Поздний гость: Стихотворения и поэмы

1944

* * *

Нас трое в камере одной,

Враждующих в пространстве малом;

С рассвета говор площадной

Уже трещит в мозгу усталом.

А по соседству, через дверь,

Четыре смертных приговора, —

Быть может, и для нас теперь,

Не в эту ночь, но скоро, скоро – —

И вдруг, на некий краткий час,

Душа в молчанье окунулась,

Закрылась от голодных глаз,

В глубокий сон как бы проснулась.

И внемлет медленным громам,

Их зарожденью, нарастанью,

И тайным учится словам,

Еще не связанным гортанью – —

Лишь шелест трав, лишь грохот вод,

Лесов ночное колыханье, —

В застенках всех земных широт

Свободы легкое дыханье.

1944

* * *

Терзаемый недугом грозным,

Оставленный моей судьбе,

Я догорал в жару тифозном

И громко плакал о тебе.

В огне неутолимой жажды,

Срываясь поминутно в бред,

Я подолгу и не однажды

Лизал холодный пистолет.

И в орудийные удары,

В ночную трескотню ружья

Вплетались жалобы Тамары

И лепет горного ручья.

Один лишь сон, одно виденье,

Невыносимое для глаз, —

В дневной лазури белой тенью

Вставал из марева Кавказ.

И снежные пласты взрывая,

Меж глыб голубоватых льда,

Гремя, бежала ключевая

Неуловимая вода.

И как вода неуловима,

Позванивая и дразня,

Журча, ты растекалась мимо,

Ты уходила от меня.

1937

* * *

Нас обошли и жали с тыла,

Снаряды близились к концу,

И стала смерть лицом к лицу

И пулей вражеской завыла.

Шумели громко хвастуны,

Молчали храбрые устало,

И пламя черное войны

На горизонте клокотало.

В разбитой хижине к утру

Совет составился случайный,

И не было уж больше тайной,

Что с первым солнцем я умру.

В дырявых сумках эскадрона

Остаток скудный наскребя,

Я молча разделил патроны,

Один оставил для себя.

Тогда, в минуты роковые,

Как будто гибели назло,

Тогда, клянусь, меня впервые

Такое счастье обожгло, —

К такой свободе полноводной

Душа прильнула наяву, —

Что новый день, как смерть свободный,

Стал днем живых. И я – живу.

1937

* * *

Мой сад наполнен влагой дождевой,

И шорохом, и мраком, и движеньем, —

Не видно звезд, но воздух грозовой

Как бы насыщен звездным отраженьем.

Еще блуждает глухо в вышине

Недавних молний отрешенный трепет, —

Возвратный ливень где-то в стороне

Возобновляет торопливый лепет.

Вот рухнет гром. Дрожащая листва

Как океан вскипит и заклокочет – —

Прислушайся, – душа моя жива,

Но жить тобой она уже не хочет.

1945

* * *

Лазурь безоблачно мутна,

В саду деревья веют жаром, —

Ты полудремлешь в кресле старом, —

Я замечаю – ты больна.

Я молча руку подаю

Для помощи, не нужной боле,

Я руку легкую твою

Еще целую поневоле,

Но не люблю. Не узнаю.

День без примет и без числа,

День медленного увяданья, —

В траве жужжащая пчела

(И роз удушливая мгла), —

Все лишь предлог для состраданья.

Быть может – лишь предлог для зла.

1946

* * *

Анне Присмановой

Играл оркестр в общественном саду,

Рвалась ракета с треском и горела,

И девушка с цветком в руке смотрела

Поверх меня на первую звезду.

Из глубины взволнованного сада

На освещенный фонарями круг

Ночь темной бабочкой спустилась вдруг,

И медленно нахлынула прохлада – —

Что помнишь ты, о сердце, в полной мере

Из тех годов, из тех высоких лет?

Любовный плач о выдуманной Мэри,

Два-три стиха и тайный пистолет – —

Шумит земля в размерах уменьшенных,

Как вырос я для зла и для добра, —

Предчувствий светлых робкая пора

Сменилась бурей чувств опустошенных.

Сухой грозы невыносимый треск,

Бесплодных туч гремучее движенье,

Но нет дождя. Лишь молния и блеск,

Один огонь, одно самосожженье.

1943

* * *

Звезда скатилась на прощанье,

Твой взор зажегся и погас, —

Лишь эхо слушает молчанье,

Соединяющее нас,

И ясно повторить готово,

Рассыпать по ночным кустам

Уже прильнувшее к устам,

Еще не сказанное слово.

1939

* * *

Прохладных роз живая белизна

В росе, в слезах, во мгле голубоватой, —

Над городом прощальная весна

Склоняется с улыбкой виноватой.

Кой-где дома, не в ряд, освещены,

Грустит рояль под женскими руками —

Мечтатель праздный бродит вдоль стены,

Отмеривает рифмы каблуками.

По улицам приглохшим и пустым

Повеяло былым очарованьем, —

Над крышами туман иль светлый дым

Готов смешаться с облаком ночным,

Чтоб завтра стать простым воспоминаньем.

1948

* * *

Сергею Маковскому

Пройдет трамвай, и в беге колеса

Взметнутся листья вихрем золотистым,

Прохожий в парке подзывает пса

Рассеянным и приглушенным свистом.

Да, осень, осень. Все обречено, —

И взмах руки в заштопанной перчатке,

И стук мяча на теннисной площадке,

И музыка в пустынном казино.

Какая жалость в мире разлита,

Как предана душа воспоминаньям, —

Каким испепеляющим лобзаньям

Мир отдает прохладные уста.

1939

* * *

Горят широкие листы

Осенней трепетной любовью,

Бульвары густо налиты

Сентябрьским золотом и кровью.

Томись, душа моя, томись, —

Вечерний воздух свеж и влажен,

Как музыка струится высь

Вдоль городских высоких скважин.

Цветут блаженной синевой

Все тени, трепеты и звуки, —

Не вскинуть ли над головой

Бессильные от счастья руки?

Не закружиться ль в вышине

Сверкающего листопада,

Не прикоснуться ли и мне

К живому творчеству распада?

* * *

Не обвиняй. Любовь не обвиняет.

Прошедший день был холоден и пуст,

Я молча пил дыханье бледных уст,

И видел я, как за ночь смятый куст

Последнюю листву свою роняет.

Как широко раскрылись облака —

Дым вечности – без жизни и движенья, —

Казалось мне – огромная рука

Там начертала наши отраженья.

Два образа из вымыслов моих,

Обвеянных и бурями и снами, —

Ночь близкая соединила их

И вознесла торжественно над нами.

И столб дождя, безветрием гоним,

С холма на холм, где чудилась дорога,

Неотвратимо приближался к ним —

Живая тень внимающего Бога.

1943

* * *

Июльский мрак, полночная прохлада, —

Недавним ливнем все оживлено,

И многоствольное дыханье сада

С моим дыханьем бурно сплетено.

Еще грохочет туча в отдаленьи

Невнятные, но грозные слова, —

Тяжелая намокшая листва

Качается в последнем исступленьи.

Но звездный свет в летучей высоте

Уже возник над тьмой первоначальной,

И явственней сердечной глухоте

Негромкий зов любви твоей прощальной.

Приди ко мне, – стань молча у окна,

Гляди со мной и слушай без движенья, —

Какая ночь, какая глубина,

Почти без чувств, почти без выраженья.

1943

* * *

Нине

Сентябрь блистает и томится

Своей неверной красотой,

В лазури ясной и пустой

Источник осени струится.

Незамутненные струи

Нисходят золотом и светом,

Тепло, не знаемое летом,

Согрело волосы твои.

Какою жаждой восхожденья

Душа земная смущена!

Как будто вся земля больна

Предчувствием освобожденья.

1938

* * *

Ноябрь туманный за окном,

Пустынный сад подернут сеткой;

Как бы окрашенный вином,

Трепещет лист над голой веткой.

Как неприметно в два-три дня

Весь путь земной усыпан ими – —

Не осень, но простое имя,

Звучащее лишь для меня.

1945

* * *

Глухая осень движется на нас

С туманами, и стужей, и дождями, —

Пустой бульвар усыпан желудями,

Опавший лист свернулся и погас.

Я день-деньской по городу брожу

Без горечи и без воспоминаний,

Забытых чувств и мыслей не бужу

И не ищу насильственных признаний.

Лишь сумерки приветствуют меня,

Все – тишина, беззвучье, послушанье, —

Пролетки скрип, и колеса шуршанье,

И фырканье смиренного коня.

Широкий зонт над согнутой спиной

Копытам в такт качается пугливо, —

И забредает ночь неторопливо

Во все сады, оставленные мной.

1945

* * *

Е. Ю. Рапп

На склоне городского дня

Шаги и глуше и небрежней, —

Вновь осень трогает меня

Очарованьем грусти прежней.

Я почерневшую скамью

В саду пустынном занимаю,

Я шляпу влажную мою

Движеньем медленным снимаю, —

И слушаю, как шелестят

Верхушки легкие над садом,

Как листья желтые летят

И падают со мною рядом.

Я тонкой тростью обвожу

Их по краям и протыкаю,

Я молча в прошлое гляжу

В нем слабой тенью возникаю.

И возвращаюсь не спеша

В мою привычную заботу, —

В тумане сучьями шурша,

Весь город (или вся душа)

Уже готовится к отлету.

1946

* * *

Весь день вдыхаю с дымом папирос

Бескровный воздух городского сада.

Октябрь, октябрь. Опять моих волос

Касается осенняя прохлада.

Как льется звон вдоль четкого ствола,

Как важен шум деревьев надо мною!

Сквозь жар дубов березовая мгла

Просвечивает нежной белизною – —

Не шевелись. На темном рукаве

Блистательно пылает лист широкий, —

Вот-вот в закат по скошенной траве

Проскачет молча всадник одинокий.

Уже летит над лугом синева, —

Ты хочешь знать таинственное имя?

Быть может, смерть. Но краски и слова,

Но эту дрожь – любовь зовет своими.

1938

* * *

Е. Гризелли

Вздыхает эхо под мостом,

В траве дремотное журчанье, —

Все те же звуки, все о том,

Что погружается в молчанье.

Но землю слушать мне дано

И числить время по-иному, —

Так погребенное зерно

Опять лучам возвращено,

Чтоб дозревать не по-земному

Пленительная вспышка дня,

Последний блеск исчезновенья!

Как вечность длится для меня

Дар мимолетного мгновенья.

И ты, любовь моя, со мной, —

Сквозь наслажденья и страданья

Ты входишь в сердце новизной

Уже предсмертного свиданья.

1949

* * *

Огни пустынного залива

Прошли и скрылись в стороне.

Без ветра в бледной вышине

Бежали облака пугливо.

Как быстро скудная земля

В сиянье влажном потонула!

Дыханьем весла шевеля,

К нам бездна ластилась и льнула.

Ломая встречную волну,

Волна широкая дымилась,

Беззвучно по морскому дну

Звезда разбитая катилась.

И было весело качать

Ее текучее миганье

И сонной бури содроганье

Холодным сердцем отмечать.

1936

* * *

Темнеет небо понемногу

Светлеет первая звезда,

Тень затуманила дорогу

День закатился навсегда.

Но ночь еще не наступила,

Природа кажет два лица, —

Что надвигается, что было, —

Еще не слито до конца.

На всем тревога раздвоенья,

Рассеянно томится дух, —

Земля взамен дневного зренья

Ночной приоткрывает слух.

И близкой ночи шорох важный,

И дальний шум дневных тревог, —

Все разрешается в протяжный,

Огромный и глубокий вздох.

1943

* * *

Заря уже над кровлями взошла.

Пора. Пестрит узорами страница,

И синева усталости ложится

На влажный блеск оконного стекла.

Но жаль уснуть. Смущенная душа

Так непривычно вдруг помолодела,

Так просто рифма легкая задела

Медлительный клинок карандаша.

Я не творю. С улыбкой, в полусне,

Набрасываю на бумагу строки,

И свежий ветер трогает мне щеки

Сквозь занавес, раздутый на окне.

Как я люблю непрочный этот час

Полусознания, полудремоты, —

Как пуст мой дом. Как дружелюбно кто-то

Касается моих усталых глаз.

О, это ты, последняя отрада, —

В квадратном небе зреет синева,

Чуть-чуть шуршит незримая листва,

И никого, и никого не надо.

1931

* * *

Н.

Сколько грохота и грома,

Сколько оглушенных птиц!

Содрогаясь, стены дома

Ловят отблески зарниц.

Мчит разруху дождевую

Мутный выворот воды,

С шумом в темень огневую

Рвутся мокрые сады.

Ты, что песней огласила

Свой земной короткий путь,

Ты, что песен лишь просила,

Слышишь ли ты что-нибудь?

Иль гроза не досягает

За могильные врата?

Только влага набегает

На размытые уста.

1937

* * *

Дождь, дождь и дождь. И ночь. В окно

Летит клоками пена с мола,

Все скрытое – обнажено,

И неустойчиво, и голо.

Все в мире ищет пустоты,

Стремится в мрак первоначальный,

На берег плоский и печальный

В такую ночь выходишь ты.

Глядишь сквозь струи дождевые

На черный горизонт, туда,

Где, словно тени огневые,

Проходят дальние суда.

Высокомерный от страданья,

Под бурным ветром ледяным

Ты ждешь прощанья иль свиданья

С забытым призраком ночным.

Ты счастья просишь иль измены,

Равно не веря ничему,

И ловишь клочья белой пены,

Летящей в северную тьму.

1939

Трубачи

На летнем взморье трубачи

Зарю морскую провожали,

Ее прощальные лучи

На меди заревом дрожали.

В веселый ритм вовлечена,

Толпа купальщиков гудела,

И женщина влюбленно пела

В широком вырезе окна.

Но, не вступая в общий хор,

Отражена горой соседней,

Одна труба (иль эхо гор)

Звучала жалобой последней.

Нас тихо к берегу несло,

За нами тень влеклась несмело, —

Порой небрежное весло

В сухой уключине скрипело.

Крыло под ветром накреня,

Над нами чайка пролетала,

Как белый парус трепетала

На пляже чья-то простыня.

День уходил. Теплом и светом

Вступали сумерки в него,

И было ясно, – в мире этом

Мы не любили ничего.

Иль, может быть, в пустом просторе

Лишь сонных весел мерный стук,

Быть может, только эхо в море,

Горами отраженный звук.

1931

Пена

Гляди на клочья легкой пены,

Но их напрасно не лови, —

Мы умираем от измены,

Мы умираем от любви.

Оставь душе ее свободу,

Но пламень сердца укроти, —

Случайный ветер тронет воду —

За легкой пеной не лети.

Пусть блеском солнечным упьется

Иль схлынет на морское дно,

Пускай о камень разобьется,

Слезой свернется – все равно.

Она была и перестала,

И быть иною не могла, —

Чужим движеньем трепетала,

В чужом паденьи умерла.

1934

* * *

Чиновник на казенном стуле,

Усердствуя, протер дыру, —

Его начальственно ругнули,

И он постиг: не ко двору.

Стул очень быстро починили.

Чиновник умер. В феврале

Его семейно хоронили,

Прилично предали земле.

И кто-то отпечатал «В Бозе»

На ленте кремовой венка,

И снег на одинокой розе

Сверкал, похрустывал слегка.

И вдруг душа моя припала

К дешевым лентам и цветам, —

О, Боже мой! Как страшно мало

Ты нам оставил здесь и там.

1944

Розы на снегу

Дымятся розы на снегу,

Их вьюга заметает пылью, —

Проворный попик на бегу

Трет белый нос епитрахилью.

Трескучий холод кости ест, —

Все разошлись мороза ради, —

И только – розы, снег и крест,

Приваленный к чужой ограде.

И двое пьяниц, – землю бьют,

Тяжелым заступом ломают,

Продрогнув, крепко водку пьют

И что-то грешное поют,

Отроковицу поминают.

И во хмелю своем, гордясь

Ее невинной красотою,

Уж не робея, не стыдясь,

От ветра лишь отворотясь,

Нечистой тешатся мечтою – —

Железная земля тяжка, —

Гроб гулко ахает и стонет,

Под грудой мерзлого песка

Никто не смеет и не тронет.

Она лежит, снегов бледней,

На смертном иль на брачном ложе,

И небо низкое над ней

На вечность мутную похоже.

Дымится куст, дымится твердь,

Земля во власти мглы летучей,

Безлюдье в темноте скрипучей, —

Лишь ночь и ночь. Лишь смерть и смерть.

1944

* * *

Большие звезды недвижимы,

И прочен камень под ногой;

Лишь поздний ветер – мимо, мимо, —

Грозит рассыпаться пургой.

Без снега все оледенело,

Все стало твердым и звенит, —

Мороз и ночь целуют смело

Холодный воск твоих ланит.

Ты на постели белоснежной,

На ложе девственно-льняном, —

Так необычен профиль нежный

При слабом пламени свечном.

Но это ты, тебя я знаю, —

Твои уста, твоя рука, —

Я каждый шорох вспоминаю

И каждый жест издалека.

Былая страсть еще со мною,

Я жду ответного огня, —

Явись, явись, пускай иною,

Пускай другой, но для меня.

Могиле вечность только снится,

За гробом вечность не нужна,

Как снежный прах она дымится,

Как камень падает она.

Без наслажденья и без боли,

Лишь маска мерзлого лица,

Лишь краткий вопль в пустынном поле,

Который длится без конца.

1945

* * *

Был музыкант – и больше нет, —

Бредет с поминок дьякон хмурый.

Ночь дует яростно в кларнет,

Не затрудняясь партитурой.

Труби, труби, жестокий рог, —

Быть может, кто-нибудь услышит, —

Клокочет вьюга вдоль дорог,

Сугробы снежные колышет.

Сквозь эту бестолочь и тьму,

Сквозь эту злобную тревогу

Стучатся ангелы к нему

В его морозную берлогу.

Трещит сосновая доска,

Но не поддастся, не обманет,

Работа плотничья крепка,

Никто для вечности не встанет.

Трубит до хрипа высота,

Но ни свиданья, ни прощанья, —

Так совершенна глухота

Среди нестройного звучанья.

1946

* * *

Скрипят подошвы в тишине,

Кадильный дым легко синеет,

И роза в пышной белизне

На крышке гроба леденеет.

Но вот – опущен в землю гроб

Движеньем ловким и проворным,

И первый камень бросил поп,

За ним старуха в платье черном.

И я, смелея от стыда,

Взял мерзлой глины, как велели,

И долго целился туда,

Где розы хрупкие белели – —

Еще вздыхали здесь и там,

В сторонке говорились речи,

Но холод припадал к устам,

Покалывал тревожно плечи.

И в повседневной суете

Душа привычно опустела, —

Лишь остывающее тело

Рвалось к лазурной высоте.

1944

* * *

О, Боже мой, какая синева!

О, Боже мой, беспомощность какая!

Вспорхнуть, лететь и щебетать, едва

Послушный воздух грудью рассекая – —

Все утеряло связанность и вес, —

Взлетают камни стаей журавлиной,

Развеялись озера над долиной

И к дальним звездам уплывает лес.

А я не знал до этого мгновенья,

Что грубый мускул окрылен давно,

Что столько трепета и дуновенья

В привычной косности заключено – —

Воздушный шар на шелковистой нити

В голубоглазом царстве детворы, —

Каких еще восторгов и открытий

Ждать от веселой и простой игры?

Мой первый день земной моей разлуки,

Мой первый путь к лазурным высотам!

Нет, ты не мне крестом сложила руки,

Ты не меня оплакиваешь там.

1939

* * *