Принцесса Анита и ее возлюбленный

— Нисколько. Это подарок. Когда разберешься с ним, будет повод для встречи.

Абрек тяжело сопел в трубку.

— Где он, скажи? В Америке, в Аргентине?

— Гораздо ближе, гораздо. Пиши или так запомнишь? Ялта, улица Речная, фирма «Лунная радуга»…

— Не может быть, — вырвалось у горца из глубины души. — По всему миру искал, крысенок рядом прятался. Так получается?

— Сплошь и рядом, — подтвердил Станислав Ильич авторитетно. — Ждешь врага из-за моря, а он давно у тебя в чулане.

— Извини, Желудь, — заспешил Мусавай. — Давай после созвонимся.

— Только одна просьба, бек-оглы.

— Что хочешь проси, все исполню.

— Рядом с твоим обидчиком может девушка оказаться. Ее зовут Анита. Ее не трогай, пожалуйста.

— Тебе привезти?

— Не надо везти, просто не трогай.

— Все понял, еще раз спасибо, Желудь. Жди. Если верно сказал, не соврал, скоро пировать будем. Печенку гяура на закуску подам.

Положив трубку, Станислав Ильич сокрушенно покачал головой: с кем иногда приходится сотрудничать — дикари, неандертальцы. Но что поделаешь, бизнес в белых перчатках — это сказка для недоумков. Особенно здесь, в дремучей России.

Наклонился над селектором, окликнул секретаршу:

— Зинуля, голубушка, кофейку покрепче…

Мусавай эту ночь провел в загородной квартире, в доме на Калужском шоссе, одном из тех, что успел понастроить дядя Витя для своих холуев. Но не все досталось холуям, с десяток квартир ушло на откат деловым людям, помогавшим дяде Вите выжить в трудный переходный период от одного президента к другому. Возможно, сам дядя Витя, витая в заоблачных высях вблизи трона, и не подозревал о существовании таких помощников, но это не меняло дела. Общую картину он прекрасно представлял. Теперь ни один мало-мальски заметный финансовый проект не осуществлялся без прямого или косвенного участия так называемых «теневых структур».

Через два часа после разговора с Желудем на Калужское шоссе прибыл Бенуил Елизаров, доверенное лицо Мусавая при проведении особо щепетильных операций. Когда он вошел в гостиную, две хорошенькие беленькие девчушки, делавшие Мусаваю педикюр, кинулись врассыпную и забились по углам. Бенуил Елизаров не обратил на них внимания, уставился на хозяина тупым, бычьим взглядом.

— Чего за спешка, хан? — пробубнил угрюмо. — Токо похавать сел, пузырек распечатал, и на тебе: беги сломя голову, Беня. А ведь я не мальчик, хан. На побегушки не нанимался.

Пожалуй, никому из окружения Мусавая не дозволялось говорить с ним в таком тоне, да никто бы и не посмел. Беня был единственным исключением. Но тут уж ничего не поделаешь, Беня хорош такой, какой есть. Двухметровое волосатое чудище с оловянными глазами и клешнями до колен. Оживший глиняный Голем. Само его пребывание среди людей свидетельствовало, возможно, о каких-то досадных просчетах в божием промысле, но Мусавай гордился, что в его питомнике водится такой зверюга. Ни у кого нет, а у него есть. Прошлое Бенуила Елизарова было темно, как полярная ночь, но до того, как поступить на службу к Мусаваю, он работал в бродячем цирке-шапито с оригинальным номером пожирателя крыс, имевшим шумный успех. Мусавай купил ему квартиру в Москве, прописал, платил солидное жалованье и, в общем, ни в чем не отказывал, но к услугам полудикого, хитроумного существа прибегал редко, лишь в тех случаях, когда требовался нулевой вариант с абсолютной гарантией. За три года Бенуил Елизаров выполнил около двадцати деликатных поручений и ни разу не дал осечки. Мусавай доверял ему почти как самому себе.

Усадив в кресло и собственноручно нацедив в плошку коньяка, Мусавай любовно погладил его черные космы, ощутив, как всегда, электрический разряд, пробивший ладонь.

— Извини, Бенек, потревожил, но дело действительно не терпит отлагательств… Кстати, не желаешь разговеться? — скривясь в зловещей усмешке, ткнул пальцем на девушку в углу, от ужаса вжавшуюся в стену.

— Пошли на хрен. — Беня презрительно сплюнул на ковер. — Говори, зачем звал?

Мусавай объяснил: Ялта, адрес, имя Никита Соловей. Срок исполнения — двое суток.

— Возьмешь двух джигитов на выбор. Советую Ислана с Гариком. В Ялте, если понадобится, поможет Леня Кудеяр, он там в козырных. Чего надо — людей, связь — все даст. Будь осторожен, эта сволочь кусается.

— Кто кусается? — не понял Беня, пожевав на закуску после коньяка волосатую ладонь. — Кудеяр?

— Нет, вот этот, за кем едешь… Скальп с него снимешь вместе с ушами, все как положено. Помни, он верткий, как ящерица, не дай бог упустить.

— Угрожаешь, хан? — В оловянных глазищах проклюнулся живой интерес.

— Прошу, — поправился Мусавай. — Покорно прошу не сплоховать. Пять тыщ получишь.

— Когда я сплоховал? — удивился Беня и протянул плошку за добавкой. — Кто же он такой особенный за такие деньжища? Двухголовый, что ли?

— На месте разберешься. — Мусавай налил плошку опять до краев. — Если двухголовый, оторвешь обе.

— Гы! — сказал Беня.

— И еще, Бенюшка. Кто там с ним будет, тех не трогай. Никого не трогай, кроме головастого.

— Как это? — озадачился Бенуил. — Что за нежности? Не-е, я так не умею. Не надо пять тыщ, лучше домой пойду.

— Хорошо, хорошо. — Мусавай заторопился успокоить обиженного маньяка. — Делай как умеешь. Только девочку пощади. Ее зовут Анита. За нее выкуп возьмем.

— А потыкать ее можно?

— Ладно, потыкай, но не до смерти.

— Гы, гы! — отозвался Беня.

7

Вечером Анита улетала в Москву, оттуда — домой. В последний день купались в море, загорали, потом Никита привел ее в граверную мастерскую «Лунная радуга». Там застали большую компанию — Жека со своей женушкой, дядя Савел, гранильщик и «все что хотите», Надюшка, студентка из Киева, которая месяц назад прибилась к мастерской, заглянула на огонек, да так и осталась, ночевала здесь же на раскладушке на правах ночного сторожа. На самом деле, похоже, обхаживала Валенка, но пока тщетно. У Мики была вредная повадка: он всегда подружку сам выбирал, а если кто-то начинал к нему клеиться, нередко нарывался на грубость. Студентка Надюшка уже не раз нарывалась, но терпела.

Все смотрели, как Мика у шлифовального станка доводил до ума малахитовую пластину. Моторчик гудел с чахоточными придыханиями, резец в пальцах Мики, соприкасаясь с поверхностью камня, издавал щемящие звуки плачущего дельфина, во все стороны брызгала пенистая эмульсия. Потные лохмы Мики падали ему на глаза, он отбрасывал их нервным движением кисти, при этом с его губ срывались ужасные проклятия. Никто не знал, чего он добивается, может, он и сам не знал, но зрелище было завораживающее. Анита сразу это почувствовала, ухватилась за локоть Никиты и замерла с полуоткрытым ртом. Наконец Мика в последний раз длинно выругался и выключил станок. Освободил пластину из железных тисков, протер тряпочными концами досуха, потом слегка отлакировал бархаткой. С беспомощной улыбкой обернулся к друзьям. Ждал оценки.

— Не получилось, да? Вот же невезуха, а я старался.

Пластина переходила из рук в руки и попала к Аните. У нее перехватило дыхание, это было грандиозно. На сером грубом фоне растеклось прозрачное, чистейших зеленоватых тонов озерцо и в его глубине, чуть прищуря глаза, плавала, томилась, трясла длинными бледными волосами волоокая русалка. Она была почти такая же живая, как и те, кто смотрел на нее. Студента Надюшка кинулась к Мике обниматься, но он устало уклонился.

— Чего ты, Надь? Опять накурилась? Веди себя прилично.

Дядя Савел глубокомысленно изрек:

— Да, братцы, кому дано, у того не отымешь.

— Тебе нравится? — спросил Мика у принцессы.

— Не то слово! — с пылом воскликнула Анита. — Вы волшебник, Миша.

— Да ладно, чего там… Бери, дарю на память.

— Мне?

— Ну а кому же. Будешь про нас, грешных, вспоминать в своей прекрасной Европе.

Анита встала на цыпочки и поцеловала его в щеку:

— Спасибо. Большое спасибо…

Никита с удивлением заметил, что побратим раскраснелся и прячет глаза. Этого еще не хватало. Но все же Мика принял принцессу и больше не дичился. Коломеец — иной коленкор. За эти дни они не успели толком поговорить, но по взглядам исподлобья, которые Жека бросал на принцессу, по иронической складке у рта Никита догадывался, что посоветует осторожный и многоопытный друг. Но посоветует лишь в том случае, если Никита попросит. В отношениях с друзьями Жека деликатен, как психиатр, лишнего не скажет, даже если помирать будет.

Галя позвала всех пить чай в соседнюю комнату-кухню, где стоял большой деревянный стол и деревянные широкие скамьи, а у стены — газовая плита. Частенько за этим столом они проводили долгие и, может быть, лучшие в жизни часы. И Галя всегда была для них для всех доброй, заботливой хозяйкой. Приносила из дома пироги или еще что-нибудь вкусное, стряпала и здесь в мастерской. Сегодня у нее появилась соперница, Галя это понимала и пару раз насмешливо подмигнула Никите. Он не уловил смысла ее подмигиваний: то ли одобряла неожиданную невесту, то ли посмеивалась. Дамочек в мастерскую часто приводил Мика, но всегда разных — и это было несерьезно. Обжившаяся в мастерской студентка Надюшка пыталась проявить материнскую заботу о здешних мужчинах, чтобы угодить Мике, но у нее выходило неловко, чересчур навязчиво.

На столе внушительно расположились два фаянсовых блюда, на одном пирог с капустой, на другом — гора творожных пышек, еще горячих, лоснящихся от масла. Чай в большом цветастом фарфоровом чайнике всегда заваривал сам Жека, знающий какие-то тибетские секреты здорового образа жизни. Когда уселись, Галя установила посередине стола трехлитровую оплетенную бутыль с красным вином. Поступок более чем странный. Она сам это почувствовала, заметила смущенно:

— Ну, как же, положено, когда провожают.

— А кого провожают? — осведомился дядя Савел.

— Никиты невесту, — ответил Мика. — Вот она сидит.

Никита разлил по чашкам вино, несколько алых капель уронил на клеенку. Жека заваривал чай, переливая из одной посудины в другую. Студентка Надюшка нацелилась на пирог, но Мика отобрал у нее нож со словами:

— Не девичье это дело.

— Завидую вам, молодым, — грустно заметил дядя Савел, нетерпеливо следя за тягучей багряной струей. — Можете ездить куда хотите. Нам-то не довелось попутешествовать. А жаль. Путешествие глаза открывает на мир, это мать всех познаний. Господа коммунисты народец в узде держали, в чем и была их роковая ошибка. Дьявол их на этом подловил. Русскому человеку для разгона души своего простора мало, ему всегда край света подавай.

— Ничего не изменилось, — поддержал умный разговор Коломеец. — Русский человек и теперь в норе сидит, вдобавок полуголодный и нищий.

— Тоже верно, — согласился Савел. — Когда ворота распахнулись, в них первыми ворье кинулось, но это временно. Скоро они угомонятся. Придет черед честному работящему человеку поглядеть одним глазком на красивую жизнь. Как писал Антон Павлович Чехов, мы еще увидим небо в алмазах.

— С какой стати ворье угомонится? — поинтересовался Мика. — Да они только во вкус вошли. Дележку еще не закончили.

Дядя Савел, известный в округе философ, поглядел на него с хитрецой:

— Исторический процесс, Микеша, не зависит от человеческой воли. Такого не бывало, чтобы бандюки в христианском мире укреплялись надолго. Ихнее время — от заката до рассвета. Солнышко взойдет, глянь — и где они, бесенята-то?

Аните было хорошо и немного тревожно сидеть за этим дружеским столом. За короткий срок в ней произошли большие перемены, она потеряла себя прежнюю, а новую еще не обрела. Каждая малость — незнакомый звук, случайное слово, шорох в кустах, тучка на небе, — все-все ее пугало, словно только вчера родилась и еще не имела никакого представления о том, что ждет впереди и откуда подстерегает главная опасность. Много часов они не расставались с Никитой, ходили, взявшись за руки, ели вместе, смеялись одним и тем же шуткам и ждали одного и того же: вот-вот, с минуты на минуту прогудит зловещий гонг, объявив, что пора расставаться.

Встретилась глазами с Галей и прочитала в прищуренном взгляде молодой женщины сочувственное понимание. Галя подняла чашку с вином:

— Вот за что предлагаю выпить, мальчики и девочки. Чтобы все, кто уедет, опять вернулись в Ялту. За тебя, Анечка. Мы еще по-настоящему не познакомились, но это ничего. Успеем еще, да? Возвращайся скорее. Мы все будем тебя ждать. Правда, Жекушка?

Застигнутый врасплох, Коломеец внимательно посмотрел на жену, перевел глаза на Никиту, странно притихшего, через силу улыбнулся Аните:

— Возвращайся, принцесса. Галка права. Будем тебя ждать.

…В аэропорт отправились на двух машинах: Никита в своем пикапе вез Аниту и Софью Борисовну, за ними в «жигуленке» ехали Гоша и Леха. На пустой ночной автостраде держали приличную скорость. Времени впритык, затянулись сборы в отеле. И все из-за Софьи Борисовны, которая никак не могла решить простую дилемму: ехать в одной машине с Никитой она не хотела, но оставить принцессу, которую не видела в глаза больше суток, тоже не могла. Пока дулась, пока Анита ее утешала, начали опаздывать.

Никита правил одной рукой, вторая покоилась у Аниты на коленке. На заднем сиденье Софья Борисовна нещадно дымила и изредка громко вздыхала, как при больном сердце. Страдала. На вопрос Никиты, не мешает ли ей музыка, не ответила. За всю дорогу (около полутора часов) произнесла лишь одну фразу, зато с таким проникновенным чувством, как если бы свидетельствовала на страшном суде:

— О господи, какая все-таки безответственность!

Анита промолчала, крепче стиснула мужскую ладонь, а Никита ответил уже в виду огней аэропорта:

— Никакой безответственности, Софья Борисовна. Это любовь. Она все сметает на своем пути.

Анита некстати хихикнула, и Никита укоризненно покачал головой. В аэропорту без затруднений прошли контроль и таможню, и у молодых людей осталось несколько минут, чтобы попрощаться. Они отошли в сторонку и присели на холодную батарею. Никита старался держаться бодро.

— Значит, так, — заговорил по-деловому. — Приедешь домой, поговоришь с батяней, разберешься в обстановке — и сразу звони. За это время я подготовлю документы.

— Никита, послушай меня.

— Да, маленькая?

— Давай не будем спешить. Вдруг нам все померещилось. Так бывает, я знаю. Мне нужно время, чтобы во всем разобраться. Пожалуйста, дай мне такую возможность.

— Разве я тороплю? — удивился Никита. — Два-три дня вполне хватит, чтобы шугануть олигарха. А больше-то в чем разбираться?

— В чувствах, Никита. Слишком быстро все произошло, это меня пугает. Ты уверен, что мы не ошибаемся?

— На сто процентов. Но твои страхи я понимаю. Со мной такое бывало. Однажды, еще мальчишкой, нашел в кустах бумажник. Плотный такой, черный, как сейчас вижу. Открыл, а там — мамочка родная! — деньжищ куча. И наши, и доллары, и еще какие-то. У меня аж голова кругом, так и стоял посреди дороги. Засомневался, как и ты: может ли такое богатство из кустов подвалить? Не чудесный ли это сон? Так и просомневался, пока какой-то детина не вырвал бумажник, а мне еще дал пинка… Поверишь ли, даже пересчитать не успел.

Анита скривила губы:

— Как ты можешь сейчас шутить? Да еще так пошло.

— Вовсе не шучу. Вон сколько лет прошло, а на сердце рана. Никогда не надо слишком долго сомневаться. Ни в чем. Поживешь с мое, сама поймешь.

— Боже мой! — Анита прижалась к нему. — Самоуверенный, глупый мальчишка. Ты же пропадешь без меня.

— Конечно, пропаду, — радостно согласился Никита. — Так что — три дня и не больше.

Неподалеку возле чемоданов маячили телохранители Гоша и Леша, на них деликатно не глядели. Софья Борисовна, как судно с низкой посадкой, подгребла к ним как-то боком. Тоже не глядя, прогудела басом:

— Остаешься, девочка? Или полетим? Посадка заканчивается.

— Ой! — сказала Анита, вскочила на ноги, но у них руки никак не расцеплялись. Не расплетались, будто заклинило. Пришлось обоим несколько раз подергать.

Он не смотрел ей вслед, как она скользит через зал под крылышком нахохленной черной курицы. Зачем? Он вовсе не сентиментальный хлюпик, каким бывает Валенок. Через несколько дней они уже навсегда будут вместе. Он в этом не сомневался ничуть. По-солдатски развернулся и быстрым шагом покинул здание. Чернильная, пронизанная электрическими иглами теплая майская ночь качнула его на ступеньках. У него было смутное ощущение, будто с этой минуты он заново начал жить после смерти.

xxx8xxx

Леня Кудеяр, ялтинский авторитет, встретил Беню на вокзале и отвез в гостиницу «Европа», где были заказаны два номера — люкс для Бени и второй попроще для его помощников Аслана и Гарика. По городу прокатились с понтом, в сопровождении двух джипов с охраной и пяти всадников на «харлеях». Леня явно хотел произвести впечатление на высокого гостя, но Беня и глазом не повел. С тех пор как начал работать на Мусавая, уже столько нагляделся паханков, больших и маленьких, в белых воротничках и в кирзовых сапогах, заносчивых и мнительных, свирепых и дружелюбных, но никого из них и в грош не ставил. Все они сбиты на одну колодку, жидкие на расправу, и за душой у них пусто, как в телевизоре. Беня испытывал к ним брезгливость, как к сосущей мелюзге, к примеру — клопам и вошикам. Впрочем, за всю жизнь Бене еще не попался человек, который вызвал бы у него симпатию.

В машине не разговаривали, Беня только попросил, чтобы приглядели за его помощниками, Асланом и Гариком.

— А что с ними? — насторожился Кудеяр. — Меченые, что ли?