Галя Ворожеева

Жили в селе три брата Жеребцовы. Били они птицу и зверя круглый год, без всяких правил, брали рыбу из озер всякими запрещенными способами. Это были отпетые грабители природы. И все в деревне закрывали глаза на их разбой — боялись их. А они, чувствуя это, наглели все больше и больше. И вот как-то во время нереста перегородили они речку сетью и — знай себе — гребут рыбу с икрой. И вдруг за их спинами раздался крик:

— А ну, кончай воровство!

Повернулись братья, а на них ружье смотрит.

— Ни с места! — скомандовал Троша. Да крепко скомандовал, по-офицерски. Ошалели братья. У Троши не только в руке ружье, но и еще одно дулом торчит из-за спины, а на поясе граната болтается.

— Ты чо это? Ты чо это? — заговорили братья.

— Молчать! Я за себя не ручаюсь! — яростно заорал Троша. — И чтоб без глупостей, а то шарахну из ружья, да и гранатой угощу. Я ее еще с гражданской храню для таких, как вы. Сеть вытащить!

Братья переглянулись трусовато, черт, мол, знает, что может выкинуть этот полудурок. Еще действительно ахнет гранатой. Ишь, как выворотил свои шары! Заторопились братья Жеребцовы, свернули сеть и зашагали в село, как миленькие. Троша с позором проконвоировал их через всю деревню до сельсовета, выкрикивая по дороге:

— Смотрите, люди добрые! Смотрите на грабителей природы!

А потом вся деревня потешалась над браконьерами. Оба ружья у Троши оказались испорченными, без курков, а граната была сделана ребятишками из чурки, для игры в войну…

Теперь дяде Троше было уже семьдесят лет, но он все еще чудил, все еще не оставлял свои веселые розыгрыши. И тяга его к жизни не гасла. Вот и сейчас он подтолкнул механизаторов на интересный для него разговор о космосе.

— Я как-то слушал но транзистору выступление космонавта Севастьянова, — неторопливо заговорил Кузьма Петрович, — он рассказывал, как из космоса увидел нашу Землю. Глянул на нее с высоты в двести пятьдесят километров, и первое, что удивило его, — это размер земного шара! Он оказался махоньким, земной-то шар! Вот как! Мы землю пашем-пашем, пашем-пашем, умотаемся, и кажется нам, что нет конца полю. Или вот взять Владивосток. Ведь он представляется нам где-то у черта на куличках! А все наше государство? Это же ведь махина. Попробуй-ка объезди его. А с высоты человек взглянул и увидел, что земной шар маленький и что на нем очень много воды.

Кузьма Петрович интересовался освоением космоса и читал об этом все, что мог достать. Вообще-то он был не очень разговорчивым, но о полетах космонавтов поговорить любил.

Вот и сейчас глаза его помолодели и даже усы будто распушились и как-то ожили.

— Ведь как он, Севастьянов-то, оказывается, видел, — продолжал Кузьма Петрович. — Направо он видел все на расстоянии две тысячи пятьсот километров и налево столько же.

Стебель в изумлении присвистнул, а Шурка воскликнул:

— Ого! Кругозорчик, ничего себе!

— Одним словом, всю Европу видел сразу, все тридцать государств. Четко проступали их столицы, даже сетки улиц, планы городов. Летит и видит: вон Стокгольм, а вон Ленинград, вон Москва наша, а вон Париж, а там Лондон, Варшава, Берлин… Это же ведь, говорит, все равно, что соседние деревни. Во как! Соседние деревни! А они, говорит, границами и враждой разгородились, войнами друг друга терзали, миллионы людей истребили. А сколько погублено всякого добра? И никому ведь в голову не приходило, что столицы теснятся, как соседние деревни.

— Это Севастьянов хорошо сказал про деревни-то, — воскликнул дядя Троша.

— Вы только подумайте, — продолжал Кузьма Петрович, — он сразу видел, как на ладони, и Италию, и Францию, и Англию, и Грецию, и другие государства, и, как он сказал, лужицу Черного моря, и всякие горы, леса, реки. Минут за десять, кажись, перемахнул он Европу, а там и Америка появилась… Неделю полетал и всю Землю, можно сказать, наизусть вызубрил… Всякие карты ни к чему стали. Он и без них в момент определял, над какими континентами проносился, какие там, на земном шаре, горные хребты появлялись, океаны, города. Вот оно как! Мала, говорит, Земля и шибко красивая. Такая красивая, что глаз не оторвешь. Голубая, зеленая да светлая. Ну, сами посудите, как сверху видятся океаны и материки, с горами и реками.

— Эх, поглядеть бы! — вздохнул Стебель.

— И вот летит этакое чудо-яблоко, а кругом неисчислимые звезды. А дальше Севастьянов сказал, что, дескать, Земля во Вселенной, пожалуй, единственный космический корабль с экипажем-человечеством. Мне показалось, что он как бы засомневался в существовании других населенных планет.

Тут начался спор у трактористов, есть ли где-нибудь еще разумные существа или нет, но Кузьма Петрович остановил их:

— Погодите. Он, Севастьянов-то, к чему завел этот разговор? Он все свел к тому, что, мол, нужно беречь этот корабль, что, мол, экипажу его не враждовать надо, а объединяться в одну человеческую семью. Ну, если по-нашему сказать, землю надо пахать не снарядами, а плугами.

— Чем мы и занимаемся, — засмеялся Шурка.

— Одни пашут, а другие водородными машут, — заговорил Веников. — Давно ли во Вьетнаме вон что творилось! Это ведь что же делается? Я ведь чему удивляюсь? Вот взять Чили. Фашисты там восторжествовали… Ну ладно, с фашистами здесь все ясно. Но солдаты, почему солдаты не встали за народ? Вот что в голове у меня не укладывается.

— А чему тут удивляться? — возразил Кузьма Петрович. — Ты вспомни-ка нашу гражданскую войну. В белой армии солдаты тоже были из крестьян, из народа из бедняков, а сколько они перебили своих же! Темные были, одураченные — это раз. А потом — армейская дисциплина, полевые суды, расстрелы, офицерство из чуждого нам класса. Особенно-то не попрыгаешь.

— Это же надо! Друг друга расстреливали! Нет, все-таки у меня не укладывается это в голове, — не унимался Веников…

Галя любила такие вот посиделки, любила послушать разговоры старших о жизни и о всякой всячине, но сейчас ей было некогда. Она добела выскоблила засаленный стол, ошпарила его, протерла — он дымился, теплый и влажный. Потом взялась за окна.

— Поможем, — предложил Стебель Шурке. — Одна замучается. Вон какой домина!

— А! Ничего ей не сделается, — отмахнулся Шурка, перемешивая косточки домино. — Бабенки все от природы двужильные.

— Ну и балбес ты, балбес, — удивился Стебель, щелкнул его пальцем в лоб и ушел в дом. Там он взялся за мытье полов. Вдвоем работалось веселее. Когда разделались с полами, Галя достала вложенные в книгу портретики Пушкина и Гагарина и прикрепила их на стенке над столом. В роще наломала букет белой черемухи, поставила его в стеклянную банку; он раскинулся над столом, запах. На крыльцо Галя бросила охапку березовых веток.

— Вот, товарищи, строгий приказ: ноги вытирайте! — крикнула она трактористам.

— Есть, товарищ командир! — козырнул Шурка.

Ребята, вытирая ноги, входили в дом, оглядывались: всем были приятны и портреты на стене, и выскобленный стол, и душистая черемуха, и чистейшие окна.

— Ну, Галина, ты хозяйка! Я, пожалуй, на тебе женюсь, — заявил Шурка.

7

На рассвете в стекло веранды забарабанил дождь и разбудил Галю. Она вообще-то любила дождики. Сладко дремлется под их шум. Но вот как в дождь пахать и сеять?

Кузьма Петрович открыл дверь, и на веранду ворвался ветер, шум, на пол зашлепали капли. Оглядев небо, он вернулся и сказал:

— Обложной. Дрыхните, ребята, делать нечего.

— Значит, будем загорать весь день, — сонно проговорил Шурка.

— А то и несколько дней. Вот как зарядит, земля раскиснет, и никакой трактор не потянет, — откликнулся Стебель и сладко, с воем зевнул.

— Теперь весна. Мочит день, а сушит час, — возразил Кузьма Петрович. Он лег, закурил, на веранду пополз дымок.

На кухне заливисто храпел дядя Троша, точно с упоением пел на всякие лады.

— Вот старина дает, — пробормотал Шурка.

Гале нравилось все, что она видела и слышала: и шум дождя, и сонные разговоры, и произнесенные фразы — все это было таким домашним и родным, словно Галя спала не на полевом стане, а у деда с бабкой в избе своего детства.

Когда человек вместе со всеми живет, работает, делит заботы, радости и горести, он чувствует себя частью человеческой, разумной жизни, и от этого ему хорошо и покойно. Все для него естественно, все так, как надо. Вот эта причастность к общей жизни, это родственное чувство к людям, к деревьям, к лугам, к птицам, к зверью и пришедшее от этой причастности светлое состояние души и есть, пожалуй, счастье.

Галя, конечно, не думала об этом, да и не могла думать, потому что это состояние приобщенности к жизни было для нее естественным состоянием. Она некоторое время смотрела, как по стеклам извивались струйки, как в дожде и ветре мотались уже зеленеющие березки, а затем с наслаждением свернулась калачиком. Ей на миг показалось, что вот-вот с ней должно что-то случиться хорошее, что-то должно грянуть в ее жизни удивительное. Слушая стрекот дождинок, она представила Виктора. «Здравствуй!» — мысленно сказала она ему и вдруг поняла, что ей нравится Виктор.

Галя привстала, прислушалась к близкому рокоту трактора, а потом, выбравшись из-под одеяла, быстро оделась и выскользнула на крыльцо.

Небо в грядах дымных туч походило на огромную, сказочную пашню. Холодный ветер вспенивал лужи, на неуютной земле мотались березы в мелких, ребристых листочках.

Из недр дождика доносились железные голоса тракторов — это кончила работу ночная смена. Галя прижалась к дверям. Шум тракторов усиливался. «Иди в дом, иди», — приказала она себе и все-таки осталась на крыльце.

Недалеко остановился трактор, и из кабины выскочил Виктор. Спасаясь от дождя, он побежал по лужам, одним махом взлетел на крыльцо.

— Здравствуй, — неожиданно совсем по-другому сказал он Гале и ладонью вытер свое забрызганное лицо.

Ее удивил этот тон. Она увидела в петельке его комбинезона белые кисти черемухи. Они пахли, они были свежими, мокрыми и даже как будто бы радостными.

— Как пахали? — спросила она осторожно, все еще не доверяя его дружескому тону.

— С вечера нормально, а на рассвете, в дождь, расквасило, и начали друг друга вытаскивать.

Поглядывая на Галю с ласковым любопытством, Виктор закурил и вдруг произнес:

— Слушай, ты, оказывается, училась у моей тетки?

— А кто твоя тетка? — ожидая какого-нибудь подвоха, настороженно спросила Галя.

— Тетя Надя… Надежда Ивановна!

— Вот как! — изумилась Галя. — Ты это правду говоришь? Я ее очень люблю.

— Она сестра моей мамы.

— Ой, да что ты говоришь?

Будто и не было между ними стычек, язвительных насмешек и колкостей.

— А где твоя мама?

— Умерла. Отец снова женился, а я вот сюда уехал, к тете Наде. Между прочим, она и дядя Миша много хорошего говорили о тебе. А они кого попало не полюбят, — засмеялся он и слегка взъерошил ее волосы. Галя покраснела — так у нее на душе стало хорошо.

— Я у них часто книги брала читать.

— Заходи и теперь. Пороемся в шкафах. Я люблю рыться в книгах. Особенно в старых. А ты?

— И я тоже.

Они вошли в дом. Там было людно. Собрались обе смены. Сидели на веранде, в спальной комнате. Воздух посинел от папиросного дыма, Галя распахнула дверь, и он пополз в нее зыбкой, марлевой пеленой.

Галя вздохнула, глянув на пол в комьях грязи.

— Сейчас придет машина, и с ночной смены все отправляйтесь домой. А мы останемся. Вдруг прояснится, подсохнет, — сказал Кузьма Петрович.

— Как бы еще сильнее не припустил.

— На цвет черемухи завсегда ненастно, холодно бывает.

— А! Чтоб эту черемуху… — и угрюмый тракторист грязно выругался.

Виктор увидел, что Галя даже плечами передернула.

— Ты, остолоп, в кабаке, что ли? — спросил Виктор.

— А не ндравится, заткни уши, — огрызнулся парень.

Виктор мгновенно схватил его за грудь, размахнулся, но тут Шурка и Стебель перехватили его руку.

— Будет, ребята. Кулак — он дурак, рассудит не так, — примиряюще заметил Кузьма Петрович. А Шурка добавил в своем духе:

— Чего с дурака возьмешь, кроме анализов?

Виктор вышел на крыльцо, Галя — за ним.

— Чего ты взъерошился? — удивилась она. — У нас это в селе на каждом шагу можно услышать. Он же это не со зла, а от глупости. Жалко мне таких.

— Не жалеть таких нужно, а бить, — все не мог успокоиться Виктор.

— За что? За слепоту души?

Они пробежали сквозь дождик и спрятались под крышей над узким и длинным столом. Отыскав сухое место, сели на лавку из толстой плахи. Дождик шумел по доскам крыши, местами она протекала, и на стол капало, струйки стекали в бурую, прошлогоднюю траву под столом.

— Ты вот сорвал цветы черемухи, — продолжала Галя, — на грудь их приладил. А он, этот парень, он замечает черемуху только тогда, когда с нее ягоды можно есть.

— Гад! Ну, гад! — Виктор кулаком стукнул по столу, и на их колени посыпались капли, висевшие на изнанке столешницы.

— А ты, пожалуй, злой, — задумчиво произнесла Галя. — Злому тоже невесело жить. По-моему, только добрый человек может видеть жизнь такой, какая она есть.

— Ой ли! Вот добрый-то как раз и придумывает всякие голубенькие сказочки.

— А что! Разве плохо быть сказочницей, такой, например, как была моя бабушка? Около таких тепло…

Виктор с удивлением рассматривал ее.

— Нет, многие часто бывают жестокими друг к другу, беспощадными… Доброта, человечность — да как же без них-то жить?

— Ох, ты! — удивился Виктор. — Да ты, оказывается, философ. Что-то я таких девчонок не встречал. Ну, раз ты задумываешься над жизнью, то запомни, что жизнь — это борьба добра со злом. Прониклась? Значит, добро должно быть зубастым. Оно — боец. И оно должно быть не только мягким, но и беспощадным. Элементарно?

— Знаю я, знаю эти стихи о том, что доброта должна быть с большими кулаками, — загорячилась Галя. — Может быть, оно и так. И все-таки… И все-таки, есть в словах поэта что-то… неприятное и даже кощунственное, что ли… Ну, не принимает это моя душа. Что хотите со мной делайте — не принимает!.. Доброта с большими кулаками… В одной книге описан шофер с кулаками, большими, как пивные кружки. Бр-р-р! Ладно, против вора кулаки нужны, против фашистов уже танки нужны. А я о другом говорю. Я о ближних своих говорю. О тебе, о Шурке, о Стебле, о Тамаре, о Кузьме Петровиче — ведь мы все возможное должны прощать друг другу. Нельзя же нам собачиться.

— Ты кулаки-то не понимай впрямую, это же образ. И потом, не все можно прощать. Этак ты, пожалуй, и с боженькой найдешь общий язык. У них, у церковников, есть праздник. Кажется, он называется «прощеный день». У меня бабка из церкви не вылезала. Так вот все они в этот день покрестятся-покрестятся и давай целоваться-обниматься да просить друг у друга прощения: «Простите, дескать, меня за все, в чем я виновата перед господом и перед вами». Ну и, выходит, прощали всякие разные разности. Конечно, и такие, от которых уши вянут, и такие, за которые решетка полагается. А они все простят друг другу и как гору с плеч сбросят: заткнут совести рот. Чистыми младенцами себя чувствуют. Очень удобной штукой был этот самый «прощеный день» для всяких мазуриков.

— Я знаю, что добро — это не всепрощение… Добро — это… ну… ну, всепонимание, что ли. Мы все должны понимать друг друга, и тогда все будет по правде.

— Где-то я читал: «Все понять — все простить». А ты меня понимаешь? — усмехнулся Виктор.

— Нет еще, — серьезно ответила Галя. — Но мне хочется понять тебя.

— И мне хочется тебя понять, — тоже серьезно сказал Виктор, с удивлением рассматривая Галю. — Послушай, откуда это у тебя?

— Что — откуда?