Поздний гость: Стихотворения и поэмы

Опять со мной воспоминанья, —

Так в тлеющем черновике

Живут лишь знаки препинанья

На перечеркнутой строке.

Но от чернильницы к порогу,

Дом полунощный накреня,

В какую странную дорогу

Уводит прошлое меня!

Шумят слова пчелиным роем,

И, вслушиваясь в ночь и тьму

Я безучастно руки жму

Моим шекспировским героям,

Давно остывшим ко всему.

Быть иль не быть? Так страшно мало

В душе осталось узелков,

Что жизнь на память завязала, —

Так много новых башмаков

Душа за гробом истоптала.

1949

Вальс

Он ловко палочкой взмахнул,

Дал знак таинственный гобою,

Лукаво флейте подмигнул, —

И, отшвырнув случайный стул,

Я в омут бросился с тобою.

Как море рокотала медь,

И хриплый ангел плакал слева

Холодными слезами гнева

О тех, кто не полюбит впредь.

И в некой глубине подводной,

Где в звездное окно, как в сон,

Стремила ночь полет свободный

И глухо ахал геликон, —

Корделия, твой голос страстный

Вдруг оборвался и затих, —

Корделия, твой труп безгласный

Растаял на руках моих.

И снова в нищенском уборе,

Скупую отерев слезу

Я заклинаю ночь и море,

Жестокий ветер и грозу.

Обычай древний соблюдая,

Со мной бредет мой шут, ворча,

Дорожным посохом стуча,

И борода его седая

Как плащ струится вдоль плеча.

1944

Офелия

Н. А. К.-П.

1

Ночь ломится в мое окно,

Расплющила о стекла губы, —

Во всех печах ревут давно

Морозом схваченные трубы.

В саду белесом вой и стон,

Снег ходит полотном трескучим,

Мой заколоченный балкон

Захлестнут пологом летучим.

Я к стеклам приникаю лбом,

Гляжу настойчиво наружу,

Я ненавидящим теплом

Дышу в клокочущую стужу – —

Где сучья черные свистят,

Над омутом реки широкой

По ветру волосы летят,

С прибрежной путаясь осокой.

И слезы поздние мои

От встречной бури холодеют, —

Офелия, твои ручьи

И розы мутные твои

В разрытом воздухе седеют.

2

На берегу туманный луг

Летучие виденья множит,

Настольной лампы тусклый круг

Не освещает, но тревожит.

В цветах, в слезах, шурша фатой,

Офелия скользит по дому

(Так ветер входит в дом пустой,

Так сон является больному).

И в мир теней вовлечена,

На стебель водяной похожа,

Ложится медленно она

На зыбкую прохладу ложа.

– Сожми колени, чтобы мог

Я головой на них склониться,

У этих непокорных ног

Давно привыкло сердце биться.

Я пальцы тонкие ловлю,

Я кудри мокрые ласкаю,

Дышу ей в сердце и люблю,

И в темный омут увлекаю.

Она глядит в мое лицо,

Почти размытое волною,

Она спешит свое кольцо

Поднять тревожно надо мною.

И, зародясь в белесой мгле,

Не заглушенный занавеской,

С коротким звоном, на столе

Луч (ослепительный и резкий)

В пустом ломается стекле.

3

Измятый куст в пыли тяжелой

К могильной клонится плите, —

День и засушливый и голый

Горит в огромной высоте.

Я мутной зелени не мну,

Роз перегретых не срываю,

На хрупкую их белизну

Скупой слезы не проливаю, —

Но в сумраке моей руки

Цветы становятся влажнее, —

За каплей капля шум реки

Все беспокойней и слышнее.

И, прорываясь меж камней,

В движеньи бурном и широком,

Вода вскипает у корней

Свинцово-облачным потоком.

И каждый стебель – как струя,

Весь куст клокочет белой пеной,

И вновь с любовью иль изменой

Над омутом склоняюсь я.

И вижу выплески льняные

Распущенных небрежно кос,

Песок и травы водяные

В туманном зареве волос.

И на лице ее дремотном

Пугливых рыб живая тень, —

Любовный сон в раю болотном,

В ночь ускользающий мой день.

Офелия, шаги дозора

К рассвету не нарушат сна,

Над дикой башней Эльсинора

Нависла тучей тишина.

Ночная буря отшумела,

И день зачах давным-давно.

В пустынных комнатах темно,

Лишь сучья дерева несмело

Царапают мое окно.

1949

Заклинания, или стихи о России

* * *

Ночь, посвященная мечте,

Любви таинственной начало.

Без ритма сердце в темноте

Подковой сорванной стучало.

И, наклоняясь из седла,

Я вновь прислушивался к звуку, —

Ты каждым выстрелом звала

Иль обрекала на разлуку.

И капля первого дождя,

Стекая по щеке соленой,

Внезапно в ливень перейдя,

В плач безнадежный и влюбленный,

По вывихнутой мостовой

В напрасных жалобах бежала, —

Ты ль низкой тучей дождевой

Меня на запад провожала?

Ночь, посвященная борьбе,

Многоголосице обозной,

Распутице и вше тифозной,

Ночь, посвященная тебе.

* * *

Тебя еще как будто нет,

И я загадывать не смею

Лицо под молодостью лет

Любовь под нежностью твоею.

Предчувствие. Иль сон. Иль вздох, —

Почти печаль, почти страданье, —

Лишь имени начальный слог,

Любви назначивший свиданье.

Но вот уже, издалека,

Биенье сердца настигая,

Прощальной молнией смычка, —

О, дорогая, дорогая, —

Живой водой, ночной травой,

Разливом утреннего смеха, —

Во всех признаньях голос твой,

В ночь закатившееся эхо – —

1960

* * *

Всю ночь, всю ночь, всю ночь мело,

Деревья гнулись и свистели,

Под окна листьев намело,

Как будто листья в дом хотели.

В пустынном мире тьма одна,

Нигде ни проблеска, ни слова, —

В такую ночь, когда волна

Все корабли топить готова,

Когда на мачте рваный флаг

Иль проще – старый плащ в тумане.

Иль проще – в мусоре бумаг

Плач, перечеркнутый заране – —

И все же, подойдя к окну,

Для верности глаза зажмуря, —

– Тебя одну, тебя одну! —

А там о стены бьется буря – —

Вот-вот, и выдавит окно,

Сломает раму выдвижную, —

Как будто счастье подошло

С той стороны совсем вплотную – —

* * *

Слепая лошадь без седла

Уже упала на колени, —

Ей снится голая скала

И скрежет дальних отступлений – —

Воспоминаний не хочу

(Бог знает, то ли это слово),

Я каждым именем молчу,

Но что с того? Душа готова.

И отворачивая прочь

Крыло, изъеденное молью,

Она идет в такую ночь,

С такой невыразимой болью,

Что, если протянуть струну

От сердца до калитки старой,

До тех кустов, где в старину

Ночь пела птицей иль гитарой, —

И, если пальцем лишь нажать, —

Что знаю я? Все шумы сада, – —

От струн иных не убежать,

Иных, быть может, и не надо.

Все ветки свесились ко мне,

Росу и звезды рассыпая – —

Что снится ей в тяжелом сне?

Зачем упала, засыпая?

* * *

Босыми быстрыми ногами

Зеленый приминая мох, —

Лес, наплывающий кругами,

И с каждым кругом – вздох и вздох.

В лесу железная дорога,

И гулкий свод над головой, —

Так было в этом детстве много,

Что ты теперь уже не твой.

Там эхо пряталось, играя

С певучим голосом твоим,

И, звук за звуком подбирая,

Слагало имя – Элоим.

Плач Иова в траве болотной —

Лишь узкая струя воды —

Дуб многошумный тенью плотной

Вливался в легкие следы.

Судьбы особые приметы

В слоистом мареве жары,

И меж густых стволов просветы

В почти библейские миры.

И четкий семафор над входом,

Над закругленной крутизной, —

Там, в Фастове, где год за годом

Душа, оставленная мной – —

* * *

He ожидая, на ходу,

Случайно, вдруг, – не ветка даже, —

Два-три листа в чужом саду,

Сочнее, может быть, и глаже,

Крупней, моложе, зеленей, —

Душа предчувствует, не зная, —

За ночью ночь, и столько дней,

Что ты теперь совсем иная – —

Но в памяти разлив реки,

Трава, забрызганная светом,

Кремней отточенных прыжки

По гладководью рикошетом – —

И вот уже летит, летит,

И ласточкой в лазури тонет, —

– – Пускай вернется, погостит,

– – Пусть кончиком крыла затронет!

Воздушным росчерком пера

По голубому задевая, —

Еще вчера, еще вчера,

Но столько лет не заживая – —

* * *

Во мгле сплошного снегопада

На белом фоне полотна

Движеньем многоствольным сада

Мне намечается она.

Морозной веткой без изъяна,

Фатой серебряной, и вот, —

Как бы из дальнего тумана

Она уже встает, встает —

И оглушительным потоком

В распахнутые настежь, вдруг, —

И рядом, в омуте глубоком,

Обозначая первый круг,

Без камня, без паденья тела,

Все шире расходясь волной,

Ударила и закипела

И ослепила белизной.

Лишь брызги утреннего смеха

Летят на чуткие кусты,

И листья отряхают эхо

На землю, где ступала ты —

Снег, снег. На островерхой крыше

Труба иль черная рука

Указывает выше, выше,

Где ночь сгустила облака.

* * *

К. Вильчковскому

Забудь ее, – большим потоком

(Как синий воздух нарочит)

Она и Пушкиным и Блоком

Под веткой сломанной звучит.

И вырвавшись струной протяжной

С утеса на утес и вновь, —

Любви неверной и продажной,

Уже не верящей в любовь,

Бросает вызов пеной белой

И вырытым со дна песком —

Забудь ее, рукой умелой

Или намыленным шнурком, —

Или под горло, где живая

От нежной впадины звезда,

Как ветку сердце обрывая —

О, никогда, о, никогда!

Кипя, теченье труп уносит,

Стихами выгрызает грудь, —

Еще стихов и трупов просит, —

Забудь ее, забудь, забудь – —

* * *

О, понимаю, понимаю, —

Оставим, впрочем, до поры, —

Играя ложечкой, снимаю

Слой раскаленной кожуры.

Чуть рыжеватая, с загаром

От потускневших позолот,

Чуть красноватая, на старом

С сияньем изнутри, – и вот —

Осколки хрупкие фарфора

Подпрыгивают на полу,

Кофейной гущей по столу

Глаз расплывается, и скоро —

Лишь луч стремительный, стрела

(О, сердце на стволе древесном),

Теряя жало в мире тесном,

Пятном – не вытереть – легла —

Все вдребезги – уже не склеить, —

И только в роще голубой

В предсмертных сумерках лелеять

Мечту, рожденную тобой —

* * *

В таком же точно, горделивом,

Забавно выпуклом – В таком,

С голубоватым переливом

И золоченым ободком —

Фарфор с капризной паутинкой

Иль тонкой трещиной на дне, —

В таком – – Переводной картинкой

Мир появляется в окне —

И у зашибленной коленки

Лукаво назревает смех,

И пуля весело от стенки

Отскакивает, как орех – —

Разоблаченная примета,

Причин повторных полоса, —

Иль в теле каждого предмета

Есть жизни тайной полчаса, —

И он, в своих границах точных

Весь обозначен, напряжен,

Твоей судьбой вооружен,

Вдруг рвется из кругов порочных,

И ночью, в городе чужом

Пленяя обликом похожим,

Грозит растерянным прохожим

Воспоминаньем как ножом —

* * *

Корделия, – могла бы ты ползком

Иль на коленях вымерить дорогу,

Ведущую в вонючую берлогу,

Где твой король заночевал тайком?

Зарыть лицо в косматой седине

(Еще в лучах короны горделивой)

И гладить горб, наросший на спине

По-нищенски покорной и пугливой?

Принять, лаская, голову на грудь

И старческие слушать причитанья, —

Могла бы ты, Корделия, весь путь

Забыть для плача этого свиданья?

А за тобой – гуляка площадной,

Свистун-монах и фермер бородатый,

И мальчики, зовущие куда-то,

И голый холм, и ливень проливной – —

Корделия! Вот солнце без стыда

Над Англией твоей висит, пылая,

А ты ползешь неведомо куда —

О, если бы, о, если бы могла я!

* * *

И все же знал, – пускай не точно,

Но допускал наедине,

Что если даже не нарочно,

Что если даже на луне

Иль на иной планете, выше,

Иль дальше числовых примет,

На самом дне, на самой крыше

Того, чего уже и нет,

Что только мыслится тревожно

В болезни, в странном полусне,

Что в сне простом и невозможно,

Что больше и не снится мне, —

Но знал, предчувствовал вернее,

Всем уговорам вопреки,

Всем силам, – и не стал нежнее,

И навсегда, и ни руки, —

И в памяти ни отраженья,

Ни искаженья одного, —

О, ни разлуки, ни сближенья,

Ни смерти даже – Ничего.

* * *

В заносы, в бунт простоволосый,

Но поскорей, но поскорей, —

В разрытый щебень, под откосы,

Без тормозов, без фонарей,

По голым рельсам, отцепляясь

Иль прицепляясь на ходу,

А трехдюймовка, накаляясь,

Волчком, запущенным на льду,

А ночь, вытягивая шею,

По-вдовьи кутаясь в платок, —

И зарево, треща, над нею

С шестка летает на шесток – —

Офелия, о нимфа! Нежной

Болотно-сумрачной водой,

Фатой венчальной белоснежной

Под угасающей звездой —

Или седая, неживая

Или иная, не своя,

Забившись в уголок трамвая,

С корзиной старого белья, —

Десятилетьями без цели,

Лишь что-нибудь еще сказать, —

И так, в могиле иль в постели

Лежать и плакать и взывать,

И заклинать и, заклиная,

Не верить и молчать, – хоть раз,

Во сне, быть может, вспоминая,

Офелия! – Коснуться глаз – —

* * *

Над Росью, над моей рекой,

Где розовые скалы в воду

Как в зеркало, – еще такой —

С разгона головой в свободу, —

Веслом натруженным гребя,

В дырявой лодке плоскодонной,

В одну тебя, в одну тебя,

В одну тебя еще влюбленный,

Переплывая синеву,

Лазурь опущенного взгляда,

В Александрийскую листву,

В ветвистую прохладу сада,

По старой Гетманской в зарю,

К таинственной звезде Полярной,

К мечтательному фонарю,

К наклонной каланче пожарной,

К годам, где старая печаль

Персидской поросла сиренью, —

Хотя б на миг один причаль

Взволнованной счастливой тенью – —

Над Белой Церковью луна, —

И льется летняя истома

На труп зарезанного сна,

На мусор нежилого дома,

На милые твои черты, —

И вновь, в движенье поворотном,

Луна спокойно с высоты

В прозрачном воздухе дремотном – —

* * *

Софье Прегель

И если так, и если даже

Бельмо слепое в словаре,

Она со мною, та же, та же, —

Зарубкой свежей на коре.

Вся в шуме листьев, в блеске, в громе,

В ударе гулком под ребром,

В измене старой, в новом доме,

В глазах невидящих и в том,

Как ночью нехотя с окраин,

Больное сердце торопя,

По лестницам вползает Каин,

Зубами черными скрипя,

И в том, как ложка, разливая,

Над паром въедливым дрожит

И падает и, остывая,

Как труп на скатерти лежит – —

Так возникает, – непохожей,

Себя сама не узнает,

Но здесь уже, в костях, под кожей,

И, кажется, еще поет —

Тем голосом, тем страшным звуком,

Подслушанным среди волков,

И только сердце ржавым стуком

Считает время у висков —

Не отпущу и не забуду

Не разлюблю, – за каждый год,

За каждый камень, здесь и всюду,

В пустыне всех земных широт.

* * *

Среди вокзальных наставлений

Играя шляпой иль ключом,

Случайно, без приготовлений

Коснуться призрака плечом – —

И в первый миг не замечая

Ни холодка, ни ветерка,

Но спутникам не отвечая,

Кого-то потеснив слегка,

Вдруг вырваться нетерпеливо

Из рук, терзающих еще,

И гладить, гладить молчаливо

В толпе занывшее плечо – —

Ни судороги, ни ожога,

Но долго повторять потом —

О, ради Бога, ради Бога, – —

Внезапно пересохшим ртом – —

И спотыкаясь о ступени,

Роняя вещи на ходу,

Взывать вослед скользящей тени —

– Уже иду, уже иду! —

А там, сквозь вечность проплывают

Голубоватые черты,

В вечернем дыме тают, тают —

Уже не ты, уже не ты – —

1956

* * *

Подходит смерть, и странно мне прощанье

С самим собой на чуждом языке, —

Как будто чувств подложных завещанье,

Забытое на пыльном чердаке.

Так странно мне признаться, что без цели

Блуждал я столько беспокойных лет,

Что суждено мне умереть в постели,

Что выпьет с горя добрый мой сосед,

Что на пять лет по третьему разряду

Чужой земле мой прах передадут,

Потопчутся, поговорят что надо,

И наскоро всплакнут – и отойдут.

Но я услышу, вечность проникая,

За Бояркой вечерний стук колес, —

То дачный поезд, окнами мелькая,

Уже уходит в мир метаморфоз – —

Ночь первая надвинется сурово,

Свое лицо правдиво обнажит,

И по деревьям необычно ново

Без шума темный ветер пробежит.

Вторая ночь придвинется на смену, —

Вздохнет вдовой, помедлит надо мной

И озарит кладбищенскую стену

Влюбленной в небо Пушкинской луной.

1956

Калифорнийские стихи

1961-1966

* * *

Ночь поздняя черным-черна,

По стеклам в ночь ручьи стекают,

Деревья в проруби окна

Как руки длинные мелькают.

В саду потоп. Бурлит вода,

Цветы всплывают вверх корнями,

Дрожащий ветер иногда

В дом пробирается тенями.

Входите запросто, мой друг, —

Как встарь со мною помолчите,

О криво стоптанный каблук

Потухшей трубкой постучите.

Послушных слов не находя,

Взъерошьте волосы густые,

И шум дождя, и шум дождя

Заменит нам слова пустые.

Давайте слушать дальний гром

И плеск, и лепет, и журчанье, —

Так распадается наш дом

И громко плачет на прощанье.

Ночь и сад

Иллариону Воронцову-Дашкову

1

Не знаю, ласточки иль ноты

На телеграфных проводах, —

Вот-вот смычком их тронет кто-то

Еще затерянный в садах.

Быть может ветер, тень быть может,

Быть может осторожный сон, —

Но в час вечерний выйдет он

И вздох на музыку положит.

Ты будешь слушать, – потому

Что все теперь неповторимо,

Что ночь сама уже незримо

Листы разметила ему.

2

Твой мир, с его туманным дном,

С его текучим обновленьем —

Все те же звезды за окном,

Но вот окно в саду ином

(Сад, где терзает сожаленье).

Любил ли ты? В густых ветвях

До утра соловьи кричали,

И свистом пули второпях

На птичий голос отвечали.

Во мраке слабого крыла

Испуганное трепыханье,

И треск разбитого ствола,

И орудийного жерла

Неумолимое дыханье – —

Так просто, – все воспоминанья

Свести к числу забытых лет, —

Но этот отраженный свет

Не нужного тебе признанья – —

Горит и падает звезда,

Вся ночь озарена до боли, —

– О, подскажи!

– Быть может да,

Быть может только. И не боле.

3

Медлительно и многоствольно

Свой голос понижает сад, —

Ты будешь повторять невольно —

– Потом закат, потом закат.

Начало фразы музыкальной,

Легко запевшей на ходу,

Иль поздних листьев шум прощальный

В незатихающем саду.

Закат, закат. И ночь вошла,

Неспешно окна затемнила,

В пустое кресло у стола

Свой плащ широкий уронила.

Молчанье. Отдых. Мир дневной

Как рана свежая зализан,

Вокруг меня и надо мной

Весь воздух музыкой пронизан.

Холодное журчанье гор,

Деревьев сонных бормотанье,

Подземной бури клокотанье,

Звезд полуночных разговор.

4

Ты болен, болен. Этот сон

Неясный, ни о чем, и все же

О чем-то, что всего дороже, —

Не сон, но призраки имен,

Колеблемые ветром лица,

Предчувствие настороже,

Пустая мертвая страница,

Но оживленная уже

Пера одним прикосновеньем

В туманных поисках штриха,

Возможным трепетом стиха,

Возможным бури дуновеньем,

Возможной сердца глубиной,

Души движеньем осторожным,

Одним признаньем невозможным, —

О, Боже мой, – одной, – одной, —

Одной слезой, что не упала,

Но промелькнула в стороне,

И высохла, и камнем стала,

Сметающим тебя во сне.

* * *

Л. Росс

Бессонница и задыханье, —

Тебе курить запрещено, —

Последней ночи трепыханье

Срезает молнией окно

И ливня ложного потоки

На лбу холодном иль в окне,

Дождя расплывчатые строки,

Стихи о гибели вчерне, —

А ты следишь сквозь кольца дыма,

Как оперенная стрела,

Нацелясь, пролетает мимо

Над гладкой плоскостью стола,

Над этой жизнью, сердцем этим,

Над всем, что мы когда-нибудь,

Прощаясь, наскоро отметим,

Чтоб позже, разойдясь, вздохнуть, —

Позвать, прислушаться и снова,

Ломая спички на ходу,

Забыть от слова и до слова

И зажигать звездой звезду, —

Большой Медведицы и Малой

Две тени слить на потолке

И, надрываясь грудью впалой,

Их взвесить медленно в руке.

* * *

И все о нас, и все о нас, —

Прощальной темы нарастанье,

Вечерней пены клокотанье

(Виолончель и контрабас).

И море в лунном обрамленье —

(Каким крылом перечеркнуть?)

Последний парус в отдаленье

(Когда-нибудь и где-нибудь) – —

Но звезды первые блеснули,

И нежным сумеркам в ответ

Две скрипки дрогнули, – иль нет —

Два сердца, кажется, вздохнули

О том, что поздний вздох – не тот, —

Обрывок ноты безымянной,

Пометка в партитуре странной

Длиннот предельных иль высот,

Иль ускорений знак туманный,

Души, быть может, нежеланный,

Но неизбежный переход

Вот в этот вечер, в эти звуки

Иль в отраженье (навсегда)

Звезды, запевшей в час разлуки,

Слезы, скользнувшей как звезда.

* * *

Когда окно в саду тревожном

Взойдет, как дальняя звезда,

И сад в порыве невозможном

Все ветки выплеснет, – когда,

Как сердце ночи, лист огромный

Прильнет к туманному стеклу,

И осень в грусти вероломной

Пилой ударит по стволу

И, задыхаясь, птица стонет

И умирает на лету,

А буря беспощадно гонит

Ее в такую высоту,

Где нет падений иль снижений,

Где падать некуда, – и вот,

Смотри, – от долгих поражений

Лишь этот остается взлет.

* * *

Цветы и молнии, – в саду

Огромной радуги подкова, —

О, подожди, я выйду снова,

В забытый голос упаду

И, ветку мокрую срывая,

Тебя сияньем окроплю,

Скажу, что все еще люблю,

Скажу, что, даже умирая – —

О, подожди, – мне все равно,

Что годы между нами стали,

Что помнишь ты меня едва ли,

Что я и сам забыл давно,

Не вспомнить ни одной приметы, —

Так память мертвая молчит, —

Но нежностью, но болью этой

Как встарь душа кровоточит.

* * *

Письмо, которое не скоро

Еще напишется, – строка,

В тонах минора иль мажора

Зовущая издалека,

Иль просто ветра суматоха,

Гул набегающей грозы, —

Предчувствие большого вздоха,

Предчувствие большой слезы, —

Конверт обычного формата

Без марок и без штемпелей,

Письмо откуда-то куда-то,

Для всех Изольд и Лорелей,

Для всех Офелий иль видений,

Еще терзающих во сне, —

Ненужный перечень падений

В несуществующей стране.

* * *

Любви второй, любви бесплодной

Волшебных формул не дано, —

Ночь льется синевой свободной

В огромное твое окно.

Дыши, – но в воздухе певучем

Звезды заказанной не тронь, —

Мы падать звезды не научим

В уже бессильную ладонь,

Так падать, сердце обжигая,

Выскальзывая так из рук,

Что даже в имени – Другая —

Забытый возникает звук,

Тот вздох, в котором все дрожало,

И трепетало, и влекло,

Как свежевырванное жало

Иль перебитое крыло.

* * *

Вступленье к осени, – на пляже

Лишь стаи чаек, – все равно,

С дождем случайным заодно,

Все ближе музыка и даже

Влетает брызгами в окно,

Тем шелестом, тем трепетаньем, —

Дыханьем с тенью пополам,

Что оживают по углам

Ветвей туманным сочетаньем.

В летучих флейтах и смычках

Продольный блеск неторопливый, —

Должно быть, в легких облаках

С большими розами в руках

Проходит Шуберт молчаливый, —

В твои разлуки вовлечен,

В твои закаты опрокинут,

Из жизни осторожно вынут,

Опущен в полусмерть иль сон,

Где слов привычных и не надо,

Где только вздох иль темный стих, —

Цветы потерянного сада

На коврике у ног твоих.

* * *

Еще без темы и без плана,

Дыханьем ритмы находя

(О, розы, полные тумана,

О, розы, полные дождя),

Скитаться от стола к порогу,

На валкий натыкаться стул,

Прислушиваясь понемногу

Как в лампе нарастает гул,

И электрическим разрядом

Перебегая в темноте,

Три ведьмы вдруг запляшут рядом

(Три вспышки на твоем щите).

О, Макбет! Слушай заклинанья,

Таинственные взрывы слов, —

Глухие стоны иль признанья

Вот этих стульев и столов.

* * *

Двойник, поэт иль кто-то третий

Подслушает его слова,

Знакомых истин дважды два,

Набор невнятных междометий,

И плоской тенью притворясь,

Легко фонарь переступая,

Куда-то в ночь, куда-то в грязь,

Куда-то в смерть, – но, тень простая,

Он отступает на чердак

(Он слишком к высоте привязан), —

Мрак, оживленный кое-как,

Бессмертьем наскоро наказан.

И вдруг – стремительным перстом

Он карандаш чернильный тронет,

Тетради выложит, потом,

Как в омуте, в мечтах утонет —

О чем, о Боже мой, о чем

Он будет плакать до рассвета, —

Что́ тень ему глухая эта,

Что гнется за его плечом?

* * *

А. Г. Воронцовой-Дашковой

Все реже всплески водяные

И скрип уключины сухой,

Лишь осень в заводи глухой

Полощет пальцы ледяные.

Двоится эхо над рекой —

Протяжный голос повторений,

Ряд музыкальных ударений,

Еще не связанных строкой.

И в небе мертвое крыло,

Как некий образ стихотворный,

Роняет капли крови черной

На замедленное весло, —

И над пустынным островком

(Пример падений иль парений),

Колеблемые ветерком,

Летят обрывки оперений

В таком безмолвии, в таком, —

Весь мир заполнен тишиной

И шорохом и сожаленьем,

Души тревожным изумленьем,

И высотой и глубиной.

* * *

А. Н. Кожиной

Под топот беспокойных ног

Выходят скрипки на арену, —

Прелюдия или пролог,

Подготовляющий измену.

– – Оле, оле! – поджарый бык,

Как контрабас, копытом роет,

Пузырчатая пена кроет

Его изжеванный язык.

И точно соблюдая меру,

Усердно пляшет дирижер, —

Кармен глядит, глядит в упор

На золотистого тореро.

Здесь смерть уже на волосок, —

Как эти флейты загрустили,

Как эти плечи опустили

Ознобом тронутый платок.

– – Оле, оле! – Не все ль равно, —

Два сердца связаны до боли,

Им в каждой музыке дано

Встречать друг друга против воли…

А сад мучительно поет,

Деревья обратились в звуки, —

– – Я ранен, милая, – и вот —

Все скрипки поднимают руки.

* * *

Беззвездный мир и тишина,

Мир позднего благоуханья,

В саду глубокая волна

Таинственного задыханья.

Вот дрогнет ветка в стороне,

Тяжелый лист перевернется,

И ночь, вздохнувшая во сне,

Вдруг каждым деревом проснется.

Все шире призрачных ветвей

Торжественное колыханье,

Все ощутимей меж бровей

Прохлады близкое дыханье.

Как будто осень лишь ждала

В аллеях душных этой встречи, —

Она вплотную подошла

И тронула меня за плечи.

И наклонясь из темноты,

В лицо мое глядит тревожно

И хочет угадать черты,

Признать которых невозможно.

* * *

Влюбленный в ночь, я ночи жду, —

Был долог день тяжеловесный, —

Как пахнет сыростью в саду

И нежной плесенью древесной —

Сойди, благословенный мрак,

Заполни все земные щели, —

Ни лая хриплого собак,

Ни подлой человечьей трели.

Лишь сердца бой. Издалека,

Послушная живому звуку,

Безмолвья темная рука

Мне слабо пожимает руку.

В пустынном небе ни звезды,

Но кое-где меж облаками

Как бы росистые следы,

Оставленные каблуками.

Закинув голову назад,

Сорвать воротничок позорный —

Где это было? Ночь и сад,

Глубокий вздох и шорох черный.

* * *

И. Б. Дерюгиной

Туманной осени пора,

Зари последней позолота, —

В саду редеющем Забота

Глядит в большие вечера.

Она проходит по аллее,

Сырыми листьями шуршит

И, отдыхая иль жалея,

Домой вернуться не спешит.

От пряди легкой и небрежной

Тень голубая на виске,

И ягоды рябины нежной

В ее рассеянной руке.

Душа смущенная не знает,

О чем поет, зачем грустит, —

Прощается иль вспоминает,

Иль ласточкой летит, летит – —

Но эти сумерки вдыхая,

Так долго слушает она,

Как будто музыка глухая

Ей в каждом дереве слышна.