Курс — океан

А вот из записи в его дневнике 13 октября. «Сегодня мы с Петей ходили к северо-востоку. Темные испарения клубились над горизонтом, указывали на открытую воду… Мы двигаемся к темному дыму. Вот и подошли к трещине. Поля расходятся. Разорван молодой лед. Узкая полоска воды в этом разрыве курится…»

А вот запись в дневнике Папанина от 27 июля: «Днем мы сели с Петровичем в байдарку и поплыли осматривать нашу льдину. Ездили долго…»

Но все отвлечения на хозяйственные нужды не давали повода сократить хотя бы на самую малую долю план намеченных исследований. Ни на минуту они не забывали наказа О. Ю. Шмидта: станция создана для научных исследований. И как бы ни были измотаны их силы тяжелой физической работой, как бы ни бушевала вокруг них полярная стихия, все наблюдения неукоснительно выполнялись в намеченные сроки.

Доставленную на самолете Мазурука глубоководную лебедку Ширшов с помощью товарищей сразу же установил на краю проруби и вскоре после отлета самолетов взял первую полную гидрологическую станцию. На всю жизнь у Петра Петровича ярко остались в памяти те напряженные часы, когда все четверо зимовщиков с огромным вниманием следили за вращением стрелки счетчика, отсчитывающего метры стального троса, спускаемого с приборами в глубины океана. Такой интерес был не случаен: ведь до этого никто и никогда не измерял глубину океана в приполюсном районе.

— Наша первая глубоководная станция войдет в историю, — говорил товарищам Петр Петрович. — Имеются только предположения, что здесь глубина порядка четырех тысяч метров. Но для страховки я намотал на барабан пять тысяч метров троса…

Напряжение исследователей еще более возросло, когда стрелка показала 4000 метров, а барабан продолжал крутиться с такой же скоростью дальше. Тормоз сработал, когда счетчик показывал 4290 метров. Чтобы не было сомнений, трижды делали проверку — получалась одна и та же цифра. Ширшов торжественно нанес на карту первую отметку глубины в приполюсном районе на 89° с. ш. И как доказательство того, что приборы дошли до дна, трубка для взятия проб грунта, привязанная на конец троса, принесла первую колонку розовато-серых глинистых илов, устилающих дно океана.

Лебедку крутили вручную все четверо, сменялись парами по очереди: 2 часа 40 минут спуск и 6 часов — подъем грунтовой трубки. Вся станция продолжалась около девяти часов.

Невольно возникает вопрос: а почему не использовали для вращения лебедки небольшой бензиновый движок? Ширшов давал на него заявку, но здесь сыграл решающую роль жесткий лимит веса снаряжения станции в пределах 9 тонн. Из-за этого отказались от многого необходимого, в том числе и от движка. Вот почему вместо движка пришлось применять мускульную силу, а это отнимало у всех четверых так много драгоценных часов! Тяжелее всех приходилось Ширшову, который на морозе и на пронизывающем ветру голыми руками прикреплял и снимал приборы, вынимая полученные пробы, делал необходимые записи — и это длилось многие часы. На первых станциях такая тяжелая работа очень изнуряла всю четверку, но они постепенно втянулись в нее, привыкли и даже научились экономить время. А когда приходилось брать пробы воды и планктона с малых глубин, то с лебедкой работал один Ширшов. Трудно представить себе, каким тяжелым испытаниям подвергала его арктическая стихия, в то время как он стремился успешно довести до конца работы на таких станциях. И при этом жизнь в неотапливаемой палатке, вечной сырости, когда смена промокшей одежды представляла собой целую проблему.

В дневниках Папанина и Федорова на многих страницах мы читаем о тяжелых условиях, в которых приходилось работать Ширшову.

Так, Папанин записывал в дневнике 30 июня: «Много работы у Петровича; он теперь ровно сутки не будет отходить от гидрологической лебедки…» Запись 29 июля: «Петр Петрович работал на лебедке. Через каждый час он опускал вертушку на разные глубины, определял течение на всех горизонтах. Этим делом он был занят четырнадцать часов подряд». Из записей 14 августа: «У Петровича руки опухли от работы на лебедке…» Из записи 3 сентября: «Петр Петрович проспал только три часа и снова ушел к лунке делать серию вертушечных наблюдений. Он пробыл у лунки до вечера, вернулся в палатку и лег спать. Мы его не будили, а в полночь он сам проснулся, быстро и молча оделся и опять ушел к лебедке… Ему снова придется работать сутки без сна…» Из записи 19 декабря: «Чем быстрее протекает наш дрейф, тем больше работы прибавляется у Петровича… По тридцать шесть часов подряд проводит Петрович у лунки, извлекая пробы воды с разных глубин…» Из записи 18 января: «У него сильно опухли руки, но он мужественно продолжает трудиться, разгадывая тайны океана…» Аналогичные отзывы мы можем найти и в дневниках Федорова и Кренкеля.

Карту дрейфа льдины составлял Федоров, а Ширшов наносил на нее затем промеры глубин океана. Первые два месяца льдина дрейфовала довольно медленно: в июне прошла по прямой 65 километров, а в июле — 72. Такая скорость дрейфа позволяла Ширшову и Федорову не только вести систематические наблюдения, но и производить первичную обработку полученных материалов и регулярно передавать в Москву сводки о результатах научных работ. Под руководством Ширшова брались глубоководные гидрологические станции, он же брал и гидробиологические станции: сбор планктона сетками на разных горизонтах. На выполненных до дна гидрологических станциях брались также пробы грунта. Геолога в составе станции не было, поэтому колонки грунта Ширшов аккуратно упаковывал для последующего изучения их на Большой Земле. Полученные пробы воды и планктона он относил в палатку, где подвергал их всестороннему анализу.

Обработка Ширшовым материалов первых гидрологических станций принесла интересные результаты. Толща океанических вод под ледяным покровом оказалась неоднородной по своим физическим характеристикам — температуре, солености и плотности. Так, от поверхности до глубины 150 метров находился слой воды с низкими температурами до минус 1,7° и с пониженной соленостью. В следующем слое до глубины 250 метров температура воды резко повышалась, достигая почти нуля градусов. Затем в слое от 275 до 600 метров вода была уже с положительной температурой до 0,78° и максимальной соленостью. Ниже 750 метров температура воды вновь была отрицательной, достигая на глубине 2000–2500 метров минус 0,87°.

Ширшов поделился своими выводами с товарищами:

— Как вы помните, полученные данные нашей самой первой станции позволили сделать предположение о проникновении атлантических вод до самого полюса. Теперь же, на основании обработки материалов нескольких станций, мы можем уже уверенно сказать, что атлантическая вода, открытая Нансеном в более южных широтах Центрального полярного бассейна, мощным потоком поступает в околополюсный район, внося в центральную часть Ледовитого океана большое количество тепла. Эти выводы еще более подкрепились материалами гидрологических станций, взятых в июле, когда льдина дрейфовала в пределах 88°30′ — 87°50′ с. ш. Измерения температуры океанических вод на разных горизонтах показали, что на глубинах от 250 до 600 метров проходит относительно теплое течение атлантических вод.

Здесь мы должны отдать должное не только большой эрудиции Петра Петровича как океанолога, но и его высокой научной интуиции. Ведь обычно, прежде чем дать физико-океанографическую характеристику какого-либо океанического бассейна, надо провести сбор материалов на нескольких гидрологических разрезах, и притом не один раз и в разные сезоны. Ширшов же на основании данных, полученных им на первых станциях, сделал заключение о том, что атлантические воды идут не только на восток, но широко распространены и в центральной части Полярного бассейна и, очевидно, заполняют ее целиком. Эти выводы Петра Петровича были блестяще подтверждены в послевоенные годы результатами работ последующих экспедиций «Север» и дрейфующих станций «Северный полюс».

Наблюдения Ширшова за жизнью океана принесли много нового и интересного, а порой и неожиданного. Так, бытовало общее мнение об отсутствии или крайней бедности жизни в районе Северного полюса. Первые планктонные сетки, поднятые Ширшовым из поверхностных слоев океана, казалось, подтверждали это мнение. Но зато необыкновенно большой «урожай» принесла планктонная сеть, поднятая с глубины 1000 метров. Было получено великое множество планктона, особенно рачков, окрашенных в яркий красный цвет.

— Такой цвет характерен для обитателей больших глубин, лишенных света, — заметил Петр Петрович, разбирая свой обильный улов. — Но почему так запаздывает гидрологическая весна?

Гидрологическая весна пришла после 20 июля: в верхних слоях океанических вод наступило бурное цветение фитопланктона. Ширшов поделился с товарищами своими наблюдениями:

— Мы опровергли еще одно утверждение об отсутствии живых организмов в подледном слое воды. До сих пор бытовало мнение, что ледовый и снежный покровы препятствуют проникновению в воду солнечных лучей и тормозят процессы фотосинтеза в верхних слоях воды. Теперь же мы обнаружили, что стаявший снег и наличие больших озер на поверхности льдины делают ее достаточно прозрачной для прохождения через лед лучей солнца. А вот эта желтовато-красная окраска снега на границе нашей льдины о чем говорит? — продолжал Петр Петрович. — Она вызвана развитием микроскопических водорослей. До сих пор это явление — цветение снега — мы наблюдали только в более южных широтах Ледовитого океана…

Частыми гостями льдины оказались и «наземные» обитатели Арктики. С первых же дней льдину посещали птицы: пуночка, чистик, два вида чаек. А когда летнее солнце растопило снежный покров льдины и прогрело воздух, зимовщики обнаружили в разводье около льдины тюленя — морского зайца, а несколько позже — двух нерп.

Льдину продолжало нести на юг. В середине августа пришла осень, а с ней морозные дни. Зимовщики готовились к длинной и суровой полярной зиме. Ширшов и Кренкель уже имели представление о том, что такое полярная ночь на хрупкой льдине. И готовились к ней, не снижая объема научных работ. Рабочий день был загружен до предела: Ширшов продолжал брать гидрологические станции, собирать планктон, доставать со дна образцы грунта, проводить обработку собранных материалов за лабораторным столом, Федоров без устали проводил магнитные и гравиметрические измерения, астрономические определения координат льдины и ее ориентирования — по этим данным они определяли скорость дрейфа льдины. Часто работали круглые сутки, спали урывками. И все же находили время для дружеских бесед и обмена мнениями, записей в дневниках, для выполнения обязанностей корреспондентов. Каждый из четырех являлся корреспондентом той или иной центральной газеты, Ширшов, например, был прикреплен к «Известиям». И еще неукоснительно выполнялось одно условие: в 23 часа 30 минут собираться в палатке у репродуктора и слушать передачу «Последних известий» по радио из Москвы. В этих передачах полярники часто слышали рассказы об их дрейфе, обращенные к ним слова привета, что наполняло их сердца большой радостью. Правда, они не баловали редакции корреспонденциями, хотя хорошо знали, с каким нетерпением ждут читатели вестей об их жизни и работе. Ведь вся страна с напряженным вниманием следила за их дрейфом.

Так, в газете «Известия» 20 сентября 1937 года была напечатана следующая корреспонденция П. П. Ширшова:

«Вчера в 2 часа дня мы прервали наши работы. Выполз из своей ледяной обсерватории Федоров, перестал хлопотать на постройке склада неутомимый Папанин, расстался со своими вертушками и я. Вооруженные наушниками, мы собираемся в этот час возле Кренкеля, слушать радио — остров Рудольфа.

„Алло! Говорит Рудольф. У микрофона Шевелев“ — так начинается наша задушевная беседа.

Товарищ Шевелев подробно делится своими планами поисков самолета Леваневского. Вчера мы прослушали адресованные нам „говорящие письма“, доставленные на остров экспедицией Шевелева. Трудно передать радость, которую мы испытали, слушая знакомые голоса. С напряженным вниманием слушали мы рассказ спецкора „Известий“ Кармена об его испанских впечатлениях.

В свою очередь мы делимся новостями. Рассказываем о том, как нам удалось взять грунт на глубине 3767 метров и сделать гидрологическую станцию на 700 метров и так далее. Вчера узнали еще одну новость. Нашу льдину снова понесло на юг. Движемся мы с большой скоростью. Сегодня в 19 часов наши координаты таковы: 85°52′ с. ш., 0° долготы. С 86° мы простились. Это облегчает задачу снятия нас с льдины ледоколом. По словам товарища Шевелева, намечен именно такой вариант снятия нас с льдины. Но мы пока что мало помышляем о возвращении на Большую Землю, а, наоборот, устраиваемся на льдине с еще большим комфортом. Здесь постепенно возникает целая улица ледяных домиков, куда мы перебираемся из палаток. Теперь мороз нам не страшен. Сегодня в ледовом доме так натопили, что стало жарко».

Первые месяцы льдину несло в генеральном направлении на юго-восток, но линия ее дрейфа выписывала замысловатые фигуры, петляя и делая большие и малые зигзаги. В конце августа дрейф пошел на юг по Гринвичскому меридиану, до самой 86-й параллели.

Нанеся на карту очередные координаты льдины, полученные Е. К. Федоровым, Петр Петрович сказал своим товарищам:

— Ну, друзья, могу сообщить вам новость, только не знаю, радоваться или огорчаться надо. Последние сомнения совсем исчезли: наша льдина попала в мощное течение, выносящее лед из Центрального полярного бассейна в Гренландское море. Конечно, лучше бы льдина дрейфовала на восток по Ледовитому океану, но и по нашему маршруту еще никто не проходил. Так что особенно огорчаться не будем. Вот увидите, — заключил Ширшов, — теперь с каждым днем нас будет нести на юг все быстрее. Нам придется вести научные наблюдения с учетом этого обстоятельства и еще интенсивнее собирать материал…

Ширшова особенно заинтересовали и увлекли наблюдения над течениями. Он изучал их с помощью специальных вертушек, спускаемых в океанические воды на разные горизонты. О полученных данных и сделанных из них выводах он рассказал своим товарищам и так увлек их разгадкой тайн сложных течений, что Федоров и Кренкель включились в эту программу и тоже вели под руководством Петра Петровича вертушечные наблюдения. Так, Ширшов установил, что под влиянием дрейфа льдов в океане возникает дрейфовое течение, которое захватывает находящиеся подо льдом верхние слои воды до глубин 50 метров. При этом под действием вращения Земли это течение отклоняется вправо на 20–40 градусов от генерального направления дрейфа льдов.

Глубже дрейфового течения на горизонтах от 50 до 125 метров (в зависимости от скорости и продолжительности дрейфа) возникает обратное течение, идущее в сторону, противоположную направлению дрейфа. Разгадкой механизма образования этих течений и изучением их физических характеристик и занимался в те дни Ширшов.

Полярная ночь наступила 5 октября — в этот день обитатели лагеря увидели солнце в последний раз. К полярной ночи они хорошо подготовились. Жизнь по-прежнему текла размеренно и уплотненно. Прибавилась только тяжелая работа по очистке баз от снега. А снег был настолько плотным, что ноги не оставляли на нем следов. Очень тяжело стало работать Ширшову у гидрологической лебедки. Мороз обжигал голые руки, пальцы примерзали к металлическим приборам и тросу. К тому же ту лунку, у которой в летние дни стояла лебедка, затянуло крепким льдом. Как ни старался Ширшов с товарищами долбить ее, мороз оказался сильнее их. Пришлось перейти на «кочевой» способ работы: нагружали на одну нарту лебедку и ящики с приборами и подсобными материалами, на вторую — брезентовую палатку, палки и доски, запрягались в длинные лямки и тянули нарты к широкой трещине, образовавшейся в начале зимы в километре от лагеря. На краю льдины укрепляли лебедку, устанавливали палатку, и Ширшов с помощью товарищей начинал очередную гидрологическую станцию. Конечно, в морозы работать было куда труднее, чем месяц назад.

С каждым днем ускорялся дрейф льдины. 85-ю параллель пересекли 10 октября. Если в июне льдина проходила в сутки в среднем полторы мили, а в августе — две с половиной, то в ноябре — уже 4 мили. Точные приборы Федорова все чаще и чаще регистрировали толчки — это означало, что на границе их льдина все время испытывала сжатие. Теперь уже не было никаких сомнений, что станцию несло к берегам Гренландии. 16 ноября льдина находилась на траверзе самого северного выступа Гренландии мыса Моррис-Джесуп, но сам берег Гренландии находился еще далеко к западу от линии дрейфа.

Из записей Е. К. Федорова в дневнике 9 ноября можно видеть, в каких условиях приходилось работать Ширшову и ему: «Вечером делали очередной промер. Для этого Пете надо было освободить вмерзший в лед тросик. Мы с ним занимались этим днем. Трудная у него работа. Вымазана машинным маслом лебедка, коптит „летучая мышь“, тросик врезался где-то внизу в стенку длинного колодца проруби. Четырехметровой обледеневшей алюминиевой трубкой Петя шарит в лунке, тыкает в лед, со стен палатки сыплется за шиворот иней.

— Нет, ничего не выходит. Придется снаружи пробивать…

Петя вылезает. Поочередно разбиваем пешней плотно смерзшийся снег со льдом и отшвыриваем его лопатой. Из палатки сквозь дыру освещает нашу работу фонарь. Добрались до воды и высвободили трос. Оставляю Петю и ухожу делать наблюдения… Вечером делаем промер. Глубина оказалась 2380 метров, а всего лишь в 15 милях к северо-востоку была 3200. Выкрутили с этой глубины очень быстро. В 03 часа попили чаю и залегли спать, а Петя продолжал гидрологическую станцию. Он работает до сих пор…»

Четырнадцатого декабря радио принесло им радостную весть: все четверо избраны депутатами Верховного Совета СССР. Пришли поздравительные телеграммы от избирателей, родных и друзей. Ширшов был избран депутатом от родного Днепропетровска. Он послал благодарственную радиограмму своим близким и избирателям.

Вот как описывает Петр Петрович условия работы в эти дни в своей корреспонденции от 18 декабря: «Всем корпусом наваливаемся мы на длинные лямки и шаг за шагом тащим нарты, нагруженные лебедкой, ящиками с приборами, бидонами с тавотом и прочим гидрологическим хозяйством. Тащить тяжело. С трудом переваливаются сани через заструги и высокие гряды льда. Впереди Женя Федоров тянет вторые сани с длинными палками, досками и брезентовым верхом палатки… На старом льду, где нартам уже не могло угрожать сжатие, мы оставляем их до следующей гидрологической станции. Два дня затишья закончились — вновь началась пурга. Встречный ветер нещадно колет лицо. Продвигаться вперед до крайности трудно. Однако надо спешить: чем дальше, тем будет хуже. Спотыкаясь, мы бредем домой. В серой мгле ничего не видно…

Мы возвращаемся домой после очередной гидрологической станции, то есть после 35 часов напряженной работы, беспрерывной работы на отчаянном морозе. Хорошо после этого напиться горячего чая и нырнуть в пушистый, теплый спальный мешок. Время бежит удивительно быстро. Посмеявшись, мои приятели укладываются спать. Но я еще не кончил работы и продолжаю титровать пробы воды, добытые из таких недр океана, о достижении которых океанографы всего мира могут только мечтать. Наконец я забираюсь в свой спальный мешок. За стеной палатки завывает ветер. Погода опять испортилась, началась пурга. Ночью пурга разыгрывается еще сильнее. Просыпаясь, я слышу песню ветра. Он то уносится на мгновение прочь, то снова обрушивается на брезентовые стены палатки. Сухо и настойчиво шелестят миллионы снежинок. Время от времени ухо ловит гулкие удары и скрип льда: нашу льдину торосит…»

В связи с приближением Нового года редакции газет особенно настойчиво стали просить от обитателей станции «Северный полюс» корреспонденций об их жизни и работе. На Кренкеля в эти дни легла особенно большая нагрузка: на льдину шел поток поздравительных телеграмм, а обратно на Большую Землю радиоволны несли новогодние поздравления родным и близким и более обширные корреспонденции в адреса редакций газет.

Вот выдержка из корреспонденции П. П. Ширшова от 27 декабря:

«Роль будильника у нас исполняет Кренкель. Как всегда, отдежурив ночь, он ровно в девять рявкает на всю палатку:

— Орлы, вставайте!..

Могучий храп раздается в ответ.

— Орлы! Надо же все-таки совесть иметь! — просительно обращается он к спящим.

Эрнсту не терпится: теплый спальный мешок так и манит. Но „орлы“ храпят как ни в чем не бывало.

Наконец терпение Кренкеля истощается:

— Вставайте, черти полосатые!

— Вот это к нам обращаются, — невозмутимо изрекает Федоров и быстро вылезает из своего мешка. Исполнив сей акробатический этюд, он мимоходом бросает взгляд на термометр.

— Минус три! — объявляет Женя.

При такой температуре не особенно жарко, и мы спешили натянуть на себя меховые комбинезоны.

Так начинается наше утро. После чая мы приступаем к работе. Папанин отправляется в обход. Женя Федоров ныряет в свою ледяную обсерваторию, а я склоняюсь над бутылочками и пробирками, чтобы заняться обработкой добытых накануне проб воды с огромных глубин океана… Проходит два часа. Надев малицу, я вылезаю из палатки, чтобы совершить очередной обход. Мне нужно побывать на всех базах. Сейчас пуржит, и свет карманного электрического фонаря с трудом пробивает тьму на расстояние двух-трех шагов. Ориентируюсь по ветру… Ходить в пургу на нашей льдине — все равно что летать слепым полетом. Даже, пожалуй, хуже. Там хоть приборы имеются, а тут — только ветер. Вот и ориентируйся, как знаешь!.. Мы полагали, что с наступлением полярной ночи работы станет несколько меньше, но жестоко ошиблись. Теперь льдина дрейфует в два раза быстрее, чем раньше, и нам вдвое больше приходится делать глубинных промеров, больше брать гидрологических станций, больше производить гравитационных и других наблюдений. И вот мы впрягаемся в тяжелые нарты, тащим лебедку, прорубаем лунку, измеряем глубину океана. Километр за километром раскручивается трос, потом сантиметр за сантиметром выбираем его из бездны. Тридцать шесть часов длится обычно работа!.. А потом, уже дома, в палатке, начинается обработка добытых проб…»

Новый 1938 год встречали, находясь к югу от 80-й параллели. Заранее договорились между собой сделать этот день выходным, но ничего не получилось. Зимовщики так втянулись в работу, что ни Ширшов, ни Федоров не решились прервать хоть на один день наблюдения, которые вели ежедневно с первого дня жизни на льдине. Невзирая на сильную пургу, они отправились к своим приборам. Заметно повысилась температура: градусник показывал шесть градусов ниже нуля. К этому времени палатку до самой крыши занесло сугробами снега. Под снегом оказались и базы. На очистку их от снега не хватало ни времени, ни сил. Папанин с товарищами прокопали от двери палатки наружу тоннель и тут же в шутку окрестили его «метро».

Подгоняемый сильными северными ветрами еще больше ускорился дрейф льдины: 5–6 января за 43 часа она прошла уже 30 миль, установив новый, но далеко не последний рекорд скорости своего движения. Льдину уже несло вдоль восточных берегов Гренландии. Океанические глубины кончились. 3 января была отмечена глубина моря всего лишь 230 метров, а на следующий день — 162 метра.

На таких глубинах было легче работать, и не надо было, выбиваясь из сил, по многу часов подряд крутить гидрологическую лебедку. Все чаще наблюдались сжатия льдов, колебания льдины стали более ощутимыми, что внесло в работу Федорова с точными геофизическими приборами новые осложнения. Полярников часто будил по ночам гул от сжатия льдов, происходящего где-то поблизости, но их льдина пока выдерживала все толчки, и видимых изменений на ней не наблюдалось.

Двадцатого января ощущались настолько сильные толчки, что у Федорова сорвались наблюдения очередной гравитационной станции, а когда Ширшов пошел к своему гидрологическому хозяйству, то обнаружил, что по ледяному полю прошла большая трещина. Она отделила лебедку с гидрологическими приборами от лагеря. Образовалось широкое разводье, и хозяйство Петра Петровича оказалось на другом берегу этого протока. Ширшов и Федоров перебрались на байдарке через разводье и с большим напряжением сил оттащили в безопасное место и лебедку и все находившееся при ней оборудование.

Через несколько дней начался сильный многодневный шторм. В ночь на 1 февраля льдину начало ломать.

Измученным и уставшим людям не удалось поспать в эту ночь. Под жилой палаткой прошла новая трещина. Надо было немедленно покидать жилой дом, где они находили приют и отдых более восьми месяцев. Пришлось эвакуироваться и разместиться в шелковых палатках. А льдину продолжало ломать, и всю ночь не утихали треск и грохот. В просвете облаков мелькали звезды, и Федорову с превеликим искусством удалось сделать астрономические определения. Оказалось, что за последние дни льдину несло на юг со скоростью 20 миль в день!

Наступило утро следующего дня — тихое, ясное. При дневном свете внимательно осмотрели ледяное поле, подсчитали потери. Льдину все еще продолжало ломать, появились свежие трещины. Пришлось еще раз перетаскивать имущество на новые места. Обломки льдин продолжало носить и крутить, как во время ледохода.

Ширшов и Федоров ушли на разведку, чтобы составить более полную картину результатов буйства стихии истекшей ночью.

Это был очень опасный поход, так как, ступив на замаскированную снегом трещину, можно было быстро очутиться в воде или же оказаться отрезанным на отколовшемся куске льдины. Им удалось обнаружить, куда унесло две базы с продуктами и горючим.

Все четверо продолжали спокойно работать на обломке ледяного поля, который вот-вот будет вынесен в открытый океан. Они знали, что Родина не оставит их в беде. Жизнь и работу по-прежнему осложняли снежная пурга, штормовые ветры. Несколько раз приходилось перебазироваться с места на место. Последним тяжким испытанием явился сильнейший ураган, пронесшийся в ночь на 8 февраля. После него наступили дни затишья. Разошлись снежные завесы и туманы, перед полярниками во всей красе развернулась панорама вершин гор Восточной Гренландии — дрейф льдины проходил в это время в 50–60 милях от ее берегов. Наступил период безветрия, льдины стали постепенно сплачиваться и смерзаться, но дрейф все ускорялся: за два дня — 8 и 9 февраля — льдина прошла 46 миль.

Ежедневно продолжались научные наблюдения, но уже по сокращенной программе, так как гидрологическую лебедку унесло. Одновременно разбирали и упаковывали для эвакуации ценное имущество, в первую очередь результаты научных работ, так как помощь могла явиться в любой день.

Как только в Москву дошли вести об опасностях, которым подвергается станция «Северный полюс», была создана правительственная комиссия по спасению участников дрейфующей станции. Комиссию возглавил заместитель председателя СНК СССР А. И. Микоян. Спасательные операции носили поистине грандиозный размах: для снятия с льдины четырех человек в океан направились три сотни людей на пяти кораблях с семью самолетами на борту. Январские и февральские газеты 1938 года были заполнены репортажами и информацией о положении станции. «Северный полюс», о подготовке спасательных операций и их ходе. Обитатели льдины были в курсе спасательных операций, а с 10 февраля Кренкель держал постоянную двустороннюю связь с ледоколами «Таймыр» и «Мурман», спешившими в Гренландское море к льдине. 18 февраля оба ледокола уже находились на подходе. Обитатели льдины эту ночь не спали. Они проводили последние сборы, часто выходили из палатки, чтобы полюбоваться огнями приближающихся кораблей, а затем зажгли яркий костер и подняли над высоким торосом алый флаг. Их имущество уже лежало на нартах. Особенно тщательно упаковали и берегли результаты научных наблюдений. Глядя на эти ящики, Кренкель пошутил:

— На этих нартах мы увозили с собой все тайны Полярного бассейна…

В этой шутке была большая доля правды. Впервые в истории в приполюсном районе и в Ледовитом океане по району дрейфа был выполнен большой комплекс научных исследований. Отныне эта область земного шара перестала быть тайной для человечества. Ширшов был горд тем, что в этом деле есть немалый вклад и его личного труда.

Девятнадцатого февраля в 14 часов оба судна подошли к льдине, и моряки ледоколов помогли быстро перенести все имущество станции на борт своих кораблей. Э. Т. Кренкель, прежде чем закрыть работу своей радиостанции и покинуть льдину, передал в Москву руководителям партии и правительства радиограмму. В ней четверо полярников рапортовали о выполнении порученного задания, сообщали о том, что от Северного полюса до 75 градуса северной широты собран ценный материал по изучению дрейфа льда, гидрологии и метеорологии, сделаны многочисленные гравитационные и магнитные измерения, выполнены биологические исследования. После слов благодарности о проявленной заботе к их судьбе свой рапорт заканчивали следующими словами: «В этот час мы покидаем льдину на координатах 70°54′ нордовой, 19°48′ вестовой, пройдя за 274 суток дрейфа свыше 2500 километров. Наша радиостанция первая сообщила весть о завоевании Северного полюса, обеспечила связь с Родиной и этой телеграммой заканчивает свою работу. Красный флаг нашей страны продолжает развеваться над ледяными просторами».

Затем Кренкель передал: «Всем, всем, всем… Станция „Северный полюс“ закончила работу. Связь кончаю…»

Возвращение в Москву, торжественная встреча на вокзале и митинг на Красной площади, прием в Кремле, многочисленные встречи с трудящимися нашей страны нельзя назвать иначе как триумфом.

Восемнадцатого марта в газетах было опубликовано сообщение о том, что Высшая аттестационная комиссия за выдающиеся заслуги и ценный вклад в науку, внесенный завоеванием и изучением Северного полюса, И. Д. Папанину, Э. Т. Кренкелю, П. П. Ширшову, Е. К. Федорову присудила ученую степень докторов географических наук. А Указом Президиума Верховного Совета СССР от 22 марта 1938 года за проявленный героизм в деле выполнения правительственного задания присвоено звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина Э. Т. Кренкелю, П. П. Ширшову и Е. К. Федорову, а И. Д. Папанин, уже имевший звание Героя Советского Союза, был награжден вторым орденом Ленина.

Советская и зарубежная печать широко откликнулась на успешное завершение полюсной эпопеи. Страницы газет были заполнены поздравлениями и приветствиями в адрес четырех полярников.

В знак высокого признания американской научной общественностью заслуг четырех полярников в развитии географической науки Национальное географическое общество США наградило каждого золотой медалью.

Мы не будем излагать здесь подробно все то, что дала для науки и народного хозяйства первая дрейфующая станция «Северный полюс» — об этом опубликована достаточно обширная литература. Приведем лишь краткую оценку ее работ, высказанную профессором В. Ю. Визе: «Наблюдения первой советской дрейфующей станции внесли крупнейший вклад в сокровищницу мировой науки. Они открыли взору ученого часть земного шара, остававшуюся до того не исследованной»[10].

Укажем только на вклад П. П. Ширшова в эти успехи, ибо выполненные им океанографические наблюдения (сбор данных по физической характеристике и химическому составу водных масс на разных горизонтах, поверхностным и глубинным течениям, дрейфу льдов, гидрологии, рельефу дна и донным отложениям) внесли много нового в познание природы Арктического бассейна и процессов, в нем происходящих.

До начала работ станции «СП-1» было известно, что еще Ф. Нансен во время дрейфа «Фрама» обнаружил проникновение в высокие широты Северного Ледовитого океана воды с положительными температурами. Но как далеко на север проникают атлантические воды, никто не знал. Анализ полученных на станции гидрологических материал лов показал, что относительно теплые атлантические воды доходят до полюсного района и составляют там довольно мощную прослойку — около 500 метров (между глубинами 250–750 метров), а по мере продвижения льдины на юг мощность глубинного потока увеличивалась. Ширшовым также установлена закономерность, что по мере приближения к полюсу температура этой прослойки атлантических вод понижалась, а толщина — уменьшалась.

За время дрейфа Ширшовым (с помощью трех товарищей) было взято 38 полных гидрологических станций по маршруту дрейфа между Северным полюсом и 76-м градусом северной широты.

Каждая гидрологическая станция сопровождалась измерением глубины океана в данной точке и взятием геологических образцов — проб грунтов, выстилающих океаническое дно. В месте высадки станции глубина океана составила, как мы уже знаем, 4290 метров, и более десяти лет она значилась на географических картах и только в 1948 году участниками дрейфующей станции «СП-2», возглавляемой М. М. Сомовым, измеренная глубина непосредственно в географической точке Северного полюса оказалась несколько меньшей — 4033 метра. В первый период дрейфа расстояние до дна под льдиной постепенно увеличивалось, и наибольшая глубина океана была зафиксирована на 88°4′ с. ш. и составила 4395 метров. Затем началось постепенное повышение морского дна, и на 84 широте было обнаружено поднятие дна до 2380 метров. Важным достижением станции «СП-1» явилось подтверждение предположения Нансена о существовании подводного хребта между Гренландией и Шпицбергеном, так называемого порога Нансена.

Фритьоф Нансен, сопоставляя температуру и соленость воды Полярного бассейна и Гренландского моря, пришел к заключению, что между Шпицбергеном и Гренландией должен находиться подводный хребет высотой 1100–1500 метров, и ему удалось обнаружить его к северо-западу от Шпицбергена. Но оставалось неизвестным, существует ли он со стороны Гренландии.

Во время своего дрейфа вдоль восточных берегов Гренландии льдина «СП-1» пересекла поднятие дна, Ширшов определил там глубины 1300–1400 метров. Тем самым было доказано, что «порог Нансена» тянется до Гренландии.

У ученых в то время еще не было единого мнения о направлении течений в Центральном полярном бассейне. Одни считали, что основные массы подповерхностных вод движутся с востока на запад, другие — с севера на юг. Станция «СП-1» еще не могла дать аргументированного ответа на этот вопрос, так как находилась в Центральном полярном бассейне непродолжительное время. Но большую ценность представляют материалы исследований, выполненных во время дрейфа в Восточно-Гренландском течении. До этого были известны данные только по его южной части. Изучение параметров этого течения было важно и потому, что с ним выносятся из Полярного бассейна в Атлантический океан арктические, льды и те воды, что вливают в моря Арктики великие сибирские реки. Измерения Ширшова дали цифровые характеристики Восточно-Гренландского течения. Собранный Ширшовым материал по течениям и дрейфу льдов дал ученым новые данные для расчета баланса полярных льдов и познания циркуляции поверхностных вод Арктического бассейна; эти данные были использованы в дальнейшем рядом ученых для разработки генеральной схемы циркуляции льдов Арктики.

Очень интересные и важные материалы были собраны по изучению дрейфа непосредственно ледяного поля, на котором базировалась станция «Северный полюс». За эти 274 дня льдина прошла 1134 морских мили, или 2100 километров в генеральном направлении на юго-запад, причем примерно половину пути в Центральном полярном бассейне и вторую половину — в Гренландском море. Дрейф ледяного поля происходил под влиянием двух сил — течения и ветра.

Со времени экспедиции Ф. Нансена на «Фраме» установилось представление о крайней бедности жизни в высоких широтах Северного Ледовитого океана. Нансен считал, что под сплошным ледовым покровом явно не хватает солнечного света для жизнедеятельности планктона, а следовательно, не могут существовать и высшие организмы. Ширшов исходил из того, что наличие жизни в океане зависит в конечном счете от развития фитопланктона, на основе которого развивается зоопланктон, которым питаются рыбы и другие морские организмы, обитающие в воде. Растительный планктон, таким образом, является первоисточником органической пищи, за счет которой существует весь животный мир моря. Но для его развития нужен солнечный свет и некоторые питательные соли.

Станция «СП-1» опровергла представление о крайней бедности жизни в высоких широтах Арктики. Наши зимовщики наблюдали птиц даже в районе Северного полюса, а потом еще не один раз в последующие дни дрейфа их льдину навещали птицы; белые медведи посетили их на 88° градусе с. ш., а через день полярники заметили в полынье лахтака и тюленей.

Планктонные сетки Ширшова приносили из глубин полярного океана даже в районе полюса обильные сборы, а в летние месяцы океанические воды заполняются фитопланктоном и представителями зоопланктона. Разные виды зоопланктона доставлялись сетью даже с глубин в 3000 метров. Отсюда Ширшовым был сделан важный вывод, что слой льда, покрывающий поверхность океана, не является препятствием для проникновения света в воду, и, следовательно, через лед его проникает вполне достаточно для развития планктона.

Таким образом, географические, океанографические, геофизические и биологические работы, выполненные П. П. Ширшовым и Е. К. Федоровым в 1937–1938 годах на первой станции «Северный полюс», послужили основой для широкого развития этих исследований в последующих экспедициях на станциях «СП».

Покорители Северного полюса: Э. Т. Кренкель, И. Д. Папанин, Е. К. Федоров, П. П. Ширшов

Восхождение

По-разному сложилась жизнь участников первой дрейфующей станции «Северный полюс» после возвращения на Большую Землю. Ширшову и его трем товарищам выпала честь получить ответственные посты и вершить большими государственными делами, стать участниками ярких и важных событий. Их популярность в стране была огромной: в их честь в городах назывались улицы, в деревнях — колхозы, в школах — пионерские дружины. Теперь эту славу, оказанное доверие надо было оправдать практическими делами. Петр Петрович и его товарищи, конечно, понимали, что их личный подвиг во льдах Арктики — результат хорошо организованного государственного мероприятия и могли они его совершить лишь благодаря предварительно проведенной большой и сложной работе целых коллективов и при широкой поддержке всего советского народа. Высокое звание Героев Советского Союза накладывало новые большие обязательства перед Родиной, перед народом. Их моральный долг, как граждан Советского Союза и как членов Коммунистической партии, требовал теперь от них полной отдачи своих сил и способностей на успешное выполнение задач, которые поставили партия и правительство перед полярниками: быстрее освоить Северный морской путь и богатейшие природные ресурсы Крайнего Севера.

Ширшов так мечтал скорее вернуться в Ленинград и отдохнуть вместе с семьей. Но этому желанию не суждено было сбыться. Миллионы советских людей хотели видеть героев Северного полюса, услышать из их уст рассказы. И вот все четверо отправились в поездки по стране, каждый своим маршрутом. Первым городом на маршруте Ширшова был родной Днепропетровск. Жители этого крупного индустриального центра Украины восторженно встретили своего земляка и избранника в Верховный Совет СССР. По нескольку раз в день приходилось Петру Петровичу выступать на митингах и встречах на заводах, в учреждениях, институтах, в университете, выезжать в колхозы. Особо теплой была встреча в университете, профессора и преподаватели которого десять лет назад помогали молодому ученому совершить первые шаги в науке. Больше месяца было занято поездками по городам и селам, встречами, митингами, выступлениями. Затем желанный отдых вместе с семьей в южном санатории и возвращение в Москву для подготовки научного отчета о работах станции «Северный полюс» и выступлений перед Столичными учеными.

Выступление П. П. Ширшова на митинге в Днепропетровске

Назначение на новую должность состоялось в апреле 1938 года, и он возвратился в Ленинград уже не рядовым научным сотрудником, а директором Всесоюзного Арктического института. Вместе с ним в Ленинград вернулся и Е. К. Федоров, который был назначен заместителем директора этого института. Их товарищи по дрейфу тоже получили ответственные посты: И. Д. Папанина назначили первым заместителем начальника Главсевморпути при СНК СССР, а Э. Т. Кренкеля — членом коллегии и одновременно начальником Управления полярных станций ГУСМП. Разные должности, разные ответственные посты, но объединяло их общее — служение делу освоения Арктики.

Ширшов отчетливо представлял себе, в какой сложной обстановке придется ему возглавить Арктический институт. Как примет его коллектив, где всего лишь год назад он был рядовым научным работником? Как отнесутся к нему в роли главного руководителя ведущие ученые института — Визе, Лактионов, Гаккель, Карелин, Гамаюнов и другие, которых он совсем недавно считал своими наставниками на научном поприще? Но опасения и тревоги не оправдались. Этому способствовали два обстоятельства. Во-первых, Ширшов вернулся в родной коллектив, где его хорошо знали и уважали, ценили его тактичность в общении с людьми, высоко развитые чувства товарищества и долга, энтузиазм и неистовство в научных исканиях. Во-вторых, в Ленинград вместе с ним приехал начальник Главсевморпути О. Ю. Шмидт, представил его на собрании коллектива как директора, дал самую положительную характеристику как ученому и организатору науки и просил сотрудников института оказывать всемерную поддержку всем начинаниям нового директора. Авторитет Шмидта в институте был очень высок, к тому же Отто Юльевич обладал редким даром — его слова были необыкновенно убедительны и доходили до самых сердец слушателей. Радовало Ширшова и то, что профессор В. Ю. Визе продолжал оставаться заместителем директора и что в институте вместе с ним его друг и единомышленник Е. К. Федоров.

— Я уверен, что ваша высокая эрудиция в науке об Арктике, помноженная на задор и энергию молодости, принесут большие успехи в вашей работе, — сказал им на прощание О. Ю. Шмидт.

Действительно, это были очень молодые руководители, стоявшие во главе научного учреждения всесоюзного значения: Ширшову — 31 год, а Федорову только что исполнилось 28 лет.

Нелегкая и сложная задача стояла перед новыми руководителями института: приблизить работу института к потребностям практики, перестроить его работу так, чтобы основные усилия были направлены на решение главной задачи того периода — транспортного освоения морей Арктики. Институт пользовался большой известностью и заслуженным авторитетом, давал большую научную продукцию, и поэтому надо было внимательно изучить планы и результаты работ всех его звеньев и осторожно вносить нужные поправки в работу уже слаженного механизма. Главным консультантом Ширшова в этих вопросах был его заместитель по научной части и председатель ученого совета В. Ю. Визе. Петр Петрович долгие часы проводил в беседах с Визе о назревших проблемах, и вместе они намечали планы научной деятельности института на ближайший период.

Но Ширшов недолго оставался на посту директора института — только один год — и не успел провести в жизнь намеченные мероприятия, положив им только начало. Вскоре он был назначен первым заместителем начальника Главсевморпути и, находясь на этом высоком посту, продолжал руководить Арктическим институтом, проводил в жизнь перестройку деятельности института по планам, намеченным еще в 1938 году, когда жил и работал в Ленинграде.

В это же время в Главсевморпути началась большая и напряженная работа по переходу от отдельных поисков к планомерной работе на огромной территории Советского Союза — от Кольского полуострова до Чукотки и во всех морях Арктики. Эти работы отныне должны были проводиться на основе организованного труда уже больших коллективов, а не отдельных малочисленных партий.