Река прокладывает русло

— Мы крупный творческий коллектив — такова оценка нашей деятельности со стороны руководящих товарищей, — отметил он значительно. — Мы должны оправдать делами эту характеристику. А сейчас промышленность на пороге нового технического переворота. Кто, кроме нас, может его возглавить?

Он рассказал о новых требованиях, предъявляемых к проекту, упомянул о спорах в конторе: что ж, в спорах рождается истина, не нужно лишь превращать их в личные дрязги. «Я требую принципиальных решений», — заявил Неделин. А Лесков различал за этими хорошими и справедливыми фразами другое, невысказанное. «Товарищи! — укоризненно говорил Неделин этими невысказанными словами, — вы, кажется, собираетесь затеять драчку, вот уж не люблю я драк! Учтите, тут сидит Крюк, человек нам посторонний, он все запомнит и после — при случае — свои же непорядки спихнет на нас, так и скажет: они напутали, а я расхлебываю!»

Докладчиком по проекту выступил Пустыхин. Он детально разобрал то новое, что они внесли в проект, и следствие этих новшеств — немалый скачок в производительности труда. И снова Лесков видел два непохожих обличья одного и того же. Пустыхин разъяснял: «Под нас не подкопаешься, мы шагаем в ногу со временем. Раньше, в годы первых наших пятилеток, мы были впереди. Сегодня, в начавшуюся эпоху смелых технических полетов, мы тоже не отстанем. Новые времена — новые установки. Установки выполнены». А за этими бодрыми заверениями звенел вопль души: «Братцы, не подкачайте! Идет очередная кампания! Сами-то хоть не придирайтесь друг к другу! Нам завод строить, это же не фунт изюма!» Лесков злился: Пустыхин ловко затушевывал истинное содержание их спора. Казалось, он как раз восхвалял все новое и передовое, но это были только слова, все это обычно так и называлось, презрительно и метко: «Внешнее оформление».

Дискуссию открыл Шур. Зал шумел и смеялся: Шур в раздражении разносил выданное Пустыхиным новое задание. Если все принять, потребуется перепланировка площадки: выдача чертежей задержится на месяцы. Но зал смеялся не над этим, он смеялся над тайной обидой, звучавшей в каждом слове. «Вот смотрите, — говорил Шур вторым значением своих слов. — Завод, по существу, остается прежним, меняется в нем очень немногое. И это немногое целиком спихнули на нас, строителей. Технологи благодушествуют, а нам работы по горло. Мы справимся, не сомневайтесь, но ведь теперь нас сделают ответственными за все задержки! Разве это хорошо — отыгрываться на чужом горбу?» И зал отвечал улыбками и шумом: «Да, трудно вам придется, строители, но что ж тут поделаешь?»

Следующим ринулся в бой Шульгин. Зловеще глядя на Пустыхина, он огласил свои подсчеты. Если провести в жизнь новую программу, капиталовложения вырастут больше, чем на сто миллионов против утвержденной сметы. Он спрашивает: откуда взять эти суммы?

— Я требую, Михаил Георгиевич, — кричал Шульгин, повернувшись к Неделину, — чтобы прекратили разбазаривание государственных средств! Пора дать по рукам фантастам и стратосферщикам! Проект разрабатывать — не кантаты сочинять! — И, размахивая листком расчетов, он пригрозил совету: — Я собаку в этих делах съел, товарищи, я торжественно заявляю: не дадут нам этих немыслимых миллионов!

Пустыхин пробормотал негромко, но так, чтобы соседи слышали:

— Собаку съел, а хвостом вилять по обстановке не научился!

Пустыхин сиял. Дискуссия катилась по разработанному заранее расписанию, как поезд по рельсам. Все возможные счастливые случайности были организованы, все несчастные — обезврежены. Никто из противников не представил своей программы, танцевали все-таки от его печки. Конечно, полностью программа не пройдет. Пусть, он бросит им эту мелкую подачку, примет кое-что из поправок. Еще остался Лесков, вот он сидит, красный, нахмуренный, сжимает кулаки. Дурак, каждая мысль выступает у тебя на лице, как оспина, даже этого не можешь скрыть! А все-таки забавно: слова отравляют людей сильнее яда, пьянят крепче вина. Ведь ты отравлен словами «комплексная автоматизация», опьянен мнимой широтой технического горизонта. Неделин жевал эти слова, перекатывал языком, как комочек, из одного предложения в другое, а у тебя даже глаза горели, даже губы дергались. Ладно, собирай свои бумажные громы: если случайно и правду скажешь, все равно за вранье примут.

Неделин не торопился представлять Лескову трибуну, нужно было предварительно выяснить мнение остальных членов совета. А когда он сказал: «Слово имеет руководитель группы автоматики товарищ Лесков!» — по собранию волной покатилась тишина: люди прекращали перешептывания, усаживались поудобнее, лицом к председательскому столу. Крюк с недоумением посмотрел на Неделина: он уловил охватившее собрание возбуждение, но не понимал причину его.

Лесков начал свою речь заготовленной заранее фразой:

— Товарищи, я позволю себе… — но вдруг забыл, что именно он собирается себе позволить. Тщательно разработанный план выступления пропал, словно его утянули из-под руки. Лесков заглянул в блокнот, там мелькали какие-то знаки, слова и цифры, у него не было времени разбираться в них, — речь сама неудержимо рвалась, свободная ото всех расписаний, гневная и вдохновенная. Лесков сразу ударил по тому, что, по его мнению, составляло главное зло сегодняшнего совещания, по тому, о чем говорить не полагалось, хотя все понимали, что как раз в этом суть.

— Мне кажется, мы забавляемся игрой теней, — сказал он едко. — Вот слушаешь — и представляется, что идет горячий спор об одежде андерсеновского короля: одни с гордостью утверждают, что выполнили все установки по линии кройки и шитья, другие жалуются, что по их особенной части — строчке швов — задано излишне много работы, третьи, охваченные благородным негодованием, критикуют необоснованную трату золота и шелков. А король — гол, товарищи, гол, несмотря на всю сутолоку и шум вокруг его мнимой одежды!

Неделин нахмурился: Лесков выступал слишком развязно. Неделин покосился на Крюка, тот невозмутимо рисовал на листе для заметок маленьких чертиков с собачьими хвостиками крючком. Зато Пустыхин наслаждался: он откинулся на спинку стула, в упоении закрыл глаза. Самый опасный из его соперников совершал непоправимую глупость — возносил спор в такую высь, где уже нет высоты, а одна пустота. Он не критиковал недостатки, но все отвергал и всех оскорблял. «Бей, бей! — молчаливо поощрял его Пустыхин. — Когда зеркало в осколках, никто не интересуется, было ли оно кривым, кидаются хватать хулигана». Он все же отмечал некоторые достоинства. «Хлестко! — сказал он про себя с уважением. — Паренек умеет живописать яркие картины. Жаль, что в проектировщики пошел, ему бы в фельетонисты — мелких головотяпов пужать».

Пустыхину, однако, тут же пришлось отказаться от этого радостного заблуждения: уже не фельетонные насмешки, а цифры появились в речи Лескова.

Лесков с вызовом бросил собранию сведенные им в таблицу данные: на каждую тысячу человек, занятых на заводе, семьсот — больше половины — будут трудиться на подсобных немеханизированных работах.

— Как можно говорить о передовой технике, о скачке на высшую ступень, когда себестоимость продукции определяют у вас неквалифицированные люди, чернорабочие? — страстно обратился он к Пустыхину. — Вы понимаете этот абсурд: работает совершенный конвейер, а детали тащат к нему на спине? Да это же все равно, что настилать ковры прямо по грязи.

Цифра на инженера действует сильнее, чем эмоция, техник мыслит цифрами. Число, словно взрывчатый заряд, несет в себе энергию, оно подставляет собой своеобразный концентрат дел, отношений и свойств, за ним стоят люди и вещи. Пока Лесков нападал на проект словами, зал был холоден, из него словно струилась настороженность и недоверие. Но сейчас Лесков дрался цифрами, он с ликованием ощущал, что стоявшая перед ним стена колеблется и поддается нажиму. Он видел угрюмое лицо Пустыхина, восторженного Бачулина. «Крой, Санечка, крой!» — кричали его глаза. А Неделин растерялся: ему все больше нравилась мысль Лескова, но по-прежнему не нравился его тон. Лесков вносил недопустимую страстность в технический спор. Что бы стоило по-хорошему: «Новый вариант, товарищи, бесспорно, на уровне новейших достижений, но сам этот уровень можно еще немножко приподнять». И тут же конкретные предложения в порядке усовершенствования. Человеку со стороны может показаться, что они, неделинцы, занимаются очковтирательством, и только Лесков, великий одиночка, все это вывел на чистую воду. И Крюк, вредный сопун, что-то все заносит в свои бумаги, пойдет потом кляузничать в министерство — не отбрешешься! А все же это правда: ужасно много остается ручного труда! Разве не сказали ему в Москве: «С варварством этим, ручным трудом, пора кончать!»?

Когда Лесков закончил, Неделин строго заметил Пустыхину:

— Что же это получается, Петр Фаддеевич? Вроде концы с концами не сходятся. Вы утверждаете, что достигнут высокий уровень автоматизации, а на поверку сказывается, завод старого типа — ручной? Давайте, давайте, требуется разъяснение!

Пустыхин поднялся со своего стула. Он был бледен и решителен. Он знал: сейчас с Лесковым будет покончено, — или он, Пустыхин, потерпит провал, какого еще, не ведал в жизни. Он раньше всех, раньше самого Лескова почувствовал изменение настроения техсовета. Произошло самое страшное, что могло случиться: массовое отравление модными, неотразимыми фразами. Лесков напустил целое облако смертоносного тумана слов, ловко пронизав его послушными цифрами. И вот результат: даже Шур затих в углу, даже неукратимый Шульгин потерялся — они нападали на Пустыхина, как на фантазера, а фантазер оказался жалким пределыциком.

Высоко подняв голову, Пустыхин бросил собранию:

— Я буду отвечать на вопросы, товарищи, я сам буду их задавать!

Лесков, возвращаясь на свое место, прошел мимо Пустыхина. Они столкнулись взглядами, как лбами. И хотя Лесков уже торжествовал победу, он первый опустил глаза: столько энергии и веры в свою правоту было во взгляде Пустыхина. Этот пустяк на минуту испортил радостное настроение Лескова. Бачулин влюбленно шепнул ему: «Санька, да ты у меня башка! Смотри, выдвину тебя в Верховный Совет!» Усевшись, Лесков мысленно возвратился к своей речи. Он переживал ее, словно слушал со стороны. Нет, очень неплохо получилось! Они важно ходили на сцене и декламировали о выполнении установок по одеванию голого короля. А он, Лесков, одним ударом обрушил их размалеванные декорации. И вот реальность: на подмостках ошалело снуют камергеры и дамы, а за ними грязные стены, театральная ветошь и злой шип режиссера: «Митька, черт, сияния убавь!» Попробуйте, дорогие товарищи, в этих условиях разыгрывать свои парадные сценки!

Пустыхин между тем пункт за пунктом опровергал Лескова. В его голосе слышались те же, странные для технической дискуссии нотки страсти и негодования. Зачем заниматься демагогией, товарищи? От них что требуется? Минимум ручного труда? Минимум не значит полное отсутствие. Почему уважаемый Лесков забывает о решающем, о том, что у них тысяча человек остается там, где на других заводах занято две тысячи? Поймите наконец, нельзя вносить в чертежи еще не существующие машины! Он, Пустыхин, инженер, а не романист, он не повести для юношества пишет, а проектирует заводы, которые завтра же должны давать продукцию. В этой связи он обращается к руководителю автоматики с одним, только одним вопросом и просит ответить без экивоков, прямо и честно.

Пустыхин повернулся к Лескову, за ним в ту же сторону повернулся весь техсовет. Лесков встал, как ученик, вызванный к ответу. Он сразу понял, о чем его будут спрашивать. Он невольно усмехнулся… Нет, далеко ему до Пустыхина! Вот сейчас на него обрушат вопрос, острый, как меч, и сразят этим вопросом, как мечом. Пустыхин, сверля Лескова возмущенным взглядом, продолжал:

— Можете ли вы утверждать, что мы отказываемся внедрять какие-либо существующие машины, облегчающие труд человека?

— Нет, не могу этого сказать, — ответил Лесков, и по залу пронесся шум.

Пустыхин с силой опросил снова:

— Значит, все существенное из реально имеющегося мы учли?

И на это Лесков ответил:

— Да, учли.

Он тут же попытался перехватить инициативу: они, проектировщики, должны подталкивать промышленность, а не плестись у нее в хвосте. Но никто его не слушал. Напряжение, охватившее зал, разом спало. Собрание гомонило, распадаясь на десятки спорящих голосов. Лесков, вдруг всеми забытый, сел.

Один Неделин с сочувствием смотрел на Лескова. Он сожалел о его поражении, хотя и радовался спасению чести проекта. Неделин постучал карандашом о графин и сказал:

— Слово Владимиру Семеновичу Крюку.

Крюк начал с того, что рад деловому обсуждению. В целом ему представляется, что работа над проектированием завода идет неплохо, предприятие получится вполне современное и передовое. Кое-кто из товарищей желает большего — что ж, желание законное, нужно стремиться вперед, кто отстанет, того бьют. Он, Крюк, всячески приветствует подобные устремления, если при этом, конечно, не теряется чувство реального. Короче, он одобряет основные идеи проекта — такая серьезная организация, как их контора, безусловно, окажется на высоте. Одно его смущает: комбинат строится, скоро подойдет очередь и металлургического завода. А где чертежи? Где спецификации, на оборудование? Где заявки на материалы? Не о характере завода надо спорить, а о том, как ускорить выдачу готовой технической документации.

А в конце Неделин подвел итог бурным прениям. Он уже примирился с тем, что требования Лескова отвергнуты техсоветом. Он и сам видел теперь, что они чрезмерны — принять их, придется поднимать шум на весь Союз, перестраивать номенклатуру многих заводов. Как еще посмотрят на подобное самотворчество наверху? А вот у Пустыхина не сорвется, нет!

— Думаю, товарищ Лесков, придется вам внимательней просмотреть свои предложения, — посоветовал Неделин. — Что поддается легкой реализации, милости прошу, включайте, спорить не будем. Но, конечно, никто не станет перестраивать всю промышленность ради осуществления одного, пусть даже самого лучшего проекта.

6

Лесков вышел из кабинета Неделина, ни на кого не глядя. Бачулин, догоняя, что-то кричал ему. Лесков не остановился. Обычно Лесков задерживался на работе. В этот день он ушел, как только прозвонил звонок. На улице он увидел Анечку с двумя ее поклонниками, они весело смеялись. Склонив голову, Лесков хотел пройти мимо, но Анечка покинула провожатых и прибавила шагу. Лесков неприязненно посмотрел на нее.

— Можно с вами? — сказала она несмело. — Нам по дороге.

— Разве? — возразил он сухо. — Вы, кажется, живете в другом районе?

Она ответила быстро:

— Нет я тоже сюда, у меня дела в вашей стороне.

Он широко шагал, она с трудом поспевала за ним. Некоторое время они двигались молча, потом Анечка опять заговорила:

— У вас двери были открыты… я слышала обсуждение…

Лесков коротко и злобно засмеялся.

— А, вот оно что! Значит, вы решили меня утешить? Слушайте, Анечка, я очень тронут, но, честное слово, ни в чьем сочувствии не нуждаюсь.

Анечка, не отвечая, опустила покрасневшее лицо. Лесков почувствовал, что нужно что-нибудь сказать еще, чтоб смягчить обиду, нанесенную девушке. Он улыбнулся холодной, вежливой улыбкой.

— Нет, в самом деле, Анечка, вы преувеличиваете значение наших споров. Я доказывал свое, со мной не согласились — обычное явление в нашей работе… Расстраиваться из-за этого не собираюсь!

Но она понимала, что он не только расстроен, но и подавлен. Она видела, с каким трудом ему дается спокойный тон, безразличное выражение. Она ласково улыбнулась ему. Он не принял этой улыбки, по лицу его пробежала словно судорога, он хмуро отвернулся. Анечка остановилась: дальше идти было нельзя, он мог вспылить.

— До свидания, Александр Яковлевич, — сказала она, протягивая руку. — Не сердитесь, что я заговорила об этом.

— Ну, что вы! — ответил он. — С какой стати я буду сердиться?

Лесков почувствовал облегчение, когда Анечка отошла. Больше всего не терпел он, когда его жалели, а от нее, кроме обидной жалости, ждать было нечего. И вообще, что-то слишком она стала обращать на меня внимание! — пробормотал он. — Девушка она, конечно, красивая, но ухажоров ей хватит и без меня.

Дома никого не было. Лесков присел на диван, сидел, не зажигая света, устало привалившись к спинке головой. Он вяло подумал, что надо бы разогреть ужин, тут же равнодушно решил: «Ладно. Юлия сама…».

Юлия вошла, как всегда, торопливо и неслышно: он скачала ощутил прикосновение ее руки, погладившей его волосы, потом, обернувшись, увидел ее саму. Юлия сказала тихим от усталости голосом:

— Санечка, дорогой, здравствуй! Что у тебя нового?

Он, не отвечая, смотрел на нее. Высокая, худая, она казалась измученной. В последнее время Юлия чрезмерно утомлялась на службе. Ей поручили новую тему, тема оказалась сложной, к этому добавилась обычная в их институте неприятность: заведующая кафедрой цитологии, злая и шумная старуха, навязывала свои предвзятые мнения и требовала, чтобы они обязательно подтвердились. Бывали дни, когда Юлия, приходя домой, сразу валились на кровать. Сейчас она села на диван и закрыла глаза. Лесков продолжал смотреть на сестру. Ее лицо — темное, продолговатое, нежное — показалось ему очень красивым. Он вдруг удивился тому, что у его сестры, умной, доброй и изящной, так неудачно складывается личная жизнь. «Почему никто, не понимает, какая она хорошая? — возмущенно подумал он. — Неужели все мужчины слепы?»

Юлии шел тридцать восьмой год, а она не только не была замужем, но ещё ни разу не любила. В ранней молодости, в институте, ее как-то поцеловал смелый студент — она и теперь вспоминала иногда об этом с негодованием и нежностью. Всю свою способность привязываться Юлия обратила на брата. Мать у них умерла, когда Саше было всего два года, отец погиб на фронте. Юлии с ранних лет пришлось стать главой их небольшой семьи. Она вела хозяйство, следила за поведением и успехами брата, сама училась и, хоть с трудом и после долгих волнений, защитила пять лет назад кандидатскую диссертацию. Сейчас она готовила докторскую — по консервации крови, — но пока из этого ничего не выходило.

Не дождавшись ответа, Юлия с испугом поглядела на брата. Она даже побледнела — таким мрачным было его лицо. Юлия сразу догадалась, что его постигла на техсовете тяжкая неудача. Он хмуро улыбнулся.

— Можешь поздравить, Юлечка, живого места не оставили. Мне теперь, глядя со стороны, даже страшно, как это я живу, такой бестолковый?

— Я поставлю чаю, — быстро сказала Юлия. — Ты пока отдохни на диване.

За ужином Лесков подробно изложил сестре ход техсовета. Юлия была единственным человеком, с кем он привык всем делиться. Он не щадил себя, рассказывая, как его разносили, не пощадил и своих противников: он вообще мало стеснялся в оценках. Хоть Юлия сочувствовала ему, она морщилась и раза два прерывала его рассказ: она не терпела ругани. Кроме того, неудача, как и успех, имеет свои особенности. Успех обезоруживает даже недоброжелателей, он бросает розовое сияние на того, кто его добился. А неудача и друзей настраивает на критический лад. Еще никто не очаровывался человеком из-за того, что он потерпел неудачу. Юлия осторожно заметила:

— Санечка, а ведь проект в самом деле задержится, если ждать, пока изготовят новые машины и механизмы. Можно много времени потерять.

Он рассердился:

— Ну и что же? Ну и что, я спрашиваю? Ты рассуждаешь по шаблону: боже сохрани хоть минуту упустить! А завод строить — не блох ловить, тут поспешность необязательна. Я тебе скажу так: заводу стоять пятьдесят лет. Я год потеряю, но возведу технически передовое предприятие, не урода, который через пять лет придется пускать на слом и строить на его месте новый, что происходит нередко и прикрывается благородным термином «техническая реконструкция». Неужели ты не понимаешь: подход мой со всех сторон правилен — с технической, экономической, с политической, наконец? И особенно с политической! В стране каждый день новые достижения, а мы в конторе повторяем зады, словно нас и не касается то, что совершается вокруг. А мы должны быть впереди всех, впереди, ты понимаешь? Как подумаю об этом, просто кровь закипает!

Юлия кивала головой и возмущалась вместе с братом косностью его противников. Немного остыв, Лесков сказал:

— Прости, Юлечка, я все о себе. А ведь у тебя сегодня тоже решались серьезные вопросы.

Юлия сказала с грустью:

— И разрешились они, как у тебя, неудачно. Не хочется даже вспоминать.

Она все же рассказала о своих сегодняшних горестях. Они, впрочем, не отличались от тех, какие терзали ее вчера, позавчера и вообще весь последний месяц. Баба-яга — так именовалась у них профессор Волковская, главный Юлин противник, по институту, — отобрала у Юлии приобретенный недавно редкий прибор и передала соседям. Самое обидное, что соседи прибором пока не пользуются, он лежит несмонтированный в ящиках, где-то под столом. А она, Юлия, уже и сейчас без него, как без рук. Если подтвердятся теоретические предположения, то консервированную кровь при помощи нового прибора удастся хранить свежей не неделю — две, а многие годы. Подумать только, как это облегчит работу врачей, сколько спасет человеческих жизней!

Лесков спросил мрачно:

— Неужели бабе-яге это не ясно?

Юлия воскликнула:

— Конечно, ясно! Это и возмущает! Все ей ясно, как и мне. Знаешь, что она сегодня выдвинула? Уже признает, что нам прибор нужен, но утверждает, что там, у них, еще нужнее: я мол, изучаю только некоторые кровяные клетки, а у них — клетки вообще: живая материя. Она так и сказала директору: «Что важнее: сохранить живые свойства крови в банке или задержать процесс старения и смерти в организме?» Директор, конечно, размяк… Представляешь, такой масштаб!

Лесков, объективности ради, возразил:

— Но послушай, Юлия, ведь это в самом деле еще важнее — научиться сохранять жизнь в любой стареющей клетке.

— Ах, ты ничего не понимаешь, Санечка! — с досадой возразила она. — Конечно, важнее — разве я спорю? Да ведь прибор будет валяться без толку еще месяца два, а сколько я за это время проделала бы опытов!

Убирая со стола тарелки, Юлия спросила:

— Что ты собираешься предпринять, Саня? Неужели так все оставишь?

Брат покачал головой.

— Сразу после совета я хотел плюнуть на все — разве мне больше надо, чем другим? А теперь вижу, что нельзя так рассуждать, это по-обывательски. Я убежден в своей правоте, буду драться дальше. Я поеду в Москву. Я и предлог выдумал: заболела наша тетка, выпрошу отпуск дня на три.

— А в Москве к кому? — поинтересовалась сестра. — Будешь консультироваться у экспертов?

Лесков презрительно покривился:

— Только не у экспертов. Пустыхин — такой же эксперт, как и другие, еще талантливей и эрудированней многих московских. Они все, конечно, будут за него. Нет, я пойду туда, где решают политические вопросы техники.

Помолчав, он добавил твердо:

— К самому Баскаеву пробьюсь.

7

Не много можно было найти руководителей промышленности, имена которых произносились с таким уважением, как имя Сергея Николаевича Баскаева, первого заместителя министра. Он засверкал крупной звездой в первые годы первой пятилетки — о нем писали газеты, стройка, руководимая им, находилась в центре внимания всей страны. И как не забывается первая любовь, даже уступив более сильной страсти, так не были забыты ни возведенный им завод, ни он сам. Завод расширялся и рос, Сергей Николаевич все выше поднимался по служебной лестнице. В этом возвышении не играли существенной роли ни связи, ни анкетные данные, ни удачная конъюнктура, хоть и связи у него были немалые, и биографии его, потомка трех поколений рабочих, можно было позавидовать, и конъюнктура неизменно складывалась удачно. Баскаев был искренне убежден в том, что вполне отвечает своей эпохе, что сам он является ее органическим и немаловажным элементом. Ведь главные факты его жизни отражали великие события истории страны, она, жизнь его, была неотделима от его работы. В своей автобиографии Баскаев сухо перечислял службы и должности: «руководил строительством металлургического комбината», «был переброшен на освоение районов Крайнего Севера», «сдал в эксплуатацию юго-восточный канал», «командовал пуском группы номерных заводов». Но это были вехи движения самой страны, история того, как жалкая, полукустарная промышленность за половину жизни одного человеческого поколения превратилась в могучую индустрию мира. И каждый новый подъем Баскаева, каждое новое назначение были не его личной удачей, а общественным явлением — тысячи незнакомых ему лично людей, встречая его имя в газетах, говорили с удовлетворением: «Ага, туда Баскаева посылают — видать, дело крупное!» или: «Похоже, проваливается стройка! Ничего, Баскаев порядок наведет». И дело, точно, было крупное, и порядок он наводил по-своему, не стесняясь в выражениях, пренебрегая приятельством. У него был один критерий — успех порученного ему дела, а излюбленный метод — приказ. Тут спорить не полагалось, решение его представлялось ему истиной в последней инстанции, нужно было не обсуждать, а выполнять и не забывать вовремя доложить исполнение. При нем процветали исполнители — энергичные работяги, люди, душой преданные делу, — такие звезд с неба не хватали и пороха не выдумывали, хотя и отлично порохом пользовались. И так как у самого Баскаева ума, знаний и инициативы хватало на целый полк подчиненных и начальников, то дело у него шло до поры до времени.

Сам Баскаев даже подумать не мог, что может в чем-либо не соответствовать требованиям дня. Он всегда был на высоте задач, всегда таким останется — таково было его представление о себе. Но шли годы, великая индустрия, одним из созидателей которой он являлся, неудержимо вырывалась из тенет опутавшей ее мелочной опеки. Он властно держал в кулаке большую отрасль промышленности. Кулак его не стал слабее, нет, но груз делался слишком тяжким и для него. К чести Сергея Николаевича нужно сказать, он был среди первых, кто услышал позывные нового времени. Он искренне старался перестроиться, отменял некоторые привычки — крик, грубый нажим, нетерпимость к возражениям; уже не только требовалось исполнять его приказы, можно было и поспорить о них. Он ломал себя, это было трудно — он мрачнел, временами впадал в беспричинное раздражение. Но главное состояло не в этом: еще никто в стране не знал, во что выльется существо того нового, что нарождалось в промышленности. Ходили глухие слухи о роспуске министерств, о новых формах управления — это были бури на поверхности, знаки того, что из глубины готовы вырваться окрепшие титанические силы. Он, руководитель старого типа, сознавал, что промышленность только количественно росла до сих пор, сейчас она готовилась революционным прыжком превратиться в новое качество. Он сам десятилетия подводил ее к этому, сам заботливо пестовал. Час назрел, детище его расправляло крылья. В промышленности происходил величайший в истории переворот, Баскаев понимал его глубину.

К этому человеку Лесков старался попасть на прием. Он написал заявление Баскаеву с просьбой принять его для беседы. Он, не дипломатничая, выложил на бумаге все, с чем шел. Сосед по номеру, тоже инженер — этот приехал за новым назначением, — осудил неразумный поступок Лескова.

— Кто же вас примет, наперед зная, о чем вы хотите говорить? — указал он рассудительно. — Ведь это пережевывание получится. Думаю, Баскаев напишет резолюцию: «В техуправление для ответа», — и тем дело кончится, будете ждать отписки.

Сосед говорил равнодушно, за равнодушием стояла уверенность, что иначе и быть не может. Лесков упал духом. Мрачный, он блуждал по Москве. Он бесился, чувствуя, что сейчас, похоже бьется головой о глухую стену. Кто же он в таком случае? Безрассудный одиночка, Дон-Кихот, ринувшийся на ветряные мельницы? Он кинулся к уличному автомату, вызвал секретаря Баскаева. Женский голос ответил:

— Лесков? Заявление подавали? Кажется, Сергей Николаевич уже наложил резолюцию. Подождите минутку у телефона.

Он долго держал окованную железной цепью телефонную трубку, за кабинкой накопилась очередь.

Сердитая женщина, приоткрыв дверку, крикнула:

— Гражданин, совесть надо иметь — больше трех минут не полагается.

Он повернулся к ней спиной, ему было не до взволнованных ожидающих, он сам волновался — слишком уж все сбывалось по предсказанию соседа. Секретарша окликнула наконец:

— Вы у телефона, товарищ Лесков? Сегодня в одиннадцать вечера.

На радостях он переспросил, хоть сразу все понял: