим к возвращающему, а за линией блокирующих игроков перед ним. Как только возвращающий ловил мяч, блокирующие начинали движение в противоположную сторону поля. В самом начале своей спортивной карьеры Виллануэва был блокирующим. В этой когорте можно было сделать себе имя бесстрашием и нечувствительностью к ударам. В одной игре он попробовал остановить игрока, пытавшегося пробить блок. Тот снес Джорджа, едва не убив. Того парня, Стентона, за это дисквалифицировали на целый сезон.

Именно после той игры отец решил выразить сыну свое неудовольствие по поводу выбранной им карьеры. Они сидели в кабинете гостиничного ресторана. У мамы был встревоженный вид. Чувства отца прочесть было труднее. От курения легкие его потеряли способность поглощать кислород, и поэтому приходилось всюду носить с собой кислородный баллон. Из-за постоянной нехватки воздуха он выглядел измученным. Вспомнилась Виллануэве серая бледность отцовского лица и невероятная худоба.

– Сынок, ты умный парень. Muy inteligente [6] . – Отец сделал паузу, чтобы вдохнуть порцию кислорода. – Когда я работал на заводе, я всегда хотел, чтобы ты ходил на службу в костюме с галстуком. – Отец снова умолк, несколько раз глубоко вздохнул и продолжил: – Да, тебе хорошо платят. Но то, чем ты занят, не очень сильно отличается от того, что я делал на заводе. Ты работаешь мышцами, а не мозгом. Я жду от тебя большего, Хорхе.

Отец смотрел на него со страшным напряжением, у него перехватило дыхание. Он явно готовил длинную речь, но был вынужден из-за одышки сократить ее. Отец умер через год и не увидел, что сын переменил свою жизнь и стал в конце концов работать головой. Но в то время Виллануэве был двадцать один год, и он знал только одно – что он сильнее и круче всех.

– Пошли, папа. Мы выиграли. У нас сегодня праздник.

Джордж выпил пиво и поставил кружку на стол. Но отец не сдвинулся с места. Джордж до сих пор помнил, как отец – уже тогда стоявший одной ногой в могиле – сидел и с разочарованием в полумертвых глазах смотрел на сына. Бывают ли когда-нибудь безоблачными отношения отцов и детей? Есть ли на свете человек, не испытавший тяжкого бремени отцовских надежд? Виллануэва фыркнул при мысли о том, что отец, наверное, и сейчас был бы недоволен сыном, который до сих пор не носит на работе галстука, хотя и достиг в своей карьере такой высоты, что зарабатывает деньги тем, что отец назвал бы intelegencia. Потом он подумал о Нике. Неужели он обречен разочаровать не только отца, но и сына?

Виллануэва отхлебнул пива и снова начал пристально следить за игрой. «Львы» только что упустили шанс, и болельщики громко выражали свое разочарование. Но Джордж видел, как защитник оттянул на себя нападающих и полузащитников и улыбался. Он сам не смог бы сыграть лучше.

Матч продолжался уже два часа сорок пять минут. Виллануэва охрип от крика, дикция была уже несколько смазана после девяти кружек пива. Джордж был уникальным болельщиком. Он радовался любой атаке, какая бы команда в этот момент ни владела мячом. Как и в больнице, Большой Кот замечал то, что остальные зрители упускали из вида.

– Отличный блок, Уизерспун! Эй, Митчелл, не болит задница после такого удара? – Виллануэва орал так, что Тай был уверен: игроки и в самом деле слышат его реплики и советы. Во время перерыва, когда футболисты стояли, отдыхая, как породистые жеребцы перед забегом, Джордж повернулся к Таю:

– Знаешь, у меня тоже однажды был ребенок.

– Однажды? У тебя же сын, – удивился Тай.

– Ребенок. Ребенок, которого я не смог откачать. Шестилетний мальчик, сбитый пьяным водителем.

Тай поморщился, явственно представив себе эту сцену: обычно невозмутимые парамедики врываются в приемное отделение в панике, изо всех сил надеясь, что ошиблись и маленькое неподвижное тельце на носилках еще можно вернуть к жизни. Надеясь, что отсутствие пульса и расширенные застывшие зрачки еще ничего не значат. Что ничего не значат и другие признаки смерти, которым их учили. Гиппокамп – личностная часть мозга, где хранится память о собственных детях, – внушал иррациональную надежду: этот мальчик, такой маленький, такой нежный, не может умереть в такой больнице, как Челси. Приехав в больницу на следующий день, они спросят о мальчике, спросят, несмотря на то что заранее знают ответ, – но надежда умирает последней.

– Когда его привезли, пульса у него не было, – начал рассказывать Виллануэва. – Голова у него так распухла, что была больше моей. Тело было изуродовано до неузнаваемости. Можно было ничего не делать. – Виллануэва помолчал. – Мы начали реанимацию. Преднизолон, адреналин. Сам знаешь. Но у бедняжки не было ни единого шанса. Я не вспоминал о нем до твоего случая. Ты спроси у людей. У каждого был такой ребенок.

Тай почувствовал, как горечь обжигает горло. Джордж снова стал следить за игрой. Тай ждал, что он скажет что-нибудь еще, но Виллануэва уже громко подбадривал наступающих игроков, на этот раз «Львов».

– Эльюва, блокируй Смита! Смита!

– Эй, Джордж, – крикнул Тай, стараясь перекричать шум, – ты скучаешь по игре?

– Черт, я, наоборот, рад, что давно не играю. Мне бы уже пришлось вставить протезы вместо раздолбанных коленей. – Не отрываясь следя за полем, он добавил: – Знаешь, что сказал Микки Мантл, когда кто-то спросил его, скучает ли он по бейсболу? Он сказал: «Я скучаю по парням».

Виллануэва кивнул, относя ответ к себе.

По проходу к ним приблизился разносчик пива. Виллануэва поднял руку размером с половину подноса:

– Эй, человек, пива. Два!

В последние дни Тай много думал о своем «ребенке». Пожалуй, даже не столько о нем, сколько о его матери, Эллисон, которая сказала ему, что сын был для нее «всем». Она буквально засветилась изнутри, говоря это. Тай чувствовал, что должен ей что-то, хотя и не мог сказать, что именно. Как она живет теперь, без Квинна? Тай поклялся себе, что узнает, хорошо понимая, что все стали бы отговаривать его от такого решения – адвокаты, коллеги и собственный здравый смысл.

Глава 9

В назначенное время Тина вошла в кабинет Хардинга Хутена на верхнем этаже больницы. Хутен и юрисконсульт больницы ждали ее, сидя в креслах перед столом Хутена. Это был нехороший знак. На Хутене был отутюженный и накрахмаленный белый халат и бабочка в полоску. Юрисконсульт был в повседневном, но дорогом костюме. Мужчины не улыбнулись, когда она вошла в кабинет. В последний раз Тина была здесь, когда Хутен брал ее на работу на должность штатного хирурга. Тогда улыбка не сходила с его лица.

– Садитесь, Тина. – Хутен жестом указал на кушетку. Тина села. Хутен поправил бабочку и заговорил: – Я хочу поговорить о докторе Робидо. Только что я беседовал с Тоддом об иске, предъявленном больнице из-за ее плохой работы. Конечно, мы застрахованы, но такие большие выплаты всегда не в интересах больницы. Мне пришлось позвонить генеральному директору, и, как вы можете себе представить, разговор был не из приятных.

– Доктор Хутен, – начала Тина, – по моему мнению, доктор Робидо была готова к такой операции.

– Тина, у нас постоянно возникают проблемы, когда резиденты выполняют такие операции.

– Мы делаем это каждый день, доктор Хутен. Помните старую мудрость: «Чтобы научиться – надо видеть и делать»?

– Вы – штатный хирург, и понятно, что ваша квалификация выше.

– Штатный хирург всегда более квалифицирован, чем резидент.

– Но в данном случае…

– Этот случай ничем не отличается от сотен других. Если штатные хирурги будут делать все операции, то как будут учиться резиденты?

Хутен вздохнул. Упрямство Тины его раздражало. Он еще раз вздохнул и снова заговорил – таким тоном разговаривают спасатели с человеком, стоящим на краю крыши и готовым спрыгнуть вниз.

– Тина, и вы, и я знаем, что больные ждут от нашей больницы высших стандартов оказания помощи. В большинстве случаев мы оправдываем их надежды. Это главная заповедь врачей, работающих в Челси. Вы же знаете, что о нас говорят: «Если тебя ранили или если ты попал под машину, то это не беда, если рядом больница Челси». Этот бойкий комментарий содержит в себе зерно истины. В самых тяжелых случаях мы работаем практически без осложнений.

Хутен сделал паузу и еще раз вздохнул, сцепив лежавшие на коленях руки. Тина стиснула зубы, сидя на краешке кушетки, понимая, что сейчас Хутен изъявит свою волю. Наверняка решил принести в жертву Мишель Робидо.

– И вот теперь эта молодая повариха, которая лишилась обоняния…

– Такой побочный эффект может случиться и у самого опытного хирурга, – перебила его Тина. В ее голосе проскользнули визгливые нотки. Хутен видел, что она пытается защититься.

– Черт возьми, Тина, дайте мне договорить.

Юрисконсульт, до сих пор сидевший молча, сложив руки на коленях и что-то набиравший на телефоне, поднял голову и заговорил:

– Мишель Робидо – не очень опытный хирург, не так ли?

Тина покосилась на адвоката, потом снова посмотрела в глаза Хутену.

– Тина, я подхожу к главной проблеме. Тодд советует немедленно разорвать контракт с Мишель Робидо.

Тина вспыхнула до корней волос. Во рту стало кисло от изжоги. Она не могла найти слов для возражения. Мысленно она сосчитала до десяти, чтобы успокоиться.

– Вот как мы защищаем наших резидентов. Это базовая больница, доктор Хутен. Мы учим. Резиденты учатся. Мы не можем бросаться ими, как бракованными щенками. Если вам нужно кого-то наказать, накажите меня, это я назначила Робидо оперирующим хирургом.

– Тина, я знаю, как добросовестно вы работали с этим резидентом, но она едва ли годится для Челси…

– Это неправда, и вы прекрасно это знаете. – Тина не знала, что еще сказать. Она смотрела на Хутена, молча стиснув зубы.

Юрисконсульт поднял голову и взглянул на Хутена:

– С этим случаем больница подставила себя под тяжелый удар.

Тина тем временем представила себе, что ждет Мишель. Она потеряет работу, зарплату, положение в медицинском сообществе. Она утратит свой правовой статус и остатки самоуважения. Наверное, вернется в Луизиану, где ее родня, вне всякого сомнения, скажет ей, что она была полной дурой, вообразив, что ее примут как равную в именитой больнице. Кто знает, что случится после этого? Тине стало нехорошо, когда она представила себе, что ждет эту девушку, которая первой в своей семье окончила колледж.

– Я понимаю, что все мои слова не будут иметь никакого значения, – сказала Тина. Она молча встала и пошла к выходу.

– Тина, вернитесь, – позвал Хутен. Но она не обернулась.

Пак наслаждался всеобщим вниманием даже на разборах утром в понедельник. Его не смущала необходимость объясниться по поводу внезапно возникшего у Рут Хостетлер неудержимого сексуального влечения. Он был сыт по горло своей безвестностью сначала в Корее, а потом в Штатах и теперь радовался каждому случаю оказаться на виду. Очень тяжело находиться внизу и смотреть вверх, сознавая, что ты самый умный из всех присутствующих, а Сун Пак не сомневался в том, что в большинстве случаев именно он оказывался самым умным.

Он оглядел врачей, собравшихся в аудитории. Вот сидят рядом его коллеги, штатные нейрохирурги больницы Тина Риджуэй и Тай Вильсон. Тина Риджуэй, несомненно, умна. У Тая волшебные руки, но он не интеллектуал. Ни один из них не может сравниться с Паком в умении работать с фактами, в знаниях, в исследовательском таланте. Настоящим соперником можно назвать только Хардинга Хутена, но он скоро уйдет на пенсию по возрасту, к тому же в хватке и целеустремленности ему далеко до Пака.

– Мы все знаем историю Финеаса Гейджа, приключившуюся с ним в тысяча восемьсот сорок восьмом году, – начал Пак. – Он работал взрывником в бригаде строителей железной дороги в Вермонте. Во время взрыва из шурфа вылетел тринадцатифунтовый стальной стержень и пробил Финеасу головной мозг. Стержень ударил Гейджа чуть ниже левой скулы, пробил лобную долю и вышел вот здесь.

Он показал место чуть выше бровей над спинкой носа.

– И его вертолетом доставили в Челси? – громко поинтересовался Джордж Виллануэва. По залу прокатился негромкий смех.

– У меня в семь начинается обход. Мы не могли бы переместиться сразу в двадцать первый век? – раздраженно сказал кто-то из задних рядов.

– Похоже, тот парень попал между просаком и наковальней, – добавил еще кто-то. Пак поморщился.

Этим американцам только бы шутить, подумал он. Жизнь – серьезная штука, она подчиняется обязательствам, законам чести и семьи, но американцы думают, что живут в мире своих телевизионных комедий, где каждые пятнадцать секунд за экраном раздается фальшивый смех. Должно быть, у них еще в детстве как-то по-другому заводится центр удовольствий. Когда он, Пак, был ребенком, то, возвращаясь домой из школы, либо делал уроки, либо играл на скрипке, либо помогал родителям в маленьком магазинчике.

Это американское легкомыслие страшно его бесило. Но были у них и другие невыносимые черты. Американцы всегда спешат. Они быстро едят, быстро водят машину, они суматошно перескакивают от одной вещи к другой. Они лихорадочно переключают телевизионные каналы, читают только заголовки или выжимки статей, а потом переходят к другим темам. Но разве не должен человек хорошенько усвоить и понять одну вещь, прежде чем перейти к следующей? Этим утром он хотел предложить коллегам дар, рельефный оттиск идей о природе поражений головного мозга, но коллеги отказались и требуют, чтобы он скорее перешел к делу. Никто не захотел взглянуть на проблему с высоты птичьего полета и разобраться во всей ее необъятной сложности. Врачебная профессия невозможна без знания истории медицины. Пак не на шутку разволновался и в результате, как всегда, заговорил по-английски с еще более сильным акцентом, путаясь в словах и грамматике.

– Мы все знаем, Финеас выжил, но стал другим человеком. Личность его стала злой и угрюмой. Он стал много ругаться. Уменьшилась способность к суждению. Врач предложил ему тысячу долларов за коллекцию камней, которую собрать Гейдж, но он отказался.

– Доктор Пак, – бесстрастным тоном произнес Хутен, – давайте прибережем этот экскурс в историю для другого раза. Вы не возражаете, если мы перейдем к случаю Рут Хостетлер?

Пак вздохнул, сильно расстроившись из-за того, что все его старания пропали даром, и принялся излагать факты о странной женщине в ситцевом платье. Он рассказал коллегам, как на голове женщины с помощью ввернутых в кости черепа винтов был укреплен стереотаксический навигатор, как он сделал разрез длиной четырнадцать миллиметров в нужном месте, как высверлил в этом месте отверстие, обнажив мозг, а затем ввел в разрез тонкий электрод, длину и конфигурацию которого рассчитал накануне. После установки электрода на ткань мозга был подан слабый электрический разряд. В результате стимуляции глубинных отделов мозга тремор был ликвидирован, но возник побочный эффект – у этой глубоко религиозной женщины пробудились плотские вожделения, ранее ей несвойственные.

– Этот побочный эффект, этот сексуальный драйв, был направлен только на мужа или на других тоже – например, на вас? – грубо смеясь, спросил Виллануэва.

– Джордж хочет узнать номер ее телефона, – хохотнул кто-то в задних рядах.

– Джентльмены, – повысил голос Хутен, – здесь не комната смеха. Здесь мы учимся на своих ошибках, чтобы стать хорошими хирургами в хорошей больнице.

– Рут Хостетлер – это современный Финеас Гейдж, – сказал Пак. – Мы многое знаем о мозге, но есть вещи, до сих пор нам неизвестные.

– В следующий раз вы проведете процедуру по-другому? – спросил Хутен.

– Так как этиология побочного эффекта неизвестна, то я отвечу – нет. Я все сделаю так же, – ответил Пак и, немного подумав, добавил: – Перед нами две альтернативы. Отказаться от стимуляции глубинных структур и лечить больных медикаментозно. Или все же проводить стимуляцию, отдавая себе отчет в том, что мы не знаем всех возможных побочных эффектов. Я выбираю второй путь.

– Очень хорошо, доктор Пак, – подытожил Хутен. – Очень поучительная история, – добавил он, обращаясь к аудитории.

Тай повернулся к Тине, когда они вместе с другими врачами выходили из зала:

– Ты не читала результаты забавного исследования о двухстах тридцати семи причинах, по которым люди занимаются сексом?

– Я его пропустила, – смеясь, ответила Тина.

– Были названы очевидные причины – например, «я был пьян» или «для удовольствия», «для продолжения рода», «для того, чтобы быть ближе к Богу». Еще причины: «для улучшения самочувствия», «в отместку». Я бы добавил двести тридцать восьмую причину: «глубинная стимуляция мозга».

– Если публика об этом узнает, то по популярности эта процедура переплюнет операцию по увеличению груди.

– Нисколько не сомневаюсь.

Они вышли из комнаты 311. Тина повернула направо, Тай – налево.

– Ты не со мной?

– Мне надо еще кое-что сделать, – ответил Тай.

Каждый раз, когда врач знакомится с медицинской документацией, он оставляет невидимые электронные отпечатки пальцев. Компьютерные программы в больнице были написаны так, чтобы любопытные доктора пореже интересовались уровнем алкоголя в крови крайнего на поле из команды «Мичиганских росомах», доставленного в Челси после ДТП, или результатами теста на наркотики у звезды рэпа. Администрация относилась к таким шалостям очень серьезно. Врачей, не имевших отношения к лечению какого-то больного, предупреждали, чтобы они не проявляли излишнего любопытства. Одного старшего резидента из ортопедического отделения уволили за то, что он решил выяснить, чем баловалась одна звезда рэпа – марихуаной или кокаином. Как оказалось, и тем и другим.

Тай нашел подходящий компьютер в тихой заводи педиатрического отделения – едва ли начальство проявит серьезное недовольство тем, что он поинтересуется историей болезни Квинна Макдэниела. В конце концов, мальчик был его пациентом. Разве не достоин похвалы такой интерес к больному, погибшему из-за роковой ошибки нейрохирурга? К тому же программистам не придет в голову, что Тая интересовали не рухнувшие показатели насыщения гемоглобина кислородом и не количество пинт перелитой эритроцитарной массы. Он выписал кусок информации объемом едва ли в один бит – домашний адрес и номер телефона Эллисон Макдэниел.

Он не сделал ничего противозаконного, но почему-то лихорадочно оглядывался по сторонам. Так когда-то в детстве он вел себя в универмаге, засовывая в штаны джинсы «Джеймс Уорси». После смерти брата он был так обозлен на мир, что начал воровать в магазинах, воровать нагло, надеясь, что кто-то его остановит. Однажды он взял с полки баскетбольный мяч, надул его лежавшим рядом насосом, написал на мяче свое имя, а потом, стуча мячом по полу, вышел из магазина. Его никто не остановил. Даже в детстве у него была твердая рука и железные нервы.

Выходя из комнаты, он едва не столкнулся с Моникой Тран, которая везла в каталке по коридору пожилую вьетнамку. Моника была операционной сестрой и работала с Таем, когда он оперировал Квинна. Она видела, как из мальчика вместе с кровью вытекала жизнь. Тай посмотрел на Монику, как на привидение.

– Кажется, вы не рады меня видеть, доктор Вильсон? – пошутила Моника.

– Простите, – извинился Тай, – я просто задумался о своем. – Он изобразил на лице приветливую улыбку.

– Я понимаю.

Тай едва узнал девушку в обычной одежде, а не в хирургической форме и тапочках, которые она носила в операционной.

– Да, доктор Вильсон, это моя бабушка.

Вильсон поначалу решил, что Моника везет пациентку, и не обратил на нее внимания, но теперь заметил, что у пожилой вьетнамки такие же изящные высокие скулы, как у Моники. Старушка была маленькая и сухонькая, ее было почти не видно в кресле, в котором едва бы уместился обычный взрослый человек.

– Очень приятно познакомиться, – слегка улыбнулся Тай. Старушка едва заметно кивнула.

– Она почти не говорит по-английски. Я привезла ее, чтобы проконсультировать насчет протезирования тазобедренного сустава. Она не хотела, но согласилась, потому что в последнее время не может спать от боли. Она – человек старой закалки. Считает, что боль – это проявление слабости. Вы не видели футболки с надписью: «Боль – это способ, каким тело выказывает свою слабость»? Это про нее.

– Нет, я не видел таких футболок, – ответил Тай. В Монике Тран произошла какая-то перемена, и дело было не только в том, что, молчаливая в операционной, теперь она трещала как сорока.

– Ой, доктор Вильсон, нам пора. Жду не дождусь услышать, что она скажет, когда ей введут версед. Наверное, начнет рассказывать, как хорошо жилось на родине в старое время. – Она засмеялась.

Тай наклонился и с чувством пожал руку старой женщине.

– Кто будет оперировать? – спросил он.

– Мы хотим обратиться к доктору Дэвиду Мартину. Я слышала, что он очень хорошо делает протезирование, – неуверенно сказала Моника.

– Ну конечно. Знаете, я обычно этого не делаю, но все же советую обратиться к доктору Тому Спинелли. Ему я бы без колебаний доверил собственное бедро.

Моника поблагодарила Тая, махнула рукой на прощание и покатила каталку дальше. Старушка кивнула Таю. В последнее время Моника, после того как решила оставить ребенка, много думала о своей семье. Надо только убедить семью, а главное, отца, в том, что не так уж плохо родить ребенка от американца, настоящего южанина. Который, между прочим, уже делает неплохие успехи во вьетнамском. Это произведет впечатление на родителей.

Моника не говорила об этом Таю, но она на самом деле была названа в честь бабушки. Бабушку звали Бинь, что означает по-вьетнамски «мир», но сестры католической школы Сен-Поль в Сайгоне дали ей французское имя Моника. В начальной и средней школе к Тран Бинь обращались как к Монике, и она привыкла к этому второму «я» и полюбила его. Оно напоминало о беззаботном счастливом детстве, которое оборвалось, когда в жизнь, словно плесень, просочилась война.

Бабушка Моники покинула Вьетнам в тридцать пять лет, беременная четвертым ребенком – тетей Моники Ань. После этого бегства семья начала бедствовать. Пришлось забыть о беззаботной счастливой жизни на тенистой улице близ военно-воздушной базы Тан Сон Нят. Отец бабушки был довольно крупным бизнесменом со связями, а муж – Тран Ван Вуонг – работал в его фирме.

Бинь практически никогда не рассказывала о своей прежней жизни. К тому моменту, когда католическая община начала помогать семье, она провела шесть ужасных месяцев в палаточном лагере в Таиланде. Через несколько дней после приезда в Соединенные Штаты Бинь пошла работать на тарный завод, чтобы помочь семье свести концы с концами. За детьми присматривали старая вьетнамка, жившая по соседству, и будущая мать Моники, которой было тогда двенадцать лет.

Через некоторое время мать вышла замуж за такого же беженца. Жизнь их была замкнута внутри вьетнамской общины. Моника вздохнула и завезла бабушку в предоперационную. Она скажет ей о ребенке, когда поставят капельницу. Бабушка – единственный человек, который сразу ее поймет.

Глава 10

Сидни Саксена проснулась среди ночи как от толчка. Дождь частыми каплями барабанил по окнам, но не шум дождя разбудил Сидни в четыре часа утра. Разбудила ее Джоанна Уитмен, крупная пятидесятидвухлетняя афроамериканка, работавшая в Энн-Арборе. Эта женщина, собственно, не была больной Сидни. Доктор Саксена услышала о ней на большом обходе, и с тех пор этот случай не давал ей покоя. Она никак не могла понять, что происходит с этой больной.

Сидни никогда не любила тайн. Она предпочитала знать. Жажда знания была у нее почти патологическая, а эта больная была похожа на шифр, и разгадать его не смог пока ни один врач в Челси. И она хотела стать тем врачом, которому удастся разгадать тайну. При этом Сидни ничего не знала о Джоанне Уитмен. Не знала, только ли Джоанна мать или уже и бабушка. Не знала даже, как она выглядит. Для нее это был всего лишь медицинский случай, клиническая головоломка.

В первый раз Джоанна Уитмен поступила в больницу три месяца назад с насморком, головной болью и упорным кашлем. За несколько дней до этого она прилетела из Арубы, куда ездила с мужем, и решила, что в самолете подцепила вирус от какого-то больного соседа. Младший резидент, осмотревший ее в приемном отделении, действительно заподозрил вирусную инфекцию и сказал больной, что она скорее всего пройдет сама. Но болезнь не прошла, и Уитмен снова приехала в больницу через две недели. На этот раз к прежним симптомам присоединилась лихорадка. Температура повышалась по ночам. При подъеме по лестнице женщина чувствовала стеснение в груди, кашель продолжался с прежней силой. В этот раз ее осматривал другой резидент, назначивший амоксициллин и бактрим, а на ночь – для подавления кашля – кодеин. Он тщательно проинструктировал больную, сказал о важности принимать антибиотики весь назначенный срок, прибавив, что инфекция может обостриться, если этого не сделать. «Да, да, я понимаю, появятся бактерии, резистентные к антибиотикам», – сказала Джоанна в промежутке между приступами кашля. Доктору не о чем было беспокоиться. Джоанна не производила впечатления недисциплинированной пациентки, так же как и не была похожа на ипохондрика. В ней вообще было что-то царственное. Резидент, назначивший антибиотики, велел ей обратиться к нему, если лечение не поможет.

Именно так и получилось. Через месяц Уитмен вернулась в Челси в третий раз, и на этот раз ей поставили диагноз «бронхит». Больная стала обрастать медицинской документацией. Диагнозы менялись – кашель оставался.

На четвертый раз женщину наконец отправили на рентген, но на снимке не нашли никаких отклонений от нормы. Однако с больной творилось что-то необычное. Содержание кислорода в крови упало до 84 процентов; Джоанна начала жаловаться на боль в груди при дыхании. Осматривавший ее на этот раз старший резидент решил, что у нее бронхит с астматическим компонентом. Выписали другие лекарства и ингалятор. Диагнозы продолжали множиться, но легче от этого не становилось. Становилось только хуже.

Джоанна Уитмен отсутствовала две недели. В больницу она поступила два дня назад. В пятый раз за три месяца. Теперь эта крупная женщина жаловалась на одышку. «Скорая помощь» привезла ее в приемное отделение среди ночи. Муж, темнокожий мужчина в рубашке с галстуком, сидел возле жены, держа ее за руку. В глазах его застыла немая тревога. И тревога эта была вполне обоснованной. Все медики – новоиспеченные резиденты, старшие резиденты и штатные врачи только пожимали плечами и высказывали научные догадки, назначали исследования и пробы, чтобы исключить эти свои предположения. История болезни стремительно распухала – достоверный признак того, что диагноз оставался неясным. Лицо больной стало землистым, вид несчастным и заброшенным. После очередного обхода один резидент, отойдя от больной на приличное расстояние, сказал, что в графе «Диагноз» надо написать «БЗЧ» – бог знает что.