Принцесса Анита и ее возлюбленный

Со временем творилось что-то неладное. Анита опять взглянула на часы и даже поднесла к уху: все правильно, второй час.

— Пожалуйста, Никита, ты как хочешь, а я пошла. После этого просидела еще с полчаса, потом непонятно как обнаружила себя в машине рядом с Никитой напротив гостиницы, плывущей в ночи, как корабль по морю. Сидели они почему-то на заднем сиденье и так яростно целовались, что, казалось, обрели единую плоть, а ей больше не стоило беспокоиться о том, что так долго сберегала. С тихим стоном вырвалась из его объятий, откинулась на спинку сиденья. Никита пробурчал недовольно:

— Ладно, иди спи. Часа через три за тобой заеду.

— Через три часа?

— Ну да. На рыбалку поедем.

— На рыбалку?

— А ты как думала? Тебе же надо увидеть Ялту на рассвете. Или нет?

— Наверное, надо.

— То-то и оно, — самодовольно заметил Никита.

5

Солнце над Ялтой не надвигается с неба, а поднимается из-под земли, словно из преисподней, но едва коснется черно-синей поверхности воды, соскоблив с нее голубоватый глянец, как тут же, дробя воздух на красные кирпичики, перескакивает за горизонт. Если плывешь по морю, может показаться, что город вспыхнул в разных местах белыми кострами. Анита сказала «Ой!», зачерпнула в ладошки воды за бортом и плеснула в лицо. Никита, сосредоточенно поддергивающий «самодур» за кормой, обернулся на ее вскрик, сразу все понял и улыбнулся.

— Видишь, а не хотела ехать. Теперь, пожалуйста, сиди, где сидишь, а я подловлю рыбки на уху.

— Что-то не очень она у тебя ловится, — заметила Анита.

Их лодка с заглушенным мотором мягко покачивалась на перине утреннего прибоя в полукилометре от берега, в виду Чертовой бухты. Кроме «самодура», Никита закинул две удочки, одну с живцом, другую с хитрой наживкой, которую он называл «белила», и ловко управлялся со снастями, успевая приободрить принцессу. Анита сидела на веслах и время от времени по его знаку отгребала подальше от скал, к которым их то и дело подтягивало.

Спать ей вовсе не хотелось, хотя прикорнула в гостинице хорошо если часа полтора. Замешкалась в ванной, и не удалось незаметно прошмыгнуть в постельку. Софья Борисовна перехватила ее в гостиной. С распущенными волосами, иссиня-бледная, с чернильными подглазьями, в неряшливо застегнутом халате и с пузырьком сердечных капель в руке, наставница являла собой живое воплощение скорби. Подняв на поникшую Аниту туманный взгляд, она лишь грустно поинтересовалась:

— Нагулялась, Анна Иоанновна?

В таком жалком виде Анита ее никогда не видела и немного испугалась.

— Что с вами, дорогая Софи? На вас лица нет. Случилось что?

Софья Борисовна задохнулась от возмущения, приняв ее слова за издевку. Анита поспешила добавить:

— Поверьте, Софи, больше это не повторится. Ложь во имя милосердия. Прекрасно знала, не пройдет и трех часов, как опять побежит к Никите.

— Присядь, пожалуйста, девочка, нам надо поговорить.

— Может быть, перенесем на завтра? — слабо возразила Анита. — Я очень устала.

— Возможно, до завтра я уже не доживу, ты должна меня выслушать сейчас.

— Хорошо, слушаю. — Анита покорно опустилась в кресло, запахнулась в халат и изобразила глубочайшее внимание, но удержалась в этой позе недолго. Через минуту начала клевать носом и горестные излияния наставницы слышала невнятно, будто через ватное одеяло. Но кое-что все же доходило до ее сознания, хотя, возможно, в искаженном виде. Оказывается, на заре туманной юности София Борисовны мало чем отличалась от нынешней Аниты и тоже ни в чем не знала удержу. Разумеется, она не бегала за мужчинами, подняв хвост, но иной раз не могла устоять перед любовным искушением, чем много себе напортила в жизни. Был случай, когда еще училась в колледже при монастыре святого Себастьяна, ее сманил из дома ослепительный молодой итальянец Луиджи Мазарини, который выдавал себя за архитектора, но впоследствии оказался карточным шулером. Она не устояла перед благородными манерами и любовным пылом, отдалась ему в первый же вечер в номере захудалого отеля, где по стенам, как полоумные, носились жирные светло-коричневые тараканы, а потом они за год объездили всю Европу, пожили, как говорится, всласть, и молоденькой Софи казалось, что она счастлива. Хотя уже не строила иллюзий относительно своего избранника. Он и ее пытался приохотить к своему прибыльному ремеслу, но она не поддалась, спас Господь. И все равно пикантное, растянувшееся на год приключение закончилось печально. В Будапеште, в маленьком игорном притоне ее возлюбленного архитектора поймали за руку и так усердно поколотили, что вместе с поломанными костями отбили ему что-то в мозгах. Два раза Софи навещала его в больнице, второй раз уже в психушке, но Луиджи ее даже не узнал. Принял за свою супругу Стефанию и битый час уговаривал сделать аборт. Любезный врач, разбавляя венгерско-английскую речь латынью, объяснил, что положение ее друга не то чтобы безнадежно, но не поддается прогнозированию. Выпадение из реальности, случившееся с ним от чрезмерных побоев и морального унижения, может длиться месяц или год, а может и всю жизнь. Впрочем, это было не так уж и важно. Беда ведь никогда не ходит одна. Пока ее милый изображал в психушке идиота, в управление внутренних дел на него поступил запрос из Германии и Голландии, где он оставил о себе слишком недобрую память, и, если рассудок к нему, паче чаяния, вернется, обе страны будут претендовать на то, чтобы упрятать мошенника за решетку.

Прозревшая, с тяжелым сердцем Софья Борисовна вернулась к родителям (они жили тогда в Одессе, в империи зла, которая называлась СССР) и там узнала, что любимый папочка, не выдержав переживаний, связанных с постыдным побегом любимой дочери, свалился с инсультом, лишившим его возможности выпороть беглянку собственноручно. Впоследствии всеми уважаемый в городе зубной врач Борис Захарович Штеккер кое-как научился передвигаться по квартире, но речь к нему так и не вернулась, и лишь когда он видел дочь, из его глотки, как из пушки, вырывались громкие матерные проклятия.

— Понимаешь, девочка, к чему я все это рассказываю?

— А-а? — вскинулась в кресле принцесса, перебарывая сонливость. — Конечно, понимаю. Вы рассказываете мне в назидание. Спасибо, милая Софи.

— Что ты, собственно, знаешь о человеке, с которым провела ночь?

— Не волнуйтесь, Софи, он не архитектор и не карточный шулер.

— Не сомневаюсь. Скорее всего, он примитивный русский мафиози. Достаточно взглянуть на его смазливую рожу… А ты подумала, что будет, если о твоих похождениях станет известно Станиславу Ильичу? Простит ли он тебя? Станислав Ильич великодушный, благородный человек. Но всему есть предел.

Анита сделала усилие и выпрямилась в кресле.

— Я не нуждаюсь в его прощении. Мы расторгнем помолвку, я сама ему об этом сегодня скажу.

Софья Борисовна всплеснула пухлыми ручонками и некоторое время только беззвучно раскрывала рот. Когда же наконец снова заговорила, речь ее напоминала плач Ярославны.

— Анечка, девочка моя, да лучше бы я этого не слышала, лучше бы я оглохла! Ты хоть понимаешь, о чем говоришь? Станислав Ильич! Он, он… От этого человека зависит не только твое будущее. При нынешних затруднениях твоего отца… Анита, ты мне не веришь? Разве я не была тебе вместо матери?

— Вместо матери — нет. Но я люблю вас, милая Софи. И не хочу огорчать. Но дело-то пустое, житейское. Совершенно не из-за чего переживать. Девушки часто ошибаются в выборе спутника жизни. Слава богу, мы со Станиславом Ильичом не зашли слишком далеко.

— Подумать только, и все это из-за какого-то молодого недотепы!

— Зачем вы так говорите? Вы же его не знаете!

— Ты, выходит, успела узнать?

Анита смутилась, но не сильно.

— Никита здесь ни при чем. Это просто совпадение.

— Ах, совпадение? Хорошенькое совпадение. Прямо в десятку. Анечка, их ведь даже сравнивать смешно. Кто такой Станислав Ильич и кто такой этот, этот… Ну, ладно, можешь объяснить разумно, чем он тебя прельстил? Или это чистая физиология?

— Софи!

— Что — Софи? Нет, я все могу понять… Я только что рассказывала, я тоже не святая и никогда не корчила из себя праведницу, но у меня нет графского титула. Вспомните о своих предках, Анна Иоанновна… И уж коли так приспичило подурачиться, неужели нельзя сделать это как-то по-другому? Тихо, не привлекая к себе внимания. Как все делают. Тайный грех спишется, ничего, но зачем публичное представление? В конце концов, это просто глупо.

Анита не отвечала, спала, свесив голову на грудь. Софья Борисовна сжалилась над ней, помогла добраться до постели, заботливо подоткнула одеяло. Полюбовалась спящей принцессой, привычно поражаясь какому-то светлому покою, исходившему от ее лица. Гордая, взбалмошная девчонка имела над ней огромную власть, какую не имел никогда ни один мужчина, но, к счастью, не подозревала об этом. Софья Борисовна не сомневалась, что девочка проспит мертвым сном до обеда, но ошиблась.

Не прошло и двух часов, как Анита, ни разу до того не пошевелившись, распахнула глаза, чувствуя необыкновенный прилив сил. Чей-то голос позвал ее: «Пора, дорогая, пора!» — и она заулыбалась, глядя на бледно-розовый ночник, понимая, кто ее зовет. Соскользнула с высокой кровати, босиком прошлепала к окну: так и есть, белый пикап Никиты, освещенный гостиничным прожектором, стоял на том же месте, где он ее высадил. Неужто он вообще не уезжал? Анита поспешно оделась — полотняные джинсы, рубашка с длинными рукавами, желтая куртка-ветровка, — прокралась через гостиницу, не преминув заглянуть в спаленку наставницы; в лунном свете поблескивали на тумбочке многочисленные пузырьки, бедная женщина горой ворочалась на кровати и во сне продолжала бормотать горестные наставления. Анита ощутила укол раскаяния, но слишком бурное ее подхватило течение, чтобы она могла ему сопротивляться. Вторые сутки она не принадлежала самой себе…

— Есть, — завопил Никита. — Есть! — И Анита, задремавшая на веслах, чуть не свалилась в воду от резкого толчка лодки. Спина Никиты взбугрилась, он быстро перехватил леску, мгновенно повернулся к ней сияющим, возбужденным лицом и сказал:

— Поймал, Анька, поймал… Крокодил клюнул. Держи лодку.

Она с изумлением отметила, как просветлело море, а побережье, напротив, потемнело, и белые палисадники Ялты покрылись свинцовым налетом. Сколько вокруг волшебства, подумала умиленно, сколько рядом чудесных миров. Словно впервые она слушала музыку пробуждения природы, и слезы навернулись на глаза.

Возле лодки вспенились сверкающие бурунчики, и из них, как из кипящего котла, Никита выдернул и поймал на лету здоровенную рыбину, вспыхнувшую на солнце платиновым слитком. Рыбина шлепнулась на дно, на деревянную перегородку, забилась в мучительной дрожи, стремясь выплюнуть зацепившуюся за губу блесну. Анита задрала ноги, завизжала и опрокинулась на спину, больно шмякнувшись спиной и затылком. Может быть, на секунду потеряла сознание, потому что в следующее мгновение увидела над собой испуганное лицо Никиты. Его крепкие руки подняли ее и усадили.

— Ну? — спросил с непонятным ей раздражением. — Ты акробатка, что ли?

— Нет, не акробатка. Давай ее отпустим.

— Кого?

— Твою рыбу… Так жалко ее. Она такая красивая.

Никита устроился на сиденье, его ступни поддерживали ее поясницу, опираться на них было удобно, как на спинку кресла.

— Пожалуйста, не строй из себя юродивую, а то получишь по башке. — Его глаза смеялись, в них гуляли оранжевые искры, и ей показалось, что это сон — лодка, море, боль в затылке и человек, грозящий дать по башке.

— Знаешь, Никитушка, — произнесла задумчиво, — со мной еще никто так не разговаривал.

— Ага, я эту кефалину ловил-ловил, еле поймал, обрадовался, ушица будет, а тут — на тебе. Отпусти меня, старче, в синее море. Как у тебя только язык повернулся, барышня?

— Никита, ты в машине так и просидел всю ночь?

— Мне было о чем подумать.

— О чем?

— В основном о бизнесе. Как бабок побольше срубить. Ты к роскоши привыкла. А что я могу тебе предложить? Разве что домик у моря…

За разговором как-то незаметно задремали оба в покачивающейся деревянной посудине. Разбудил их саднящий скрип днища о гальку. Пока спали, лодку прибило к берегу в пустынной бухте. Никита смотал закрепленные на борту удилища, спрыгнул, не снимая обуви, в воду и вытянул лодку на сушу.

— Где мы? — спросила Анита, протирая глаза. — На необитаемом острове?

Никита подал ей руку, помог выбраться на берег и отвел на покрытую пышными бурыми мхами укромную каменную площадку, высеченную в скале неведомым могучим каменотесом. Постелил брезент, прихваченный из лодки, а вместо подушки приладил под голову скатанную куртку.

— Надо поспать часок, — заметил сурово. — Иначе нам каюк.

Обреченно вздохнув, Анита покорно растянулась на еще не успевших прогреться камнях, Никита прилег рядом, но спать им сразу расхотелось. Морская черно-синяя дымка и небесная бледно-розовая голубизна, преломляясь в хрусталиках глаз, образовали над ними фантастический купол. Каменная ладья уносила в вечность. Никита положил руку на ее грудь, осторожно потрогал через рубашку затвердевший сосок. Анита издала птичий всхлип, строго спросила:

— Значит, ты для этого затеял рыбалку?

— Я простой пехотинец, мне всякие уловки не к лицу. Рыбалка — это одно, мы с тобой — другое.

— Сейчас ты что собираешься со мной делать?

— Ничего не собираюсь. Но по обоюдному согласию…

— Ты не слишком спешишь?

— Как скажешь. Можем подождать годик-другой, мне не к спеху.

Зачерпнул полной пригоршней ее грудь, и Анита, содрогнувшись, безвольно обмякла.

— Никита, предупреждаю, тебя ждет большой сюрприз. Тебе может не понравиться.

— Ах, это… — Никита пренебрежительно хмыкнул. — Когда-нибудь все равно надо начинать.

Ошеломленная, теряя остатки самообладания, Анита подняла голову — и их губы сомкнулись.

6

Белокаменный особняк над Москвой-рекой с выложенной черной плиткой подъездной аллеей, с двумя смотровыми вышками на перекрестьях двухметрового кирпичного забора. Логово олигарха, один из офисов концерна «Дулитл-Экспресс». Чем занимается фирма, вряд ли известно большинству ее сотрудников, непонятное название способно прикрыть любой род деятельности. В начале рыночного передела, когда волчьи зубы реформаторов только-только вцепились в страну, чтобы в скором будущем разорвать ее в клочья, у них сразу вошло в моду называть свои «крыши» — банки, биржи, корпорации, синдикаты — звучно, невнятно и обязательно с иностранным привкусом. Чем чуднее, тем лучше. Вероятно, им казалось, таким образом они страхуются от неминуемых разоблачений. Потом страх прошел, Россия пала без сопротивления, а названия типа «Сигма-корпорейшн» и «Омега-плюс» остались на века, как памятник безумной эпохи.

В роскошном помещении на втором этаже, причудливо совместившем в своем убранстве офисный кабинет и будуар шлюхи (тоже мода конца девяностых годов), Станислав Ильич, забившись в уголок под розовый торшер, думал горестную думу. Второй день, получив неприятное сообщение из Ялты, он пребывал в состоянии тихого, подавленного бешенства. И было от чего. Пробившись собственным горбом, умом и талантами на вершину богатства и власти, никто с этим не спорит, став одним из хозяев новой свободной России, чего он, собственно, достиг, если его положение каким-то таинственным образом зависит от любовного каприза взбалмошной, смазливой девчонки? Кто она ему и кто он ей? Анита — отпрыск угасающей, вырождающейся дворянской фамилии, мотылек с обожженными крылышками, и он — пусть плебей, пусть без рода и племени, но из той пассионарной породы, которой предначертано рано или поздно овладеть миром, как своим собственным отхожим местом. Между ними дистанция огромного размера, и все же они связаны незримей пуповиной. Их союз неизбежен и предопределен, как восшествие солнца на небе. Он вдохнет гемоглобин в ее бледную кровь, а она своим древним именем (черт побери, такая малость, пух на ветру, а сколько еще значит!) даст ему пропуск в высшее общество Европы, куда пока ему нет ходу. Соитие с дворянской окаменелостью — самый простой и надежный способ отмыться от грязной репутации, мешающей ему, как и другим российским миллионерам, прорвать блокаду, влиться на равных в вожделенную семью мировых финансовых транскорпораций. И что? Сучок на дороге, соринка в глазу грозят разрушить блистательные планы? Ну нет, этому не бывать.

Станислав Ильич скрежетнул зубами, не поднимаясь из кресла, нащелкал на сотовом телефоне номер, дождался ответа и, не здороваясь зловеще произнес:

— Ну? Информация есть?

Не перебивая, слушал минут десять, коротко попрощался и с облегчением вздохнул. Все-таки какую-то сноровку раскуроченные спецслужбы сохранили, хоть это приятно. Теперь дело за малым.

Мусавай-оглы — абрек, завоеватель, бизнесмен — надо же, какое совпадение. Станислав Ильич два раза с ним пересекался и оба раза оставался в выигрыше. С кавказцами вообще-то иметь дело трудно, они заносчивы, диковаты, искренне считают себя хозяевами Москвы, способны на любую подлость, коварны, жестоки, но все их недостатки уравновешивались детским простодушием и пещерной верой в чудеса. Если найти подходящую отмычку к трепетному сердцу горца, что не так и сложно, он твой преданный друг навеки. Полагая себя хозяевами Москвы, кавказцы были правы, но лишь отчасти. Российский бизнес многолик, и на его низшем уровне, где бушевали пещерные человеческие страсти — наркотики, проституция, рэкет, игорные заведения, — их власть была неоспорима, но выше, на цивилизованный уровень — банки, золото, спекуляции с государственным бюджетом, политическое лоббирование — они поднимались редко, да и кто бы их туда пустил. Контроль над крупными финансовыми потоками был для них по-прежнему тайной за семью печатями, они не справлялись с этим даже на своих феодально-клановых территориях, называемых для пущей важности суверенными республиками. В разоренной России им хорошо жилось, пока правосудие здесь вершилось по воровским понятиям, но как только закон в его западном толковании восторжествует, им придется туго. Хотя по всем признакам до этого еще очень далеко.

Станислав Ильич перебрался за рабочий стол и вывел на монитор данные на Мусавая. Так и есть, память его не подвела. Мусавай появился на Москве лет девять назад и, поднимаясь из грязи к вершинам благоденствия, соответственно, оставил за собой кровавый следок — рэкет, несколько убийств, какие-то скандалы с поставками оружия в Чечню. А вот примечательный эпизод, касающийся нынешней ситуации. В 1998 году в ресторане «Аллигатор» какой-то отморозок устроил свирепый дебош. Пострадало много людей, но главное — покалечили самого Мусавая, он до сих пор ходит со стеклянным глазом и оглохший на одно ухо. Отморозка поймали, посадили, намереваясь, как водится, учинить над ним суд и расправу, но ловкий парень смылся из тюремного лазарета при невыясненных обстоятельствах, сведений об отморозке на файле было немного: какой-то бывший спецназовец, уцелевший кусок пушечного мяса. Но надо же, как тесен мир. Если верить информации генерала Васюкова, то именно этот самый Никита Соловей вцепился в его невесту. Интересно, что в нем такого особенного, если привередливая Анита клюнула? Огромный, что ли, членарий? Какое-нибудь иное достоинство трудно предположить — голодранец, скот.

Станислав Ильич набрал номер, про который, помнится, при последней встрече Мусавай сказал, что дает его только побратимам. Хриплый голос абрека возник в трубке после третьего сигнала. Когда Станислав Ильич назвался, голос потеплел и обрел черты дружеского рукопожатия.

— Вай, вай, вай, какая нежданная радость. Здравствуй, Стас, здравствуй, ловчила. Объявился наконец-то. Неужто совесть замучила?

— Почему про совесть вспомнил? — дурашливо всполошился Станислав Ильич. — Чем тебя обидел, брат?

— А то сам не знаешь, — заржал Мусавай. — Я ведь прикинул, сколько ты взял на Челябинске и сколько отстегнул… Ладно, какие теперь счеты. Говори, зачем тебе понадобился бедный, несчастный чурек? Или нет, лучше не говори. Лучше сам приезжай. Будем водку пить, девочек щупать. Есть новые девочки, пальчики оближешь.

Станислав Ильич усмехнулся про себя. На эшелоне с радиоактивными отходами из Германии он кинул абрека на пол-лимона «зеленых», что было, то было.

— Обязательно приеду, — пообещал задушевно, — но не сегодня. Сегодня не могу… Но есть для тебя приятное известие. Ты, кажется, так и не нашел подонка, который напакостил в «Аллигаторе».

— Нет, Желудь, не нашел. — Голос абрека померк. — Целое состояние истратил, пока искал. Интерпол подключал. Собака, как в землю зарылся.

— А я нашел, — торжествующе сообщил Станислав Ильич.

— Не шути с этим, Стас.

— Не шучу, правда, нашел. Могу дать адрес.

После недолгой паузы Мусавай глухо спросил:

— Сколько хочешь за него?