Курс — океан

Первый ночлег в ярангах в чукотском селении с трудным названием Вальхвэквэсин, первое знакомство с бытом гостеприимных чукчей. Следующий дневной переход — с семи утра до пяти вечера, путь пролегает по льду вдоль высоких черных обрывов скалистого берега. В селении Нутепенемен, где путники остановились на второй ночлег, их ожидала неприятность: так как бригада Ширшова была внеплановой, то созданные здесь запасы продовольствия были уже использованы предыдущими партиями, а Петру Петровичу с его спутниками при отправке из Ванкарема был выдан только двухдневный запас продуктов с расчетом пополнения на созданных по маршруту базах. В результате у них осталось только немного муки на несколько дней.

Собрались на совет: как быть? Выход предложил Ширшов.

— Надо сократить дорогу, чтобы скорее добраться до следующей базы, — сказал он. — Я предлагаю идти не по берегу, как обычно, а через залив на остров Колючин и дальше по льду на мыс Джинретлен. Дорога, конечно, труднее, но зато короче километров на двадцать — двадцать пять…

Возражений не последовало. С наступлением утра двинулись по этому маршруту.

Идти стало значительно тяжелее. Метет пурга, все окутано белой пеленой.

— Как в молоке идем, — доносится до Ширшова голос кого-то из его спутников.

Ширшов так вспоминал впоследствии этот переход:

«Снег под ногами, снег над головой, снег перед глазами — всюду белая пелена снега. Но, что хуже всего, слишком много снега под ногами, то и дело проваливаемся по колено. Сразу начинаешь чувствовать десять часов почти непрерывной ходьбы. В десятый раз ребята спрашивают у каюров, скоро ли Колючин? И неизменно в ответ: „Колючин чум-ча“. Это значит — Колючин близко. Ох уж это „чум-ча“. Оно измеряется у чукчей по крайней мере десятком километров… Лишь поздно вечером в темноте, в пурге неожиданно вырастает перед нами темной стеной остров Колючин…»

К усталости подключилось еще и чувство голода — ведь утренний завтрак был очень скромным.

Никогда еще маленький поселок — семь яранг на прибрежной косе острова Колючин — не видел столько гостей: там оказалась одна из партий челюскинцев в составе восьми человек, задержавшаяся в пути, и экипаж самолета Ляпидевского, потерпевшего аварию близ острова. Местные чукчи оказались радушными хозяевами, накормили проголодавшихся путешественников бригады Ширшова и разместили всех гостей в семи ярангах — в тесноте, да не в обиде.

На Колючине задержались два дня: усилилась пурга, каюры отказались выходить в путь, боясь заблудиться. Весь следующий день Ширшов провел в тревожном ожидании. Велико было желание идти вперед, идти как можно скорее, но разбушевавшаяся Арктика сдерживала этот порыв. А впереди был самый трудный переход: предстояло пройти до мыса Джинретлен за сутки 70 километров. За ночь пурга немного утихла, и в четыре часа утра группа Ширшова двинулась в путь. Первые километры пути оказались очень тяжелыми: толстый слой снега покрывал лед залива, ноги глубоко проваливались в нем. Через четыре часа вышли наконец на более ровный лед, но пройденный путь настолько вымотал людей, что они стали уже выбиваться из сил. Ширшов понимал, что в таком состоянии его отряд сможет пройти только полпути, а ночевка на льду посреди залива под открытым небом не сулила ничего хорошего. А ведь на нем, как на бригадире, лежала ответственность за всех людей. Какой же может быть выход? И Петр Петрович принял такое решение: часть путников садятся на нарты и уезжают вперед на два-три километра, затем слезают с саней и, уже отдохнувшими, идут дальше пешком, а нарты ожидают остальных. Отдохнувшие собаки везут подошедших два-три километра, обгоняя по пути первую группу, ушедшую ранее. И так все время — часть пути на нартах, часть пешком. Кто-то из ребят предложил поставить на нарты парус — так и сделали. Попутный ветер надувал парус, и измученные собаки сразу получили облегчение.

В 12 часов сделали короткий привал, и снова в путь, не дождавшись даже, пока закипит вода в чайнике — ведь пройдена только половина пути. Ширшов тщательно разделил на равные части полученный в дорогу запас лепешек и баранок и выдал каждому его норму — мало ли что может еще произойти в походе. Только к ночи добрались наконец до мыса Джинретлен, отыскали в темноте четыре одиноких яранги у подножия мыса и, почти падая от усталости, неожиданными гостями ввалились в них. Их обитатели оказались такими же гостеприимными хозяевами, как и во всех других чукотских поселках: быстро вскипятили чай, напекли лепешек, накормили гостей и уложили их спать.

Утром снова в поход. Погода улучшилась. Путь лежит по краю ровного плато тундры, на южном горизонте — контуры холмов, за ними — горный хребет. Высоко в небе прогудели моторы трех самолетов.

— Это наши, — поясняет Ширшов, — летят из Ванкарема в Уэлен.

— Вот, черти, — вздыхает кто-то из ребят, — они за три часа весь путь сделают, а нам десять дней топать надо…

Ясная солнечная погода принесла свои неприятности. Твердая снежная корка подтаяла, стала мягче, ноги стали глубоко проваливаться в снег, движение постепенно замедлилось. К тому же от солнечной радиации у Погосова воспалились глаза, и он брел вслепую. Ширшов отдал ему свои более совершенные солнцезащитные очки, но слепота пока не проходила, и еще два дня Ширшов и Гуревич по очереди вели Погосова вперед за руку.

Путь лежит мимо острова Иддиль. Петр Петрович говорит товарищам:

— Нам, сибиряковцам, так памятно это место. Здесь мы потеряли винт, отсюда начался наш дрейф туда, к мысу Сердце-Камень. А вот там, дальше наш «Челюскин» попал в ледовый плен, от которого уже не смог освободиться…

Вот наконец и мыс Сердце-Камень. База челюскинцев находится в просторной яранге норвежца Воола — бывшего матроса зверобойного судна, живущего здесь уже 32 года. Организатор базы — молодой учитель комсомолец Зорин с большой теплотой встретил группу Ширшова. С каким удовольствием наши путешественники умылись и впервые после гибели «Челюскина» ели с тарелок столовыми ложками и вилками. Здесь же Зорин сообщил радостную весть: указом Президиума ЦИК СССР все челюскинцы были награждены орденами Красной Звезды.

Как ни приятно отдохнуть после тяжелого пути, но нельзя расслабляться — скорее, скорее в путь. И как только забрезжило утро — они снова в походе. И так день за днем. Редко выпадали часы хорошей погоды. Почти все время мела пурга, норд-вестовый ветер силой пять-шесть баллов подгонял путников. Из путевых записок Ширшова, посвященных этому переходу, видно, что его мысли были заняты не только тем, как скорее и легче пройти очередной этап, как лучше разместиться на ночь в очередном чукотском поселке, как сытнее накормить ребят. Он с интересом рассматривает ландшафты, лежащие на пути, наблюдает, как добывает себе корм из-под снега стадо оленей, встреченное ими, а в поселках знакомится с устройством яранг, их обстановкой, нравами и обычаями чукчей.

Труднее всего оказалось преодолеть языковой барьер. Из всей бригады никто не знал чукотского языка, а как только приходили на ночлег, Ширшову надо было объясняться, чтобы разместить на ночлег людей, накормить их, узнать наилучший путь. Здесь ценным помощником бригадиру оказался художник Федя Решетников. Там, где не хватало слов и жестов, он пускал в ход карандаш, излагал вопросы на бумаге в виде рисунков, и общий язык находился.

Как и было запланировано, на десятый день путники достигли Уэлена, пройдя пешком по снежным равнинам и льду более 400 километров, и только 80–90 километров проехали на санях в собачьей упряжке. В Уэлене их поджидал Леваневский — на своем самолете он быстро перебросил бригаду Ширшова в бухту Лаврентия, где собрались уже все остальные челюскинцы в ожидании подхода пароходов «Сталинград» и «Смоленск», которые должны были доставить героев ледовой эпопеи на Родину. Затем триумфальный путь через всю страну по железной дороге в специальном поезде из Владивостока до Москвы, когда на каждой станции челюскинцев приветствовали толпы восторженных людей, затем трогательная встреча в Москве, торжественный митинг на Красной площади, теплый прием в Кремле. На груди Ширшова появился орден Красной Звезды — вторая награда правительства за героизм, проявленный во льдах далекой Арктики. А за выдающиеся работы по гидробиологии морей Арктики ему была присуждена ученая степень кандидата биологических наук без защиты диссертации.

Экспедиция на «Челюскине» знаменовала собой новый шаг советских полярников в познании законов природы морей Арктики. Авторитетный советский полярный ученый, профессор Н. Н. Зубов отмечает: «Замечательно, что за все время пребывания на льду челюскинцы не прекращали своих научных наблюдений. Особенно интересны полученные ими данные о поведении льдов в зависимости от ветра, морских течений и приливов»[4].

В эти успехи внес свой заметный вклад участник Челюскинской эпопеи научный работник Петр Петрович Ширшов. Более подробно о его работах в экспедиции читатели могут узнать из книги, написанной им совместно с гидрологом П. К. Хмызниковым[5].

Зиму 1934/35 года Петр Петрович провел в Ленинграде за обработкой материалов экспедиции в лабораториях Арктического института, а когда природа пробудилась от долгого зимнего сна и в городе на Неве настала наконец весна, у Ширшова с неукротимой силой возникла «охота к перемене мест». Он считал, что экспедиции на «Сибирякове» и «Челюскине» положили начало новому этапу научных работ в Арктике, а она поставила так много проблем, что теперь надо только работать и работать.

Настойчивые обращения к дирекции института увенчались наконец успехом. Его включили в число участников комплексной арктической экспедиции на ледоколе «Красин», и Ширшов не мешкая выехал во Владивосток.

Экспедиция 1935 года на «Красине» не сопровождалась таким шумным вниманием в прессе, как на «Сибирякове» и «Челюскине». Да и планы ее были значительно скромнее: обследовать только один регион в Арктике — Чукотское море.

В связи с планами народнохозяйственного освоения самых восточных окраин нашей страны морские пути в Чукотском море в те годы приобретали весьма важное значение. Возглавил экспедицию крупнейший знаток морей Восточной Арктики Г. Е. Ратманов.

Участники экспедиции успешно выполнили океанографическую съемку Чукотского моря, чему в значительной степени способствовала благоприятная ледовая обстановка. Ширшов на каждой станции опускал в глубины моря планктонные сетки. Он настойчиво проводил в жизнь свои убеждения о том, что успеха в исследованиях можно достигнуть, только если знать характеристику среды, в которой обитают живые, организмы моря. Ледовые условия позволили ледоколу обойти остров Врангеля с севера и достигнуть рекордной для того времени широты 73°30′. Ученые были немало удивлены, когда их батометры принесли с глубин 100–120 метров относительно теплую воду.

— Несомненно, мы обнаружили здесь проникновение атлантических вод, — говорил Ширшов. — Доказательством этому служат также мои планктонные сборы: сетки принесли с этих глубин организмы, обитающие в Атлантическом океане. Теперь перед будущими исследователями Северного Ледовитого океана возникла новая интересная задача: проследить пути и определить районы проникновения атлантических вод и их влияние на общий режим арктических морей.

Некоторое разнообразие в жизнь экспедиции внесла высадка на труднодоступный остров Геральд. Год назад тот же ледокол «Красин» подходил к Геральду, и участники рейса даже высаживались на остров, но за короткое время пребывания на нем не смогли сделать многого. В этот же раз геодезисты провели маршрутную съемку всего острова, установили геодезический знак и уточнили на карте правильное положение острова. Петр Петрович был в числе участников высадки и собрал коллекции мхов и лишайников.

В декабре 1935 года Петр Петрович отпраздновал в кругу семьи и друзей свое тридцатилетие. Подведены итоги короткого по годам, но сложного и трудного этапа пути с большим объемом выполненных работ. В трех больших арктических экспедициях — на «Сибирякове», «Челюскине» и «Красине» — Ширшов приобрел авторитет крупного морского биолога. Вместе с тем круг его научных интересов значительно расширился. Начав с исследований полярного растительного планктона, Петр Петрович освоил также методы гидрологических и гидрохимических исследований. Он опубликовал несколько научных статей о связях между сезонными колебаниями цветения фитопланктона и состоянием льдов в морях Северного Ледовитого океана, детально проследил изменения фитопланктона в зависимости от близости льдов и их дрейфа в данном районе моря. Эти работы имели также большое практическое значение, так как давали материал для прогнозов мореплавания в арктических морях. Различные научные методы, которыми владел Петр Петрович, позволили ему по-новому осветить гидробиологические явления в морях Арктики и их роль в изучении океанографической характеристики района. Приступая к работам в первой арктической экспедиции на «Сибирякове» в качестве узкого специалиста по фитопланктону, Ширшов через три года, к концу экспедиции на «Красине», уже стал авторитетным океанографом широкого профиля.

На дрейфующей льдине

Идеи и предложения, что обсуждались весной 1934 года в «лагере Шмидта», уже через два года получили реальное воплощение. За это время Шмидт совместно с В. Ю. Визе, летчиком М. В. Водопьяновым и начальником полярной авиации М. И. Шевелевым провели много дней над разработкой и обсуждением разных вариантов планов воздушной экспедиции на Северный полюс и основ программы научных работ. О. Ю. Шмидт писал позже: «Разработав последовательно ряд проектов, мы окончательно остановились на решении отправить на полюс тяжелые четырехмоторные самолеты с посадкой их прямо на лед без предварительной подготовки аэродрома на льдине»[6].

В феврале 1936 года О. Ю. Шмидт доложил в Кремле на заседании Политбюро ЦК ВКП(б) подробный план экспедиции на Северный полюс. План был одобрен, подготовка экспедиции была поручена Главсевморпути.

Без промедления Шмидт выехал в Ленинград, чтобы обсудить с руководителями Всесоюзного Арктического института планы конкретных мероприятий по подготовке экспедиции.

Когда Ширшов был вызван в кабинет директора института Р. Л. Самойловича, то увидел там О. Ю. Шмидта. Тот встретил его приветливой улыбкой и крепким рукопожатием. Отто Юльевич сказал Петру Петровичу, что он выполнил обещание и Ширшов назначается научным работником на первую в мире дрейфующую станцию, которая будет создана на Северном полюсе. Стоит ли говорить о том, сколько радости у Ширшова вызвало это сообщение. Шмидт рассказал присутствующим о заседании в Кремле, где он докладывал об экспедиции. Затем проинформировал о том, как планируется организация работ станции. Научных работников будет трое: профессор Визе — на него будут возложены работы по гидрологии и геологии, П. П. Ширшов — гидробиолог и гидрохимик, Е. К. Федоров — геофизик и метеоролог. При этом Шмидт особо подчеркнул, что все ученые должны работать в полном контакте и на основе взаимозаменяемости. Весь персонал станции будет состоять из пяти человек: ее начальником будет опытный полярник И. Д. Папанин, зимующий сейчас на мысе Челюскин, а радистом — Э. Т. Кренкель.

— Но как же без врача? — усомнился Визе.

Шмидт ответил, что это предусмотрено. Впереди еще год, и за это время необходимую врачебную практику пройдет в одной из больниц Петр Петрович. Ему, как биологу, это ближе всего, и он вполне освоит способы оказания первой медицинской помощи. Вряд ли дело дойдет до серьезных заболеваний — ведь все пятеро бывалые полярники, имеют большой опыт жизни в суровой Арктике.

На прощание Отто Юльевич настойчиво рекомендовал немедленно приступать к подготовительным работам, так как для них отведен очень короткий срок — один год.

То, как Шмидт сдержал свое слово, данное им Ширшову, видно из текста его официальной рекомендации в экспедицию на Северный полюс: «Гидробиолог и биолог Петр Петрович Ширшов — мой товарищ по экспедиции на ледокольном пароходе „Александр Сибиряков“ и пароходе „Челюскин“, где он показал себя не только выдающимся научным работником, но и замечательным стойким человеком»[7].

История подготовки и проведения первой советской воздушной экспедиции на Северный полюс хорошо известна и многократно освещалась в печати. Напомним только, что подготовкой самолетов руководили Водопьянов и Шевелев, забота о материальной части легла на плечи Папанина, а разработкой научной программы исследований занимались В. Ю. Визе, П. П. Ширшов и Е. К. Федоров под руководством О. Ю. Шмидта, который также осуществлял общее руководство подготовкой экспедиции и регулярно докладывал ЦК партии и Совнаркому СССР о ее ходе, получая от них без промедления необходимую помощь. Летом 1936 года, когда из Арктики с очередной зимовки возвратился Э. Т. Кренкель, он деятельно принялся за создание специальной радиостанции, отвечающей особым требованиям для надежной работы на дрейфующей льдине.

В разгар подготовительных работ Ширшова пригласил к себе В. Ю. Визе. Вид у него был очень расстроенный. Он сообщил Ширшову, что врачи категорически запретили ему участвовать в экспедиции — подвело сердце. И теперь персонал станции будет состоять из четырех человек вместо пяти…

Научную программу ни в коем случае нельзя было сокращать. И раздел работ, намеченных для Визе, придется вести двум ученым. Ширшову дополнительно была поручена гидрология и сбор геологических проб, а Федорову — метеорология. Измерением глубин они должны заниматься вместе.

Из своих товарищей по будущему дрейфу Ширшов лучше всех знал Кренкеля. С Федоровым и Папаниным встречался раньше в стенах института, но близко знаком не был. Теперь же их объединяла общая цель — как можно лучше подготовиться к предстоящим работам на дрейфующей льдине.

— Очень хорошо, что все четыре участника станции собрались и работают все вместе за год до начала экспедиции, — сказал Шмидт во время одного из приездов в Ленинград. — Пусть их «притирка» друг к другу и дружба произойдут еще на Большой Земле, а не на льдине. В этом тоже залог успеха будущих работ.

И надо сказать, что эта «притирка» шла вполне успешно. Каждый из четверки хорошо сознавал, какая ответственность перед Родиной легла на него, и работал, не считаясь с временем и затратой сил. Постепенно перезнакомились и с другими участниками экспедиции «Север»: энергичным и неугомонным начальником штаба экспедиции М. И. Шевелевым, командирами основных и вспомогательных самолетов М. В. Водопьяновым, В. С. Молоковым, А. Д. Алексеевым, И. П. Мазуруком, П. Г. Головиным, Л. Г. Крузе, синоптиком экспедиции Б. Л. Дзердзиевским, членами экипажей самолетов. В экспедицию были отобраны лучшие из лучших летных кадров полярной авиации, каждый из них не раз доказал свое мастерство, храбрость и выдержку в труднейших арктических рейсах, и Ширшов при встречах с ними испытывал смешанные чувства восхищения и глубокого почтения. У Петра Петровича день был насыщен до предела. Он готовил аппаратуру, реактивы, медикаменты, посуду, упаковочные материалы для своих будущих исследований и регулярно посещал одну из клиник, где постигал азы медицинской профессии.

Сам Петр Петрович так впоследствии рассказывал об этом: «Я начал работать в хирургическом кабинете на положении санитара. Научился делать перевязки и несложные хирургические операции, например разрез небольших нарывов. Делал анестезию перед мелкими операциями, принимал участие в даче общего наркоза. Приходилось обрабатывать и свежие раны, зашивать их, накладывать и снимать швы. В случае необходимости могу совершить ампутацию при обморожении. Совершал переливание крови — доктора говорили, что получалось не хуже, чем у сестры и даже врача. Научился выслушивать сердце, легкие, всякие хрипы при бронхите, гриппах и плеврите…»

Эти занятия отвлекали довольно много времени от главной работы, но Петр Петрович относился к ним очень серьезно — ведь его знания по медицине могут пригодиться на дрейфующей льдине.

— Если полет наш не состоится, то тебя, Петрович, с радостью возьмут фельдшером в любую больницу, — шутил Кренкель.

В феврале 1937 года провели необычный эксперимент: в одном из районов Московской области, расположенном у Калужского шоссе, в Теплом Стане (он тогда еще не входил в черту города Москвы), установили на снежном поле большую черную палатку, и четверо участников экспедиции прожили в ней несколько дней в полном полярном снаряжении. Но не только прожили, а постарались выполнить и возможную в этих условиях работу.

Установили мачты антенны, радиостанцию, некоторую научную аппаратуру, освещали палатку керосиновой лампой-«молнией» — она давала свет и тепло. Кренкель держал радиосвязь с радиоцентром Главсевморпути, находящимся здесь, в сотне метров от палатки, Федоров определял географические координаты Москвы, а Ширшов занимался химическим анализом воды из местного источника. Пищу готовил Папанин из продуктов, изготовленных для дрейфующей станции. В один из этих дней «дрейфующих» на подмосковном поле полярников навестили О. Ю. Шмидт и его заместитель. Г. А. Ушаков, ознакомились с их жизнью, работой, вкусно пообедали с ними и дали высокую оценку проводимому необычному эксперименту.

Не будет преувеличением сказать, что экспедицию готовила вся страна. Многие заводы и фабрики, проектные институты, большие коллективы рабочих и специалистов были привлечены к подготовке самолетов, материальной части, специального снаряжения, одежды, продуктов питания. Правда, об истинных целях этих заказов мало знали даже вездесущие журналисты.

Завоевание Северного полюса планировалось как важное государственное мероприятие, исполнителями которого являлись не герои-одиночки, а организованные и всесторонне оснащенные коллективы советских людей. По существу это был коллективный подвиг советских полярников. В экспедиции приняли участие 43 человека, но в ее обеспечении участвовали сотни людей. Ее отличали масштабность, повседневный контроль и помощь со стороны ЦК партии и правительства — ничего подобного не могло быть в странах Запада, где экспедиции в Арктику являлись обычно делом частной инициативы и проводились преимущественно на частные средства.

В результате длительных и тщательных обсуждений Ширшова и Федорова со Шмидтом, Визе и другими учеными Арктического института была выработана, исходя из реальных возможностей, следующая программа научных работ станции:

1) комплекс метеорологических наблюдений;

2) сбор гидрологических данных: измерение течений, температуры и химического состава воды на разных горизонтах;

3) измерение глубин океана по маршруту дрейфа льдины и взятие проб грунта;

4) астрономическое определение координат и ориентировки льдины;

5) комплекс геофизических наблюдений: магнитные и гравитационные измерения и измерение электрического поля атмосферы;

6) гидробиологические сборы, главным образом определение количества и видового состава планктона.

И весь этот большой и сложный комплекс исследований должны были выполнить только два научных работника! На Ширшова было возложено выполнение 2-го, 3-го и 6-го пунктов программы, на Федорова — остальные. На береговых полярных станциях такой объем работ возлагался обычно на 4–5 человек, но оба молодых ученых были уверены в своих силах и без колебаний приняли на себя обязательства выполнить эту работу в полном объеме.

При очередной беседе с Ширшовым и Федоровым о планах научных работ Отто Юльевич подчеркнул, что станция на Северном полюсе создается не ради спортивного рекорда, а для науки, поэтому от них в первую очередь будет зависеть успех ее работы. На И. Д. Папанина возлагаются общая ответственность за работу станции, хозяйственные заботы и обеспечение безопасности жизни на льдине, а Э. Т. Кренкель будет держать постоянную связь с Большой Землей, передавать по радио получаемую научную информацию и неустанно следить за эфиром. Кроме того, Кренкель будет помогать Федорову в сборе метеорологических данных — у него уже есть достаточный опыт в этом деле. Короче говоря, труд каждого из четверки будет очень важен и необходим.

В феврале 1937 года О. Ю. Шмидт вновь доложил на заседании Политбюро ЦК ВКП(б) о готовности экспедиции. Доклад был подробно обсужден, проведенные мероприятия одобрены и окончательно утвержден состав воздушной экспедиции «Север» и дрейфующей станции «Северный полюс»: О. Ю. Шмидт — начальник экспедиции, М. И. Шевелев — его заместитель, М. В. Водопьянов — командир воздушного отряда, И. Д. Папанин, Э. Т. Кренкель, П. П. Ширшов и Е. К. Федоров — персонал научной станции. Было дано разрешение на вылет.

Ширшов в эти дни находился в постоянном движении между Ленинградом и Москвой. Он тщательно упаковывал свои приборы, реактивы и полевые журналы, сам лично отвозил их на склад экспедиции при аэродроме, следил, чтобы ничего не было забыто. Этим же самым были заняты и остальные три участника будущей научной станции. Старт воздушной экспедиции состоялся 22 марта и завершился посадкой самолетов в районе Северного полюса 21 мая. Нелетная погода подолгу задерживала самолеты на промежуточных аэродромах, причем на острове Рудольфа пришлось сидеть больше месяца. Люди томились в длительном ожидании, горели желанием скорее совершить последний воздушный прыжок до конечной цели, но арктическая стихия крепко привязала самолеты к ледяному аэродрому на куполе острова Рудольфа. Ширшов вместе с товарищами занимался проверкой грузов и более рациональным распределением их по самолетам, участвовал в авральных работах по заправке самолетов бензином с помощью ручных насосов и по расчистке аэродрома от снежных заносов, нес вахту на метеостанции. А летной погоды все не было. Долгожданный день настал только 21 мая.

П. П. Ширшов, как и трое его товарищей, вел на льдине дневник. И если все трое его соратников опубликовали свои дневники[8], то Петр Петрович так и не успел обработать и опубликовать свои записи, которые вел во время дрейфа на льдине, и они хранятся в архиве АН СССР. Поэтому о том, как жил и работал Ширшов на дрейфующей станции «Северный полюс», мы можем судить только по книгам его товарищей да из его корреспонденций в газеты и статей, опубликованных после возвращения из Арктики.

Все трое участников дрейфующей станции отмечают высокую работоспособность Ширшова, упорство в работе, высокую продуктивность и вместе с тем общительный характер.

Академик Е. К. Федоров в своей речи на собрании в Московском Доме ученых, посвященном 70-летию со дня рождения Ширшова, так вспоминал о нем: «Петр Петрович охотно выполнял любые обязанности, тщательно к ним готовился. Это было необходимо, чтобы в науке по своей специальности и в смежных науках быть на должном уровне и чтобы другие возлагавшиеся на него побочные поручения выполнить также наилучшим образом. Гидробиолог по специальности, он взял на себя и много других работ — и гидрологию, и многие стороны географических исследований. Готовил себя и к тому, чтобы быть поваром. Серьезно учился быть врачом и лечил нас, когда это было нужно, и мы ему доверяли»[9].

А начальник дрейфующей станции «Северный полюс» И. Д. Папанин так записал о нем в своем дневнике «Жизнь на льдине» 14 сентября 1937 года: «Это очень много значит, когда человек влюблен в свое дело. Но еще больше, когда он увлечен будничными, кропотливыми опытами, которые рождают открытие. Петрович — это молодой ученый, человек советского воспитания, настоящий исследователь, для которого в работе важна каждая деталь, каждая мелочь; все новое волнует его и приобретает для него особый смысл…»

Это отзывы двух человек, которые впервые работали с Ширшовым в изолированном от внешнего мира маленьком коллективе. Кренкель же, дружба с которым у Ширшова возникла и окрепла в двух трудных экспедициях, уже имел к тому времени твердое мнение о высоких личных качествах своего друга.

Итак, первая задача, поставленная перед экспедицией, выполнена: четверо полярников доставлены на лед в район полюса. На ледяном поле закипела работа. Ширшов вместе с товарищами помогал разгружать самолет, отвозить на санках доставленные грузы, устанавливать палатки. Но ему, как и Федорову, не терпелось скорее приступить к научным наблюдениям. Федорову было проще: его геодезические и астрономические приборы прибыли с ним в самолете, и он уже приступил к определению точных координат льдины и элементов земного магнетизма. Ширшову повезло меньше. Прилет остальных самолетов задерживался, и Ширшов особенно ждал Мазурука, на машине которого находилась глубоководная гидрологическая лебедка. Петр Петрович пока решил долбить лунку, чтобы с помощью ручного троса брать пробы с малых глубин. Ему помогали Шмидт и Трояновский. Марк Антонович ожесточенно долбил пешней лед и находился в самом низу, и, когда сделал последний удар и в пролом хлынул поток воды, его еле успели вытащить наверх.

Так Ширшов сделал еще до прибытия лебедки первую гидрологическую станцию до глубины 1000 метров и получил первые пробы воды и планктона, измерил скорость и направление подледных течений. Результаты оказались неожиданными: на глубине от 250 до 750 метров был обнаружен слой относительно теплой воды.

— Мы подтвердили выводы Нансена, полученные во время дрейфа «Фрама», о проникновении вод Атлантического океана в окраинный район Центрального полярного бассейна. Вот теперь получили подтверждение, что эти воды достигают даже Северного полюса, — возбужденно говорил Ширшов.

Двадцать шестого мая на льдину прибыли самолеты Алексеева и Молокова, но самолета Мазурука все не было. Ему пришлось совершить посадку на другую льдину, и перелет в лагерь станции задерживался из-за непогоды. Руководители экспедиции находились в тревожном ожидании, но больше всех волновался Ширшов: ему так хотелось скорее установить лебедку и опустить свои приборы до самого дна океана, а лебедка все еще находилась в пути.

Двадцать четвертого мая по палаткам и самолетам раздался клич: «Всем на митинг!» Шмидт зачитал текст принятой Кренкелем с Большой Земли (связь с Москвой поддерживалась через радиостанцию острова Рудольфа) радиограммы с приветствием членов Политбюро ЦК ВКП(б), адресованной Шмидту, Водопьянову и всем участникам экспедиции: «Партия и правительство горячо приветствуют славных участников полярной экспедиции на Северный полюс и поздравляют их с выполнением намеченной задачи — завоеванием Северного полюса. Эта победа советской авиации и науки подводит итог блестящему периоду работы по освоению Арктики и северных путей, столь необходимых для Советского Союза. Первый этап пройден, преодолены величайшие трудности. Мы уверены, что героические зимовщики, остающиеся на Северном полюсе, с честью выполнят порученную им задачу по изучению Северного полюса. Большевистский привет отважным завоевателям Северного полюса!»

С большим волнением слушали участники экспедиции текст этой радиограммы. Федоров повернулся к Ширшову, стоявшему рядом:

— Понимаешь, Петя, может быть, для Шмидта, Папанина и других старших и более опытных товарищей эта телеграмма не является неожиданной, но я только сейчас начал понимать, какое дело нам, и в частности лично мне, доверили…

— Да, ты прав, — ответил Ширшов. — Когда я слушал обращенные к нам четверым и лично ко мне слова привета и пожеланий, меня тоже охватило сознание огромной ответственности нашей перед партией, правительством и всей страной… Скорее, скорее бы начать нам работы по полной программе…

Наконец 5 июня прилетел Мазурук и выгрузил на лед долгожданную глубоководную лебедку. К тому времени льдина успешно обживалась. Завершились монтажные работы и оснащение станции — в этом активную помощь зимовщикам оказывали экипажи самолетов. Главным украшением лагеря стала большая черная жилая палатка размером 4х2,5 метра и 2 метра высотой. Поднялись вверх стройные мачты радиостанции, механики смонтировали и подняли ветряк, пустили в ход ветродвигатель. Ожила динамо-машина, пошла полным ходом зарядка аккумуляторов. Рация получила надежное питание, и Кренкель сразу повеселел. В шелковых палатках и снежных домиках разместились радиостанция, столовая, склады продуктов, топлива, снаряжения. С самолетом Мазурука прилетел и пятый «зимовщик» — пес Веселый.

Ширшов и Федоров с каждым днем расширяли объем научных наблюдений и вскоре вели их уже по полной программе. «Никогда еще научные наблюдения в Центральном полярном бассейне не велись по такой широкой программе, с такой интенсивностью и величайшей тщательностью» — так писал о них Шмидт.

С прилетом машины Мазурука и выгрузкой грузов миссия воздушного отряда была выполнена. Летчики стали готовить самолеты к обратному рейсу. В 2 часа ночи 6 июня состоялся прощальный торжественный митинг. Шмидт объявил об официальном открытии полярной станции на дрейфующей льдине. Свою прощальную речь Шмидт закончил следующими словами:

— Мы улетаем. Четверо наших товарищей остаются на полюсе. Мы уверены, что они высоко будут держать знамя, которое мы им сейчас вручим. Мы уверены, что их работа в истории мировой науки никогда не потеряется, а в истории нашей страны будет новой страницей большевистских побед…

В 3 часа 40 минут самолеты поднялись в воздух и взяли курс на остров Рудольфа. Перед их вылетом Кренкель отстучал ключом текст последней радиограммы, посланной Шмидтом и штабом экспедиции в Москву в адрес ЦК партии и Совнаркома СССР. В ней он рапортовал о завершении работ по устройству станции и ее торжественном открытии. О четверке полярников говорилось так: «Зимовщики остаются, прекрасно снабженные на установленные сроки. Полные сил, гордые оказанным им доверием, они заверяют, что выполнят задание, которое партия и правительство на них возложили… Впервые на Северном полюсе проведена операция такого масштаба, дающая возможность всесторонне изучать центр Арктики, о чем давно мечтали лучшие ученые всех стран…»

Этими словами Шмидт еще раз подчеркнул, что воздушная экспедиция и станция «Северный полюс» организованы прежде всего для научных целей и главная задача дрейфующей станции — научные исследования.

Когда смолкли звуки моторов улетавших самолетов, на льдине наступила напряженная тишина. Ведь все 16 предшествующих дней здесь находилось много людей, кипела работа, раздавались шутки и веселый смех. Теперь же четверо полярников остались совсем одни, затерянные в ледяной пустыне на самой вершине планеты.

— Не будем предаваться унынию, братки, — сказал Папанин. — Будем жить и работать дружно, держаться друг за друга — один за всех и все за одного. Тогда нам не будут страшны никакие трудности.

Они сели за стол, пообедали и обсудили дальнейшие планы.

И потекли дни тяжелого и напряженного труда. Ширшов и Федоров начали вести свои наблюдения сразу по прибытии на льдину, но теперь работали, полагаясь только на себя, а в отдельных случаях — на помощь Папанина и Кренкеля, у которых и своих забот было по горло.

Первые дни — первые испытания. С непривычными бытовыми условиями быстро освоились и свыклись. Техническим, культурным и жилищно-бытовым центром была большая черная палатка, о которой мы уже говорили. Она была достаточно вместительной — 10 квадратных метров. Часть ее была отведена под «спальню»: один угол занимали двухъярусные койки, сделанные из дюралевых труб, рядом — стол с радиоаппаратурой, под ним — аккумуляторные батареи. Далее — «буфет» и полки с астрономическими книгами Федорова, а возле них — ящик с хронометром. У другой стенки размещалось хозяйство Ширшова: полки с книгами и пособиями и стол гидрохимической лаборатории, а перед ним — ящик с метеорологическими приборами.

Палатка оказалась достаточно уютной, но, к сожалению, у нее был существенный недостаток: из палатки невозможно было удалить продукты сгорания керосиновых ламп и сырость в летний период. Зимовщики весьма высоко оценили надежность и удобство снежного домика, построенного еще с помощью летчиков, и в дальнейшем не раз строили из снега и льда домики для хозяйственных нужд и размещали в них некоторое оборудование.

Все четверо были опытными полярниками и хорошо знали коварство арктической стихии. И хотя льдина, на которой они жили, казалась надежной, тем не менее не было никакой гарантии в том, что, когда начнутся подвижки льда и торошение, она сможет их выдержать.

Кренкель сказал своим товарищам:

— Мы с Ширшовым пережили во время челюскинской эпопеи тридцать три сжатия льда, и нам ли не знать, какая это страшная сила — торошение дрейфующих льдин. Все наши запасы вмиг погибнут, если будут лежать в одном месте…

Предупреждение было серьезным. Поэтому решили все имущество станции — продовольствие, горючее, одежду, запасные материалы — рассредоточить. Пришлось построить три базы в разных местах льдины и все запасы распределить на три равные части. Работали все четверо, но этот аврал не снял ни с Ширшова, ни с Федорова обязанностей выполнять очередные наблюдения.

Зимовщики условились освободить Ширшова и Федорова от хозяйственных и подсобных работ. Все хозяйственные заботы, в том числе приготовление пищи, взял на себя Папанин, а Кренкель в свободное от вахт время помогал Федорову вести метеонаблюдения. И Папанин и Кренкель приходили на помощь Ширшову, когда надо было крутить по нескольку часов подряд гидрологическую лебедку.

С первого же дня жители лагеря установили для себя твердое правило: делать как можно больше, не откладывать на завтра того, что можно сделать сегодня. И еще: не гнушаться никакой работой, все за одного, один за всех. Надо сказать, что это правило неукоснительно выполнялось всей четверкой, и никто ни разу не нарушил его. С первого дня было введено дежурство для наблюдения за состоянием льда в районе лагеря. На дежурных возлагалось также снятие записей с метеорологических приборов и передача их для обработки Федорову.

Из этого можно видеть, что сделанное ранее распределение обязанностей носило условный характер и что Ширшову и Федорову приходилось помимо своих обязанностей систематически включаться в другие работы, особенно если они носили авральный характер, а также нести обязательное дежурство по лагерю.

Листая дневники Федорова и Ширшова, мы часто встречаем в них записи о дополнительных нагрузках, которые ложились на них.

Так, Е. К. Федоров записывает в дневнике 26 сентября: «22-го ходили к юго-западу… Шли против ветра. Видимость была неважная, лыжи скользили скверно… Пройдя 15 километров, остановились. Сняв лыжи, уселись на них под защитой тороса. Отдыхали. Ели шоколад. В серовато-голубой мутной дали едва проступали гряды торосов…»