Мертвые бродят в песках

Акбалак еще раз прошелся пальцами по щиколотке, кивнул:

– Ты угадал, кость на месте.

Он взял дощечки, которые держал перед ним Бериш, приложил их с обеих сторон к щиколотке и туго скрепил чистой тряпкой.

– Через недельку будешь скакать как молодой…

Смыл с рук жир, тщательно, не спеша промыл нож и сунул его в чехол на поясе.

День прошел в разговорах, а когда сели ужинать, Акбалак спросил о Кахармане.

– Пока живет в Семипалатинске, – торопливо ответила Корлан, опережая мужа.

– Да, – кивнул Насыр, – пока еще в тех краях.

– Руководит чем-нибудь?

– Нет, в начальники его что-то не тянет, – опять ответила Корлан, со значением глянув на Насыра.

– Работает капитаном теплохода, водит баржи по Иртышу…

Акбалак вздохнул:

– Что и говорить, люди добрые. Хороший он человек, Кахарман. У нас в Шумгене не забывают его добрых дел. А сколько он сделал для меня! Ни одной моей просьбы не оставил без внимания. Да только твой бог всегда был против хороших людей…

И Акбалак стал дуть на пышущую паром рыбу, потом порезал ее тонкими ломтями.

Насыру помнилась его поездка к давнишнему другу узбеку Фузули, который жил на берегу Дарьи.

Когда реки, впадающие в Синеморье, перегородили во многих местах плотинами, водохранилищами, отводящими воду для риса и хлопка, и когда в море начала исчезать промысловая рыба, Кахарман сказал отцу с горечью: «Вот теперь началось для нас настоящее бедствие». Впервые Насыр видел сына таким подавленным, Кахарман пояснил: – «Начали строить большую дамбу у устья рек». – «Для чего она нужна?» – удивился Насыр. «Для того чтобы убить море!» зло ответил Кахарман. – «Зачем же его убивать? – Это не помещалось в голове у Насыра. – А как же рыба?» – «Рыба, отец, задохнется в соленой воде и погибнет». – «А как же люди, как же народ, который живет у моря?!» – воскликнул Насыр. – «Народ распрощается с родными местами, люди разъедутся, кто куда», – ответил сын дрожащим от негодования голосом. И тут только он увидел, как сильно напугал, ошеломил отца. Поэтому добавил: – «Не пугайся, отец. Это дело не одного дня. У нас еще есть возможность и время побороться. Но все больше и больше расходимся мы в мнениях с руководством страны. Мне предстоит ехать в Алма-Ату. Если не добьюсь там ничего – полечу в Москву, к Славикову. В любом случае я не буду бездействовать». – «А мне что делать, сынок? – спросил Насыр. – Тебе одному против всех будет трудно…»

Никак не могло это уложиться в голове старика. Море, родное море встало перед его глазами. Словно бы оно говорило ему: «Сражайся, борись за меня, Насыр! Если построят еще одну плотину, – я задохнусь. Они готовят мне медленную, мучительную смерть. Этим они, наверно, решили отплатить мне за все то добро, которое получили от меня люди. Насыр, ты еще увидишь, как рыба, задыхаясь, будет отчаянно выпрыгивать из воды, будет отчаянно бросаться на человека!»

Голос Кахармана прервал глубокую задумчивость Насыра. «Отец, вы поезжайте к Фузули; поговорите в тех местах с людьми, послушайте, что там говорят об этой опасности».

Насыр на следующий день не вышел в море. Временно назначил бригадиром надежного Тошемиша и отправился в дальнюю дорогу, к узбекским хлопкоробам.

Фузули, по своей давнишней привычке передвигая постоянно тюбетейку со лба на затылок, встретил его радостно. Он шутливо отстранил жену от огня:

– Милая, сегодня, когда ко мне приехал мой давний друг, позволь мне собственноручно приготовить для него плов.

Они вышли во двор и стали вместе крошить свежую, пышущую паром баранину. Насыру не терпелось поделиться с другом своей тревогой. Поэтому он начал разговор не дожидаясь плова. Он рассказал Фузули, что море высохнет, если построят очередную плотину на Сырдарье: ключевые источники забьются солончаком, закупорятся; рассказал о том, как туго приходится Кахарману, о том, что будет с людьми, если море умрет…

Фузули слушал Насыра не перебивая. Затем позвал жену и велел принести свежую газету. Когда газета была у Насыра в руках, пояснил: «На второй странице «круглый стол» как раз по этой теме, читай». Насыр уткнулся в газету, а Фузули, возясь с пловом, проговорил: «Собрались московские, таджикские, узбекские ученые – разработали план, как задушить Синеморье. Были там и казахские ученые. Был там и наш с тобой тамыр Жагор».

Жагором Фузули и Насыр называли профессора Егора Шараева. Но Насыр сначала не мог вспомнить: «Кто это? Как ты сказал?»

«Жагор, – напомнил Фузули. – Твой давнишний друг, профессор. Они приезжали вместе со Славиковым к тебе, а ты привозил его ко мне на плов… В общем, читай, а потом поговорим».

В газетном материале, занимавшем всю полосу, группа ученых вела разговор о судьбе моря, они поддерживали друг друга, соглашались друг с другом во всем. Шараев горячо настаивал на строительстве плотины. Его поддерживали узбекские, таджикские ученые, и специалисты мелиораторы Москвы. «А как же мнение простых людей? – подумал Насыр. – Значит, нет никому дела до наших чаяний? И что за чушь плетет Жагор? Он толкует, что исчезновение Синеморья не принесет никакого вреда окружающей среде. Никакого вреда?! Да разве это ученые?! Неужели не понимают они, что вода, отведенная для риса и хлопка из русел Амударьи и Сырдарьи, разольется понапрасну, затопит долину – и здесь образуются болота и топи?!»

Эх, Жагор, Жагор… Насыр был в растерянности: от кого-нибудь другого он был готов услышать эти речи, но не от Шараева.

«Прочитал, Насыр?» – спросил между тем Фузули.

«Да, все понял, – ответил Насыр, складывая газету. – Эти люди не желают нам добра…»

«Насыр, я понимаю твои переживания. Мы с тобой друзья на всю жизнь – надеюсь, ты в этом не сомневаешься? Ты теперь, наверно, догадался, почему я не мог ответить сразу на твои вопросы. Боюсь, что это проблема не для наших с тобой зубов. Мы с тобой вместе сделали много всяких дел – мы с тобой никогда не сомневались в наших с тобой возможностях. Теперь я сомневаюсь. Слишком мелкие мы с тобой люди, рыбак да хлебороб. А это вопрос государственного масштаба. Боюсь я, Насыр, и другого: как бы не испортились отношения двух наших народов. Вы рыбаки, мы хлеборобы. Есть у нас с вами одна общая поговорка: «Воля литейщика, – в каком месте сделать ручки у казана». Было время, когда государству была нужна Синеморская рыба…»

Он не успел закончить, как Насыр вскинулся на него: «Да, теперь государству нужнее хлопок и рис! А истощенное самим же государством море пусть провалится в тартарары вместе со своей подыхающей рыбой?!»

Но тут же он устыдился своей горячности: сник, отвел в сторону глаза. Не раз он призывал Кахармана к хладнокровию, когда тот горячился в спорах о Синеморье. Теперь вот сорвался сам, да еще в гостях. Совсем, скажут, старик выжил из ума. «Прости, что вскинулся на тебя, Фузули», – пробормотал Насыр. Он отодвинулся от стола и стал вытирать руки полотенцем, которое подал ему друг. Фузули его успокоил: «Ничего, Насыр, я не обижаюсь. Понимаю: горит у тебя душа. Было бы грешно не высказать слова, которые сам Аллах велит высказать». – «Хлопок и рис, значит, нужны, а море, а жизнь нашего края не интересует никого. – Насыр все не мог взять этого в толк. – Это-то и бесит меня».

Поздно вечером, когда Насыр остался один, долго просматривал ворох газет за последние дни. Утешительного в них для него было мало, напротив, сомнения и тревоги старого рыбака усилились… Ему казалось, что обезумел весь мир. Иначе как было уразуметь то, что творится на земле.

...

ГИБНУТ ОБИТАТЕЛИ МОРЯ. ОКОЛО 75 ПРОЦЕНТОВ ТЮЛЕНЕЙ ПОГИБЛО за полгода в Северном море в результате вирусной эпидемии, вызывающей у животных сильное воспаление легких.

УЧЕНЫМИ ОТМЕЧЕН ИНТЕРЕСНЫЙ ФАКТ: АКУЛЫ В ОТЛИЧИЕ ОТ ДРУГИХ рыб никогда не болеют раком. Дело в том, что в их хрящах содержится вещество, препятствующее развитию этой страшной болезни.

НЕПОДАЛЕКУ ОТ ГОРОДА ХЬЮСТОН В ВОЗРАСТЕ СЕМИДЕСЯТИ ЛЕТ скончался от сердечного приступа Кермит Бихен – летчик американских ВВС, который 9 августа 1945 года сбросил атомную бомбу на японский город Нагасаки. Бихен неоднократно повторял, что горячо желал бы стать последним человеком, который использовал ядерное оружие против людей.

ЕЖЕМИНУТНО РОЖДАЮТСЯ 29 КИТАЙЦЕВ. ПРИ ТАКИХ ДЕМОГРАФИЧЕСКИХ темпах население страны, составляющее сейчас 1, 096 миллиарда человек, к концу столетия возрастет до 1,3 миллиарда. В прошлом году родилось 15,4 миллиона китайцев. Это почти равно числу жителей Австралии.

385 ЧЕЛОВЕК ПОГИБЛИ, БОЛЕЕ 600 РАНЕНЫ В РЕЗУЛЬТАТЕ КРУПНЕЙШЕЙ за всю историю страны железнодорожной катастрофы. Пассажирский поезд, следовавший из Мултана в Карачи, врезался в грузовой состав.

«ОПАСНО! КАДМИЙ!» – СЕМЬ КОНТЕЙНЕРОВ С ТАКОЙ НАДПИСЬЮ появились перед воротами посольства США в столице Новой Зеландии Веллингтоне. Их доставили туда члены международной организации защитников окружающей среды «Гринпис». Содержимое контейнеров составляют токсичные отходы, собранные в Антарктиде около американской научной станции Мак-Мердо.

СКОЛЬКО В МИРЕ ЯЗЫКОВ? В НАШИ ДНИ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО ГОВОРИТ на 5651 языке и диалекте. 1500 из них отнесены к категории почти не изученных. Индия – одна из самых многонациональных.

ТАСС УПОЛНОМОЧЕН ЗАЯВИТЬ, ЧТО ПАРТИЙНЫЕ И ГОСУДАРСТВЕННЫЕ деятели Чехословакии обратились к Советскому Союзу и другим союзным государствам с просьбой об оказании братскому чехословацкому народу неотложной помощи, включая помощь вооруженными силами. Это обращение вызвано угрозой, которая возникла существующему в Чехословакии социалистическому строю и установленной конституцией государству со стороны контрреволюционных сил, вступивших в сговор с враждебными социализму внешними силами.

ЗАЯВЛЕНИЕ ТАСС ВЫЗВАЛО ВОЛНУ ОТКЛИКОВ. СОВЕТСКИЕ ЛЮДИ ОЗАБОЧЕНЫ угрозой социалистическому строю в Чехословакии. Все эти отклики полны непреклонной решимости – никому и никогда не будет позволено вырвать ни одного звена из содружества социалистических государств. Протягивая руку братской помощи чехословацкому народу, мы знаем, что солидарность социалистического содружества непобедима.

КАК БЫ НИ ИЗОЩРЯЛАСЬ ВРАЖЕСКАЯ ПРОПАГАНДА, СКАЗАЛА СЕКРЕТАРЬ правления союза писателей РСФСР поэтесса Л. Татьяничева, наши братья по классу всюду поймут, что советские войска, как и войска союзных государств, вступили на землю Чехословакии как истинные ее друзья.

ОКОНЧАТЕЛЬНО СОРВАНА МАСКА С ЛИЦА КАК ВНУТРЕННИХ, ТАК И ВНЕШНИХ радетелей «перемен» в Чехословакии. События последних дней убедительно показали, как тщательно подготовились к свержению народной власти контрреволюционные элементы, вступившие в союз с враждебными социализму силами на Западе.

ТРУДНОЙ, ТРЕВОЖНОЙ ЖИЗНЬЮ ЖИВЕТ В ЭТИ ДНИ ЗЛАТА ПРАГА. Реакционные элементы распространяют ложные слухи, пытаются вызвать недоверие к воинам Советской Армии. Но подлинные патриоты Чехословакии хорошо знают, что советские солдаты и офицеры – их верные, надежные друзья.

30 АВГУСТА НА ИСПЫТАТЕЛЬНОМ ПОЛИГОНЕ В ШТАТЕ НЕВАДА США произвели очередной подземный взрыв. Это уже 18-е испытание ядерного оружия США в этом году.

ФРАНЦИЯ ВОЗОБНОВИЛА ЯДЕРНЫЕ ИСПЫТАНИЯ В ЮЖНОЙ ЧАСТИ ТИХОГО океана. Вчера она произвела взрыв заряда средней мощности над испытательным полигоном, расположенным на атолле Муруроа.

В РЕЗУЛЬТАТЕ ЦИКЛОНА «АЛИБЕРА», ОБРУШИВШЕГОСЯ НА МАДАГАСКАР, 18 человек погибли и около 40 тысяч остались без крова. Сила ветра достигала 200 километров в час.

ВНОВЬ ПРОСНУЛСЯ ВУЛКАН РЕДАУТ, НАХОДЯЩИЙСЯ К ЮГО-ЗАПАДУ от города Аляски-Анкориджа. Выбросы газа и вулканического пепла достигают высоты 12 тысяч 200 метров. Редаут напоминает о себе в пятый раз за нынешнее столетие.

ВОЛЧЬЯ ЗАСАДА. ЖИТЕЛИ СЕЛА УВАРОВО БРАТЬЯ ЧАЛМАЕВЫ, их гость Евсеев возвращались поздним вечером из Дома культуры. Возле моста за насыпью их ожидала засада. Подстерегал их волк. Первым же прыжком хищник свалил на землю Евсеева. Как ни силен был зверь, но трое молодых мужчин сумели быстро одолеть его. Дороговато, правда, обошелся трофей: в клочья разодрана одежда, поврежден фотоаппарат, которым отбивались от серого разбойника. Случай крайне редкий. Ведь волки обычно не нападают на людей.

ДРЕВНИЕ ОХОТНИКИ СИБИРИ И СЕВЕРНОЙ АМЕРИКИ ПОЧИТАЛИ животных, на которых они охотились. Прежде чем выпустить в медведя стрелу, они разговаривали с ним в дружеском и успокаивающем тоне, называя его «дедушкой», «стариком» или «господином», а убив его, просили не мстить им за это.

ПЕРВЫМИ СТАЛИ ИСЧЕЗАТЬ СУХИЕ ТРОПИЧЕСКИЕ ЛЕСА, ПОСКОЛЬКУ земли, на которых произрастали и давали буйную зелень, очищая воздух, были заняты фермами, ранчо, дачами, поселками и целыми городами. По своим целебным экологическим силам эти леса подобны Мировому океану.

ЧИСЛЕННОСТЬ АФРИКАНСКИХ НОСОРОГОВ ПРОДОЛЖАЕТ СОКРАЩАТЬСЯ, причиной гибели животных является их ценный рог, из-за которого браконьеры уничтожили в Кении уже почти всех носорогов.

ПО ВСЕМУ ЗАПАДНОМУ БЕРЕГУ РЕКИ ЙОРДАН, В СЕКТОРЕ ГАЗА и в Иерусалиме происходили ожесточенные столкновения израильской армии и полиции с палестинцами. В районе селения Бейт-Уммар солдаты открыли огонь боевыми патронами по безоружным демонстрантам.

И ВОТ СЕНСАЦИЯ – НАЙДЕНЫ ОСТАНКИ ГИГАНТСКОЙ ПТИЦЫ. ФАНТАЗИЯ не справляется с предполагаемыми размерами находки: самые крупные современные птицы по сравнению со своими древнейшими сородичами кажутся воробьями. Возраст находки 46 миллионов лет. Ученые этот экземпляр называют «птицей ужасов», или «разбойником в перьях». По их мнению, это была самая большая птица всех времен жизни на земле. Ее голова была крупнее головы лошади, высота до четырех метров.

НАСТОЯЩИМ БЕДСТВИЕМ ДЛЯ МОРСКИХ МЛЕКОПИТАЮЩИХ И ПТИЦ стали пласт массовые отходы, попадающие в море. Пытаясь проглотить кусок пластмассы или запутавшись в пластмассовых сетях, животные погибают.

41-ЛЕТНИЙ ШВЕД, НАХОДЯЩИЙСЯ ПОД СЛЕДСТВИЕМ ПО ОБВИНЕНИЮ в убийстве премьер-министра Швеции Улофа Пальме, будет находиться в тюрьме до 20 марта.

НА ГРАНИ ЭКОЛОГИЧЕСКОЙ КАТАСТРОФЫ. ПОЧВА БЫЛА НАСТОЛЬКО сухой, что напоминала пудру и не давала надежды, что семена прорастут и дадут урожай. Это было сказано не о песках Сахары и не о солончаках Средней Азии. Так фиксировали специалисты состояние почвы в плодороднейших зерновых житницах Америки – в штатах Канзас, Айова.

В АФРИКЕ ХОТЕЛИ УНИЧТОЖИТЬ МУХУ ЦЕЦЕ, ПОЭТОМУ ПОЙМЕННЫЕ леса были обработаны дельтаметрином и перметрином в очень малых дозах – 1 грамм на гектар. В итоге: исчезло 55 видов пресноводных рыб, а муха ЦЕЦЕ осталась.

ВЕСЬ МИР ГОВОРИТ О КИСЛОТНЫХ ДОЖДЯХ. ВО МНОГИХ ЗАПАДНЫХ странах есть карты с обозначением районов, где часто выпадают кислотные дожди. А в нашей стране таких карт нет.

СТИХИЯ НАРУШИЛА ГРАФИК ДВИЖЕНИЯ БОЛЕЕ 200 ПАССАЖИРСКИХ и грузовых составов, следовавших из Средней Азии и Казахстана в центр страны. Ураганный ветер, бушевавший почти пять суток, намел из песка сугробы высотой до шести метров, которые преградили путь поездам у Мугаджарского перевала.

В СПЫШКУ КИШЕЧНЫХ ИНФЕКЦИОННЫХ ЗАБОЛЕВАНИЙ ЗАФИКСИРОВАЛИ нынешним летом в Киргизстане и Казахстане. Вода, взятая прямо из арыков, недоброкачественные мясные, молочные продукты и овощи, теснота в лечебных учреждениях – так создалась благодатная почва для болезней.

7 ДЕКАБРЯ В 10 ЧАСОВ 41 МИНУТУ ПО МОСКОВСКОМУ ВРЕМЕНИ произошло сильное землетрясение в северных районах Армении. Сила толчков в эпицентре составила свыше 8 баллов по двенадцатибалльной шкале. Это – наиболее мощное землетрясение на Кавказе за последние 80 лет. В ряде районов Армении имеются значительные разрушения, человеческие жертвы и раненые. Особенно пострадали города Ленинакан, Кировакан, а также Спитакский, Степанаванский, Амасийский, Гугарский районы.

В 14 ЧАСОВ 30 МИНУТ ПО МОСКОВСКОМУ ВРЕМЕНИ В СОВЕТСКОМ Союзе на полигоне в районе Семипалатинска произведен подземный ядерный взрыв мощностью до 150 килотонн. Указанное испытание произведено в целях совершенствования военной техники.

«ЕСЛИ БЫ ВСЕ ЖИВОТНЫЕ ИСЧЕЗЛИ, ЛЮДИ ТОЖЕ УМЕРЛИ БЫ ОТ невыносимого одиночества души, ибо то, что случается с животными, неминуемо происходит и с человеком. Все взаимосвязано. То, что суждено переживать Земле, суждено и детям Земли», писал в 1885 году индейский вождь Сеатл в письме президенту США.

С тяжелым сердцем Насыр отправился в обратную дорогу. Ничем Фузули не мог утешить друга, что мог предпринять он – обычный человек? Он, стоя у калитки, долго смотрел отъезжающему Насыру вслед.

«Куда ты там пропал? – позвала его жена. – Чего ты там делаешь?»

«Чего я делаю? – взорвался вдруг Фузули. – А ты там без меня что – умираешь?»

Через полмесяца вернулся Кахарман, был он в Алма-Ате и в Москве. Вернулся он оттуда недовольный, злой. И хоть не особенно рассказывал он про поездку, но Насыр все понял и так. Кахарман сокрушался: «Если все это будет продолжаться, наши траулеры скоро сядут на мель: просто останутся на песках». – «Люди видят: твоей вины в этом нет, сынок», – как мог успокаивал его Насыр. – «Что моя вина, отец, – я про море говорю!» – «Государство видит все, оно не даст погибнуть морю…» – «Я много раз говорил в Москве и Алма-Ате со всякими чиновниками – лбом об стенку…» Отчаяние сына передалось отцу: – «Так что же – прощай, море?» И Кахарман после долгого молчания задумчиво покачал головой: – «Как знать, отец, как знать…»

Акбалак подслеповато вглядывался в лицо Корлан. И когда та, охая и вздыхая, грузно села за стол и стала поливать горячим бульоном нарезанную рыбу, он спросил:

– Не могу разглядеть, невестушка, не хвораешь ли ты?

– В затылке все тянет и тянет, – пожаловалась Корлан. – Не дают покоя мысли о детях. Разъехались кто куда…

– Не зря говорят, думы могут и воскресить, и погубить человеческую душу. Что тебя, Корлан, терзает? Вырастила такого сына, как Кахарман! Обидно только, что не нашлось ему дел в своем краю, помыслить даже трудно!

Так говорил Акбалак и тяжело вздыхал.

III

Возвращаясь от Фузули, Насыр не стал заезжать к тем родственникам и знакомым, которые знали, что ездил он к Фузули держать с ним совет. Все, конечно, обидятся. Это тревожило Насыра, и он досадовал на себя: «Старый дурак! Кто тебя тянул за язык? Держать совет – это ж надо придумать такое, прямо как Наполеон… Теперь стыдно им в глаза смотреть».

В общем, нерадостно было у него на душе. Знакомые места, по которым он ехал, стали склонять Насыра к думам о времени, которое он прожил на этой земле. Справа тянулся остров Жасылбел – теперь бывший, теперь вокруг него не было воды. Вскоре он стал подъезжать к Казанколю, но и здесь была безрадостная картина, ушла вода, остался лишь толстый слой солончака. Да, знакомые это были места Насыру. Некогда были разбросаны в этих местах аулы, не раз приходилось бывать в этих аулах ему. И хоть крепко сбивали в этих местах дома, а стены их размыло дождем, время подернуло бурьяном дворы и подворья – и пусто кругом. За следующим перевалом белело солью дно Шумгена. По его берегам были некогда густые, высокие заросли камыша. Не то, что пешему было трудно пройти – всаднику не проехать. Много здесь птиц пело по утрам – самых причудливых, на самые разные голоса. Потому, может, были люди Шумгена особенно жизнерадостными, много звучало песен в их аулах, много слагалось стихов.

То было время самой славы шумгенского жырау – певца и акына Акбалака. Какие это были песни! Часто они пели вместе с Карашаш – у нее тоже был неповторимый голос. Разве могло кого-нибудь оставить равнодушным их пение: плакали люди, слушая их печальные песни, просветлялись лица у людей, когда слушали они их веселые песни. Подражая Карашаш, женщины, выходившие в море, тоже пели. Может быть, пением этим они чуть скрашивали тяжелую свою долю – рыбацкий труд, упавший на их плечи. Ведь мужья их были на фронте. Карашаш часто говорила людям, что семь лет, которые она прожила с дорогим Акбалаком, она не променяла бы и на семьдесят лет другого счастья – вот как любили друг друга Акбалак и Карашаш. Но месть безжалостного ее отца оборвала это счастье.

В те дни Акбалак был в Алма-Ате, на празднике народных акынов. Мергенбай подобрал четырых ловких джигитов и отправил их в Шумген – они должны были выкрасть Карашаш. Когда джигиты везли ее в лодке, один из них стал бесстыже распускать свои руки – может быть, это-то обстоятельство и подвигнуло Карашаш на последний, отчаянный шаг. Она выбросилась из лодки, увлекая за собой того, кто задел ее женскую честь. Узнав о гибели красавицы Карашаш, аул погрузился в горестное молчание. Не было, наверно, в ауле человека, который бы не проклял Мергенбая. Немедленно была отправлена телеграмма Акбалаку.

Старейшины Шумгена тем временем собрались на совет. Вот что они сказали: «Немало горя и бед причинил нам Мергенбай, а теперь по его вине свершилось такое несчастье. Разве он не злодей? Разве этот поступок его не зверский? Собственными руками он погубил родное дитя. Пусть кто-нибудь отправится к Мергенбаю и передаст наши слова: он должен немедленно покинуть эти места. Жить с ним на одном берегу, мы не желаем!»

Решили старейшины отправить к Мергенбаю молчаливого, но смелого, решительного джигита Насыра. Вечером, когда садилось солнце, Насыр сел на коня. Мергенбая он застал у дома: тот, не стесняясь в выражениях, поносил трех наемников из Каракалпакии. В лице Мергенбая был только гнев – ни тени горя.

«Мергенбай ага, люди требуют, чтобы вы немедленно покинули эти места», – холодно сообщил Насыр, не слезая с коня.

«Люди?! – Мергенбай вскинулся и осмотрел Насыра злым взглядом. – Эти провонявшие рыбаки называются людьми? И давно? Я из Караоя не уеду никуда, так и передай им. А тебе тоже несдобровать! Ты ведь один из дружков этого вонючего пса Акбалака? Пошел пока вон!»

Насыр с трудом сдерживался.

«Просили передать: если к завтрашнему утру вас застанут здесь – пеняйте на себя…» – Насыр повернул коня.

«Эй, – крикнул ему в ответ беснующийся Мергенбай. – Передай своим аксакалам и карасакалам, что, если кто-нибудь из них хотя бы пальцем тронет моих близких, весь аул перестреляю! Так и передай! А теперь убирайся!» Насыр ничего не стал отвечать.

Глаза Мергенбая налились кровью. Он не тронулся с места. Утром, разгневанные люди со всего аула сошлись во дворе его дома. Обнаружилось вот что. Кулия – жена Мергенбая, оказывается, не приходила в себя со вчерашнего дня: лишилась чувств с той самой минуты, когда узнала о смерти единственной дочери. Пятеро взрослых сыновей Мергенбая бестолково метались по двору в поисках Мергенбая.

Стали обыскивать дом, обыскали двор, потом весь аул – Мергенбая не было нигде. Несколько джигитов, вскочив на коней, бросились в пески. Но Мергенбая и след простыл.

Подъезжая к Шумгену, Насыр остановил коня. Все ж таки хотелось ему заехать в Шумген: хотя бы напиться воды. Но у кого остановиться? Сердце, конечно же, ему подсказывало – у Акбалака. После смерти Карашаш Акбалак не женился, остался бобылем, иногда наезжал к дочери в Караой. Щепетильный Акбалак решил, что ему трудно будет найти женщину равной Карашаш. Он решил провести оставшуюся жизнь в одиночестве.

Конь Насыра топтался на месте Насыру не хотелось причинять Акбалаку хлопоты своим приездом. Потому он все никак не мог решиться; то трогал коня, то поворачивал его обратно. Но один довод был сильнее других: проехать мимо дома Акбалака – значит смертельно обидеть уважаемого человека. И потому Насыр, в конце концов, направил коня к низенькому домику жырау. У входа его встретил огромный волкодав. Испуганная лошадь отпрянула в сторону, в раздражении Насыр стегнул собаку толстой плеткой. Пес вышел из себя: казалось теперь, что он готов был прыгнуть не только на лошадь, но и на всадника. На лай вышел Акбалак, прикрикнул на пса. Голос его все еще был сильным, звучным. Пес нехотя отступил, приглядываясь к всаднику из глубины двора.

«Давно никто не останавливал коня у моего дома. Узнаю тебя, Насыр, брат мой!» – Акбалак улыбался, приглаживая ладонью белую бороду.

«Кому же, как не мне, проведать старшего брата, покинутого всеми», – отозвался Насыр.

«Впервые за десять лет вижу твоего коня у моего дома», – сказал Акбалак, и в голосе его Насыр различил обиду и упрек.

Когда вошли в дом, Акбалак преподнес Насыру чашу с шубатом – напиток из верблюжьего молока.

Выпив шубат, Насыр поставил, пустую чашу на стол. «Дорога, конечно, тебя утомила. Посиди, отдохни – жара-то какая стоит… Я пойду, похлопочу насчет дастархана, – сказал Акбалак, намереваясь встать. – Нога, видишь, подводить стала… Старость – не радость, правду говорят».

Получилось так, как Насыр и предполагал. Тогда он воздел руки и стал уговаривать старика: «Ака, ради всего святого, не беспокойся. Я не задержусь у тебя – мне надо спешить. Завернул к тебе, только чтобы повидаться, – иначе ты бы обиделся… Не последний день живем, Ака, еще увидимся, поговорим не спеша… А сейчас мне надо ехать, пока не стемнело».

«Смешно, Насыр. Неужели ты думаешь, что Акбалак так просто отпустит тебя. Иди-ка лучше расседлай коня да заведи его во двор».

Ничего другого не оставалось Насыру, как подчиниться. Акбалак же между тем говорил:

«Ты знаешь сам, Шумген далек теперь от моря, чтобы к ужину была нам рыба. Да и осталась ли в море рыба, которую можно было поесть с удовольствием, как раньше? Сомневаюсь. Будем довольствоваться тем, что Бог пошлет».

Он вышел во двор, окликнул молодого джигита-соседа, которому велел привести и заколоть барана. Джигит и его жена принялись хлопотать об ужине для гостя, а Акбалак, подсев к Насыру, стал нюхать крепкий, душистый табак, готовясь к неторопливой беседе.

Он решил хорошо угостить и проводить со всеми подобающими почестями давнишнего друга. Год за годом старел – стал отходить от всех дел, любил теперь жить уединенно. Желанного гостя всех торжеств и веселий, певца и неунывающего человека, Акбалака, постепенно одолевало старческое безразличие к суете жизни. Давно он не брал в руки домбру.

Акбалак заговорил:

«Издалека едешь, вижу. Откуда, если не секрет?»

«Был у Фузули», – коротко ответил Насыр. Ему не хотелось рассказывать про те печальные картины, которые видел, подъезжая к Шумгену, чтобы не бередить душу жырау.

«Как поживает Фузули?»

«Неплохо ему живется. Мы стареем, а он как будто бы помолодел. И года не прошло, как умерла жена, а уже женился – на молоденькой. – Насыр улыбнулся. – Он всегда был парень не промах. Наверно, решил: если жениться – жениться на молодой. С молодой женой вроде и сам молодеешь».

«Вот как? А не напрасно он женился на молодой? Из хорошего рода-племени человек, как бы не умер раньше времени».

Акбалак взял в руки домбру. Задумчиво пробежали его пальцы по струнам:

«Проехал, говоришь, по старым местам, и веселый едешь обратно?»

До веселья ли здесь, подумал Насыр, но с ответом медлил. Наконец решил, что Акбалак видит и понимает не меньше его – он ведь тоже давно переживает за судьбу Синеморья. С нескрываемой горечью Насыр произнес: «Почтенный Ака, не принесла радости мне эта поездка: еще больше разбередила душу».

«Как считает Кахарман, ответь мне: найдут выход из положения или море погибнет?»

Акбалак отставил домбру и повернул к Насыру левое ухо.

«Что Кахарман? В Москве большие начальники убеждают друг друга, что исчезновение моря не принесет никому никакого вреда. В газете читал. Глазам своим не поверил. Они и нас хотят убедить в этом. Я так думаю – она просто безмозглая, эта власть советская! Они забыли добрые слова Ленина о нашем Синеморье – он еще в начале революции говорил… Помнишь, как отправляли рыбу из этих мест голодающим России? Я-то был совсем мальчишкой, а ты, Ака, должен помнить…»

«Конечно, помню! Такое не забывается! – Жырау встрепенулся. Напоминание о молодости навеяло на него светлую грусть. – Тогда я был совсем юнцом. Отец брал меня вместе с собой грузить рыбу в вагоны…»

«Семьдесят лет прошло с тех пор. Теперь море сохнет, гибнет у всех на глазах. Ни одного человека не нашлось, кто бы хотел помочь ему. И это гнетет меня больше всего».

«Матвей не раз говорил – надо спасать, пока не поздно. Иначе море погибнет. Вот и сбываются его слова. Ученый он человек, знающий…»

«Матвей не жалел сил – да только кто прислушался к его словам? Очень, видимо, опасными были эти слова – угодил в свое время в тюрьму. Да с каких пор повелось такое – чем умнее человек, тем яростнее хотят от него избавиться?! – Насыр вздохнул. – К сегодняшнему дню третья часть моря уже превратилась в сушу. Только что это за суша – белая мертвая пыль. Первая солончаковая пустыня страны».

«Аллах не посылает мне смерти. Только и осталось на мою долю: скрипеть старыми костями. Не пойму, в чем дело: вроде бы не грешил я перед ним. А послал вот наказание – старость, выжившую из ума. – Акбалак помолчал, потом спросил: – Наверно, от Кахармана требуют план?»

«Про план они не забывают… А какой улов, когда не стало в море рыбы? Эх, Ака, ни одной поймы не осталось, ни одного залива или крохотной бухточки, где было бы рыбы как прежде! Сам хорошо знаешь эти места – сколько ее было!.. – Тут Насыр вспомнил про Кахармана. – Трудно приходится сыну. Со всеми начальниками переругался: и с местными, и с областными. Теперь вот в Алма-Ате был – и там не встретил поддержки…»

«Слышал, будут закрывать рыбный завод. А как Кахар-ман к этому относится? Говорят, что один из траулеров уже сидит на мели…»

«Если не будет моря – зачем нужны заводы? А про траулер не врут люди – он на мели. Стоит теперь в песках: жутко смотреть на него. Вода далеко отошла от него: его что – на канатах за водой тянуть? И это только начало всех бед, Ака…»

Акбалак ничего не сказал, только хмурил лохматые брови, затем он поднялся, вышел во двор; там властным голосом он отдал несколько распоряжений джигиту и его жене. Вернувшись в дом, он заговорил с порога:

«Худо было бы людям без работы, когда бы Кахарман не организовал здесь скотоводческие фермы, не открыл мастерские для женщин. Слышал я, что недавно был он у нас, проверял эти фермы. А ко мне не заглянул. Передай, что старый жырау обижается».

«Передам, Ака, передам. Ты тоже пойми его. Думаешь, не хотелось ему повидаться с тобой? У него не бывает свободного времени: всё дела, всё люди вокруг него…».

«Конечно, пока человек жив да хорошо выкладывается на работе – времени у него на остальное не остается. Дай Бог, чтобы времени Кахарману хватало на все: даже на разговоры с аксакалами. Передай ему людскую благодарность. Особенно желают ему здоровья женщины: очень им было далеко за водой ходить, а он велел вырыть два колодца прямо посередине аула», – продолжал Акбалак.

Не хотелось в эту минуту Акбалаку говорить плохое про своих аульчан: он умолчал о том, что они стали покидать родные места. Впрочем, Насыр уже слышал об этом.

«Хорошо, что у вас своя питьевая вода, – сказал Насыр. – У Бекназара в Каракалпакии оба внука подхватили желтуху, один умер, чуть ли не на следующий день. Говорят, Дарья теперь вся испоганена «хемией»: эта хемия несет много болезней людям».

«Несчастные дети! И у нас в прошлом году было такое же – не слышал ли ты, Насыр? Эта самая хемия попала в колодец: яд, которым посыпают рисовые поля. Весь аул, кроме стариков и старух, которые держат ораза, чуть не погиб. Хорошо, успели вызвать врачей из города… А что дальше будет? Ничего я не могу понять, Насыр!..»

Насыр не отвечал. После долгого молчания Акбалак взял в руки домбру и запел дрожащим голосом одну из своих песен:

Снова в море закинул я сеть,

Море рыбы своей не дает.

Боже мой, нету силы терпеть,

Что в груди твоей: сердце иль лед?

Обезлюдел мой род, приуныл,

Поплелись мы, лишенные сил,

От родимой земли и могил…

Море рыбы своей не дает!

И меня захлестнула нужда,

И пошел я, не зная куда,

Но везде нас встречает беда,

Море рыбы своей не дает.

Насыр понял: это песня-плач старого жырау, выстраданная им в последние годы. Да, давно не слышал Насыр пение Акбалака. Какая удивительная сила, и какая тоска в мелодии, какая безысходность и горечь в словах этой песни…

Путь тяжелый и длинный у нас.

Ни зерна, ни скотины у нас.

Есть ли выход, мужчины, у нас?

Море рыбы своей не дает,

Но, увы, нас окутал туман,

Правят миром лишь зло и обман,

Злой богач и блудливый хитрец,

Им и счастье, и мясо, и мед.

Ну а мы – простота, беднота,

Дверь удачи для нас заперта,

Бьет Аллах нас, и лжет нам мечта,

Море рыбы своей не дает.

Акбалак был обязан Насыру жизнью. Если б не Насыр, гнить бы его костям в морских владениях царя Сулеймана. Один Насыр-палуан осмелился выйти тем вечером в бушующее море на поиски Акбалака и Карашаш. Хоть и не те сейчас у Насыра мускулы, что были в молодости, но все в его внешности напоминает о недюжинной былой силе: грудь все такая же широкая и крепкая, все так же дышащая свободно, легко, мозолистые ладони, тяжелые кулаки, хваткие пальцы. В молодые годы Насыр на спор с заезжими русскими купцами одной рукой согнул подкову.

Сейчас Насыру не вспомнить, по какой надобности он оказался тогда в Шумгене, может быть, как раз приехал навестить Акбалака.

…Когда Акбалак собрался в море, чтобы проверить расставленные ночью сети, Карашаш напросилась с ним. Было раннее утро, над водой еще стелился туман. Но вскоре он рассеялся, и они увидели небо: чистое, бирюзовое. Под стать ему была и вода: мягкая, спокойная. Карашаш можно было понять. Совсем недавно она бросила кормить грудью и теперь себя чувствовала немного свободнее, радовалась этой свободе и не знала, на что ее употребить. Все это время лицу ее явно не хватало солнечных лучей – оно было бледное. В лодке Карашаш с удовольствием откинулась на руки, открыто подставляя солнцу лицо. Его лучи были еще не горячими. Акбалак невольно залюбовался молодой красивой женой. Отплыв от берега, они запели. Как правило, они пели дуэтом только тогда, когда оставались вдвоем наедине. Петь дуэтом на людях строгая мать Акбалака хотя и не запрещала, но почему-то и не одобряла. Сообразительная Карашаш давно поняла это и не шла против желания свекрови. Здесь, на морском просторе, им никто не мешал, никто их не мог смутить – и они, красивые, полные жизненных сил, пели свободно, легко. Плеск синих чистых волн ласково сопровождал их голоса…

Разные песни поются на море. В них первые, неясные чувства молодых влюбленных; в них жалобы на тяжкие, безрадостные дни поживших рыбаков. А когда поют песни старые рыбаки, то обязательно их песни окрашены предстоящим прощанием с жизнью и с морем.

И по-разному звучат песни на море. Громко звучат они, когда Синеморье гневается на людей и подбрасывает их лодки на сердитых волнах, словно щепки. «Мы не боимся тебя, буря! – поют рыбаки. – Твоей слепой ярости, – поют рыбаки, – мы противопоставим холодный ум, смекалку и сноровку. Ты не покоришь нас, буря, – нет!» В дни же, когда тихая волна ласково бьется о борта лодки, другая песня рождается в сердце рыбаков. Они рассказывают в песне огромному морю, какое оно широкое, как оно радует человеческий глаз, как счастливы люди, живущие на его берегах. «Море, – поют рыбаки, – пусть дружба между нами не кончится никогда. Люби нас, море, – поют рыбаки, – и будем мы любить тебя до скончания наших дней…»

Наверно, в душе Акбалака и Карашаш было больше песен о любви друг к другу и к морю. В самом деле, оно еще ни разу не гневалось на них: откуда же в их сердцах взяться другим? Оно осторожно несло на своих волнах их лодку, когда они сбежали от Мергенбая. Оно прятало их на одном из своих островов, оно давало им пищу; оно покровительствовало им, когда они возвращались в Шумген…

Видно, обо всем этом подумалось Карашаш ранним утром, ибо она прильнула к груди мужа и сказала: «Море снова благоприятствует нашей лодке. Дорогой мой, давай съездим на наш остров…»

Неожиданная просьба жены застала Акбалака врасплох.

«До Корыма ведь очень далеко», – ответил он, привлекая к себе жену и целуя ее.

«Ну и что ж? Мне так хочется снова увидеть Корым, полежать на его солнечных песках, посмотреть на нашу лачугу…»

Карашаш умоляюще посмотрела Акбалаку в лицо. Акбалак, обнимая ее и целуя, выпустил из рук весла, и волны довольно-таки быстро понесли лодку.

«Вот видишь, – засмеялась Карашаш, – сама судьба несет нас туда!»

«А как быть с рыбой?»

«Кто тронет наши сети? Заберем завтра, на обратном пути».

«Тогда едем!» – счастливо улыбнулся Акбалак. Сильными руками он взялся за весла и стал поворачивать лодку в нужном направлении.

Остров Корым, который тогда дал прибежище молодым беглецам, был уютным, цветущим. Редко здесь встречавшие людей куланы, кийки, сайгаки удивленно и без робости рассматривали джигита и его девушку. И все-таки первую ночь они провели в лодке. Карашаш боялась ночевать на острове. Была безлунная, звездная ночь. Лодка мерно покачивалась на воде. Много нежности в эту ночь подарила Карашаш Акбалаку. Утомленные, они уснули обнявшись. Их крепкий, счастливый сон не нарушил даже легкий дождь: капли его, впрочем, скоро высохли на лицах влюбленных. Много нежности дарила Карашаш Акбалаку и в другие ночи: она умела любить страстно, каждое ее объятие было беззаветно, словно она видится с Акбала-ком в последний раз. Что ж, целых три месяца они были детьми природы, а Корым был ласковой колыбелью их любви. Они сплели лачугу из камышей, к этой лачуге повадился ходить детеныш лани. Видно было, что он отбился от матери; могло быть и другое: ее задрали волки. Однажды ночью поднялась песчаная буря и ягненок, дрожа от страха, вбежал в лачугу и замер у ног Карашаш. Вскоре стало ясно, от кого сейчас спасался несмышленыш: совсем рядом послышался волчий вой. Акбалак вышел из лачуги, долго приглядывался, наконец, выстрелил на звук – и попал. Волк отчаянно взвизгнул и затих.

Теперь ягненок неотступно ходил за Карашаш. Наступили минуты прощания с островом. Ягненок бегал по берегу и жалобно блеял. «Ака, – сказала Карашаш, – посмотри, как жалобно плачет наш несмышленыш». – «Ты и сама плачешь, душа моя…» – ответил Акбалак. У него тоже было неспокойно на сердце. Их будущее было тревожно и неизвестно, как и судьба этого детеныша. Тревожно и неизвестно, хотя джигиты Шумгена, разыскавшие-таки влюбленных на Корыме, уговорили их возвратиться: клялись, что не дадут их в обиду, клялись, что, и волосок не упадет с головы Карашаш. «Мы возьмем его с собой!» – решил Акбалак, утирая слезы Карашаш. «Подарим его охотнику Мусе», – обрадовалась Карашаш. Акбалак перелез через борт и пошел к берегу. Ягненок поплыл навстречу человеку, а в лодке прижался к ногам Карашаш. Возвратившись в Шум ген, они передали его Мусе. У Мусы обычно жило много всяких зверьков. Подлечив, поставив на ноги, он отпускал их на волю. Ягненок вскоре подрос, но так и остался жить во дворе охотника.

До острова они добрались ближе к ночи. Покинув лодку, Карашаш с интересом оглядывалась вокруг. Акбалак быстро собрал охапку сухого хвороста, разжег огонь, чтобы вскипятить чайник. Чайник был старый, закопченный, но в лодке каждого рыбака он есть, как первая необходимая утварь. Их лачуга была развалена, но хорошо сохранились плетеные подстилки. Одну из них Акбалак прихватил к костру, Карашаш опустилась на нее и прижалась к плечу мужа. Было тихо, слышался только треск полыхающего хвороста.

Утром Карашаш проснулась первой. Она тут же разбудила Акбалака: «Ака, вставай, нам надо в обратный путь!» – «Чудесно, что мы снова побывали здесь!»

Акбалак привлек к себе Карашаш и поцеловал.

После легкого завтрака они сели в лодку, Акбалак взял в руки весла. Они недалеко отплыли от острова, когда заметили, что небо меняется. Быстрые тучи бежали по нему и вскоре как бы сомкнулись в одну – пошел сильный дождь. С севера потянуло холодным, пронизывающим ветром. Добравшись до сетей, они с трудом загрузили тяжелый улов. Сеть теперь прочнее держалась на плаву, но тяжелее стало лодкой управлять.

Между тем волны готовы были перевернуть ее. Никогда Акбалак не боялся смерти. Слишком часто бывал он на волоске от гибели, и чувство страха давно притупилось в нем.

Северный ветер стал крепчать. Мачта затрещала и рухнула, Акбалак окончательно потерял власть над лодкой. Их понесло в открытое море. Но судьба перед тем еще раз решила проверить людей на страх. Их повернуло вдруг в сторону острой каменистой гряды, которая была справа. Лодка стремительно приближалась к камням.

«Ака, надо выбросить рыбу!» – крикнула Карашаш, и голос ее утонул в реве ветра и воды. Акбалак согласно кивнул ей, Карашаш стала выбрасывать рыбу за борт. Акбалак сделал еще одну попытку подчинить себе лодку. Его приободрило бесстрашие жены. Если они не спасутся – не будет у них ребенка. Он не успел больше о чем-либо подумать. Налетевшая огромная волна приподняла лодку и швырнула ее на камни. Акбалак и Карашаш оказались в воде: теперь им надо было ухватиться за большой обломок разбитой лодки – только это могло спасти их.

Насыр вернулся с моря одним из последних. Ему сказали, что Акбалак и Карашаш ушли в море вчерашним утром – до сих пор их нет. Насыр не раздумывая, тут же спустил лодку на воду. По неспокойным волнам к ночи добрался до острова Корым. Чуяло его сердце, что он найдет их здесь.

Его стало уносить в море примерно в том же месте, где потерял управление лодкой Акбалак. И хоть изможден был Насыр, но сумел собрать остатки сил: благополучно провел свою лодку между выступающими камнями. Он громко звал все это время: «Акбалак! Карашаш! Эй! Эй!» К утру, совсем осип, но и море постепенно успокоилось. И только тогда ему удалось отыскать Акбалака и Карашаш – они еле держались на воде.

Ужин подходил к концу. Акбалак велел постелить Насыру в задней комнате. Здесь было чисто и прохладно. Насыр лег, с удовольствием вытянул усталые ноги, но уснуть ему так и не пришлось. У него не шла из головы поездка к Бекназару.

Тяжело переживал смерть любимого внука Бекназар. Небритое, щетинистое лицо осунулось – казалось, он резко постарел. После похорон все поехали к Бекназару в дом: после поминального обеда стали расходиться.

Насыр и Бекназар, оставшись одни. Бекназар был молчалив; лишь изредка вздрагивал, когда слышал доходившие из дальних комнат громкие рыдания невестки.

«Из внуков Айдара я любил больше всего, – вздохнул Бекназар и упрямо повторил: – Больше всех».

«В недобрый час привело меня к вам», – тихо промолвил Насыр.

«Да нет, Насыр-ага, – ответил Бекназар. – Не дано человеку предугадать помыслы Аллаха… Однако, Насыр-ага, не праздное любопытство позвало тебя к нам, не так ли? Догадываюсь: хочешь посмотреть своими глазами на те преграды, которые перекрыли Дарью. Также тебе интересно выслушать мнение людей, не так ли?»

Насыр согласно кивнул.

«Помнишь ли время, когда окунали новорожденных в Сырдарью? В этом был смысл: всем хотелось, чтобы жизнь их потом была широкой и свободной, как эта река… Прошло то время…» Бекназар смолк, упустив мысль. Думы о смерти мальчика не оставляли его.

«Ничто на свете не может противостоять времени, ты прав, Бекназар. Но человеку разве не на то дан разум, чтобы понять, что действуя в благих намерениях он губит природу!»

«Еще вчера утром мы сидели с ним вот на этом месте и играли в шашки…» Ком застрял у Бекназара в горле, и он снова смолк.

«Сколько лет ему было?»

«Этой осенью должен был пойти в школу. Я ему задолго до этого покупал учебники, учил его читать… Недавно ездили с ним в Нукус. Зашли в универмаг, он выбрал себе портфель…

Утром ушел с ребятами к реке. В полдень они привезли его на раме велосипеда. Он был без сознания… Та дрянь, которой обрабатывают хлопок и рис, попала в реку. Никто этого не знал. Выше, в Узбекистане, химзавод выбросил в реку неочищенные отходы. Внутри у мальчика все горело – мы ему непрерывно давали пить холодной воды… Через три часа умер. Ничего не мог поделать местный наш врач. Да и врачи в тот день были нарасхват – в каждом доме отравленные дети. Многое я в жизни видел, но такого видеть еще не приходилось…»

Нет, Бекназар до сих пор не мог прийти в себя. Поэтому так трудно шел с ним разговор.

«Да, Бекназар, много ты повидал на своем веку смертей. А помнишь, как в тридцатые голодные годы я спас тебя от верной гибели?»

«Голодные годы, Насыр-ага, это другое… Но сейчас-то за что страдают наши дети? Разве только каракалпакские аулы постигла эта беда? Уверен – и ниже, и выше по Дарье есть травятся люди! Почему так происходит, Насыр-ага? Мы что враги самим себе и нашим детям?»

«Что тебе ответить? Чем лучше вроде бы мы живем – тем хуже! Больше добываем нефти – больше разливаем. Больше строим заводов – больше отходов. Больше добываем риса и хлопка – больше и больше кормим поля этой химией. Тогда спрашивается: а зачем, собственно, нам это надо – больше? К чему эта гонка? И все включены в эту гонку – никто не думает о ближнем, никто не думает о завтрашнем дне: давай план! давай план! План, и все: а там хоть сам расшибись, хоть природу всю угробь! хоть ближних! Варвары мы все, Бекназар, просто варвары!

За что боролись – на то и напоролись. Все чаще я слышу эти слова. Много труда пришлось вложить нашим отцам ради того, чтобы мы сыто жили, чтобы в изобилии всего было у нас. На это и напоролись… А я даже так думаю, Бекназар: а зачем человеку изобилие? Если он сытый – разве можно воспитать его душу? Голод, холод, разруха вложили в души наших отцов не злобу, не отчаянье, не ненависть к ближнему – а наоборот: доброту, сердечность, жалостливость. Если ты не ухватишь куска – другой ухватит за тебя!

Что говорили наши отцы? Не бери чужого. Поделись с путником последним куском хлеба – может быть, ты его видишь в последний раз. Чти отца: без него дом – это дом без благословения. Чти мать: без нее дом – дом без тепла. Много было у них мудрых заповедей… Умерли наши отцы, Бекназар; вымираем и мы… А после нас уже некому будет говорить эти заповеди: нарождается племя варваров, Бекназар!»

Из дома вышел молодой парень и пригласил их к вечернему чаю. Насыр отказался было, ему не хотелось прерывать серьезный разговор, но Бекназар настоял и повел его в дом.

Ранним утром они пошли на хлопковое поле. Бекназар стал рассказывать:

«Нехитрая у меня жизнь. Я, как ты знаешь, поливальщик. Государство мне платит деньги за то, что я пускаю воду вот на это самое поле. Чем больше воды я выпущу – тем выше мой заработок. Возможно, от избытка воды хлопок погниет или от избытка воды в песках образуется болото. Поливальщику нет до этого никакого дела. Чем больше воды выльешь – тем больше денег вольется в твой карман. Понимаешь, как это устроено?»

«Чего уж не понимать? Двумя извилинами думал человек, который придумал это».

«Никого не интересует, доходит ли вода Дарьи до моря. Их дело – оставлять как можно больше воды на хлопковых полях. – Бекназар помолчал, оглядывая поле, лежавшее перед ними, и оживленно продолжил: – А я вот о чем думаю, Насыр-ага. Надо воду продавать. Пускать ее только в определенные дни. Если будет вода на вес золота – разве стану я ее лить зря? Нет – я буду экономить. – Он стал развивать свою мысль дальше: – Если бы воду пускали по строго определенным дням, воды в Дарье хватило бы и на рисовые, и на хлопковые поля на всем ее протяжении – причем, без особого ущерба для Синеморья. По крайней мере, оно бы не пересыхало.

Еще хочу сказать и о нашем руководстве, Насыр-ага. Если бы руководители Средней Азии и Казахстана сели за один стол, потолковали бы по уму – они бы нашли общее решение, они бы могли спасти море. А как сейчас? Все по старинке, как во времена ханов – каждая республика распоряжается богатствами земли как своей собственностью. И вот она, их близорукость, – Дарья пересохла, море задыхается. Мы не думаем о наших детях, не думаем о завтрашнем дне – все сегодня, все сейчас… И как можно больше золотых побрякушек на грудь!»

Насыр припомнил слова мудрого Нысана, которые повторяла Корлан, сердясь на что-то:

Победы в будущем нет —

Как воин тогда проживет?

Коль нет опоры ни в ком —

Как проживет народ?..

Можно ли усомниться хоть на миг в том, что мудрый старец не предвидел сегодняшнего дня? Не о нашей ли горькой судьбе сокрушался он? Его слова сейчас как нельзя кстати.

Насыру надо было трогаться обратно. «Ну что ж, Бекназар, будь здоров, – стал он прощаться с другом. – Поеду, пока жара не разыгралась».

«Я провожу тебя до Курентала, – предложил Бекназар – Лошадь готова еще с вечера».

«Что ж, – не стал отказываться Насыр, – если есть у тебя часок свободного времени, поехали…»

Курентал – одинокое дерево в песках. Под этим деревом обычно вырыт колодец, у которого останавливаются утомленные путники, чтобы передохнуть или провести ночь в бекете не большой избушке, которая строится рядом с колодцем именно с этой целью. С Куренталом у Насыра и Бекназара были связаны свои воспоминания: у Курентала в начале тридцатых годов впервые встретились молодой Насыр и босоногий, раздетый мальчуган Бекназар.

В годы великой конфискации казахи, лишенные единственного своего богатства – скота, переживали страшный голод. Бесконечные вереницы обескровленных, обездоленных людей шли в те дни по берегам Синеморья – они покидали родные места, они тянулись в города. Казалось им, что город спасет их от голодной смерти. Многие из них не дошли до города: умерли в песках от жажды, истощенные скудным питанием. У отца Насыра Бельгибая был единственный родной брат Сансызбай, живший в Каракалпакии. Все чаще и чаще Бельгибай тревожился в те дни о брате. «Давно нет вестей от Сансызбая. Нет, не то сейчас время, когда, заимев несколько десятков овец и лошадей, можно было возгордиться и отвернуться, как это было с ним в прошлые годы – не потому он не дает о себе знать… Чует мое сердце, Насыр, – беда у Сансызбая. Поезжай к нему, узнай, как он там. Да на обратном пути, если встретишь переселенцев – веди их к морю, не дай им умереть».

Насыр отправился в путь на верблюдице Ойсылкаре – крепкой, выносливой. Небо над пустыней было черно от вороньих стай. Они кружились над человеческими трупами. По склонам песчаных холмов, воровато оглядываясь, пробегали шустрые лисы и барсуки. Да, у хищников пустыни был пир. Ойсыл-кара, вздрагивая, пугливо обходила или переступала через трупы. Вскоре и она привыкла к трупному смраду. На другой день Насыр добрался до аула, где жил Сансызбай. Трудно это было теперь назвать аулом – кругом было запустение, разруха, лишь в нескольких юртах еще теплилась какая-то жизнь. Не было ни шумной детворы, ни женщин у очагов, ни мелкой скотины на окраинах. Сердце Насыра дрогнуло, когда он увидел эту щемящую душу картину. Он подъезжал с подветренной стороны, сильно несло трупным смрадом. Ойсылкара все чаще шарахалась, наконец, встала как вкопанная на окраине аула. Тогда Насыр спешился, привязал ее к кусту, а сам направился к юртам. В руке он сжимал толстую отцовскую камчу. Подойдя ближе к юртам, он увидел вздутые трупы. Из одной юрты, озираясь, выбежали две лисы. Сели на задние лапы, метрах в тридцати от Насыра, и стали наблюдать за ним. Вскоре Насыр был у юрты Сансызбая. Прикрывая рот и нос ладонью от смрада, он вошел в жилище и отпрянул. Сансызбай был мертв, тело его уже разлагалось. Насыр вскрикнул. Рядом с Сансызбаем лежала его мертвая жена. Он пулей выскочил из юрты. Встревоженное воронье взлетело, было над крышей, но опустилось снова, видя, что угроза миновала. Потрясенный Насыр прибежал к верблюдице. Тут же его вырвало. Он сел на верблюдицу, обхватил ее горб руками и горько расплакался. Ойсылкара торопливо пошла прочь от аула. Вслед Насыру торжествующе каркало воронье; оглядываясь, спешили на очередной пир лисы и шакалы.

Утром Насыр добрался до Курентала. Он решил набрать воды и немедленно отправиться дальше. Ему было больно, оттого что он не смог предать земле тело дяди и его жены, – что же было делать, если не нашел в себе сил даже подойти к ним близко?

Он набрал в торсык воды, умылся, напоил верблюдицу. Ему показалось, что печь в избушке топится. Мелькнула мысль: может, заглянуть? Но, вспомнив слова отца быть осторожным в пустыне, тут же отказался от своего намерения. Как только отъехал от колодца, дверь лачуги распахнулась, и оттуда выбежал голый мальчишка лет пяти. Он с криком бросился вслед Насыру. Однако до Насыра он не добежал. Споткнулся о кучу золы, упал и больше не вставал: у него совсем не было сил подняться. Изможденная, страшная женщина выскочила вслед за ним. В руке у нее был нож. Насыр резко повернул верблюдицу назад, крепче сжал в руке камчу и с громким криком направил Ойсылкару ей наперерез. Женщина остановилась на полпути, довольно-таки проворно юркнула в избушку. Насыр ринулся за ней и тоже вбежал. Мужчина средних лет – худой, всклокоченный – держал между коленями ребенка лет одиннадцати. Он норовил его полоснуть ножом по горлу; окровавленный ребенок рвался из его рук. Рядом с мужчиной валялась отрубленная детская голова – в котле, по всей видимости, варилось мясо. Только сейчас Насыр обратил внимание: здесь стоял густой запах варящегося мяса. Насыр вскрикнул страшным голосом и изо всех сил ударил мужчину плеткой. Ребенок, вырвавшись, бросился к Насыру: это был русский рыжеволосый мальчик.

«Не убивай нас!» – стала кричать и причитать женщина слабым, жалким голосом. Она прижалась к мужчине. Однако она причитала скорее по привычке: глаза ее были совершенно пусты – может быть, она уже была безумна. Насыр был потрясен, глядя на этих несчастных людей. Вместе с уцелевшим мальчишкой они быстро вышли из лачуги. Мальчика, которого минуту назад преследовала женщина с ножом, уже не было: он уходил в пески. Насыр окликнул его, ребенок оглянулся и побежал прочь. Совсем скоро он упал без сил. Насыр принес его к колодцу на руках, потом смыл кровь с пораненного мальчишки, обоих завернул в свой чапан, посадил на верблюдицу, и медленно они стали удаляться от этого страшного места.

Одним из этих спасенных детей был Бекназар. Второго – русского мальчика – усыновил Муса, назвал его Жарасбаем. Муса поставил его на ноги, Жарасбаи женился, вскоре после этого уехал в город, теперь он там в большой должности. Бекназар же рос у Насыра. Уже после войны его разыскали родственники, и он уехал с ними. Теперь, столько лет спустя, Насыр и Бекназар остановили своих коней у Курентала, напились из колодца. От бывшего бекета – лачуги – давным-давно не осталось и следа.

«Здесь я и попрощаюсь с вами, Насыр-ага», – сказал грустно Бекназар.

Насыр не стал его задерживать. «Будь здоров, брат мой, – ответил Насыр. – Будем живы – встретимся. Не забывай Караой – что-то ты в последнее время совсем не показываешься у нас. Дела, конечно, делами – да все-таки выбирай время…» – «Верный упрек, Насыр-ага. Все думал: повзрослеют дети – забот убавится… Да не выходит так…»

С тем они и расстались.

К утру, мулла Насыр таки задремал. Но зыбкий сон его был нарушен отчаянным лаем собаки. В другой комнате Акбалак испуганно вскрикнул: «Насыр, что-то случилось там!» Насыр выглянул в окно. Пес Акбалака сражался с волками. Один из них, бросившись на него сзади, схватил волкодава за ногу и повалил.

– Да это же дикие собаки! – догадался Акбалак и в исподнем бросился во двор. За ним поспешил и Насыр. Пока они, спотыкаясь в темноте, выбрались во двор, одичавшие собаки разнесли волкодава в клочья. Мимо калитки пронеслась стая, громко лая. Собаки, разодравшие акбалаковского волкодава, поспешили за стаей. Акбалак и Насыр бросились, было за ним, но одна из собак – огромная, с телка – вдруг остановилась и скалясь сделала шаг в их сторону. Старики застыли на месте. Пораженные увиденным, они смотрели вслед удаляющейся стае.

– Ты заметил, – наконец сказал Акбалак, – они, кажется, увели с собой нескольких собак из аула?

– Я заметил другое, – ответил Насыр, – в их стае было несколько волков. Печальные наступают времена, Акбалак: наши собаки, наши друзья превращаются в волков, в наших врагов…

– Ойбой! – схватился вдруг за голову Акбалак. – А не задрали они твою кобылу? Беги-ка в сарай, Насыр!

Насыр бросился в сарай. Кобыла была цела, но испуганно всхрапывала и металась на привязи. Насыр похлопал ее по крупу, она стала успокаиваться.

Выйдя из сарая, он поспешил к Акбалаку.

Акбалак, стоя на коленях, горбился над парящим телом разодранного пса. Окрашивая край горизонта алым, над пустыней забрезжил рассвет.

Часть вторая

Гибнет государство, когда перестают в нем отличать хороших людей от плохих.

Антисфен, IV век до и. э

Что мне в том, что живет общее, когда страдает личность? Что мне в том, что гений на земле живет в небе, когда толпа валяется в грязи?

Из письма В. Г Белинского В. П. Боткину в 1841 году

…Все наше достоинство заключается в мысли. Будем же стараться мыслить правильно: это основа морали.

Блез Паскаль, XV век

IV

Тесный дом Насыра был переполнен. Кахарман, прощаясь, сказал как будто бы все – но рыбаки молча ждали. Каждый из них в душе был встревожен, каждый думал, что если уезжает и Кахарман – значит, беда недалеко, значит, ничего уже невозможно сделать.

Безусловно, они считали Кахармана своей опорой, своей надеждой – и теперь эта надежда покидала их.

– Вот так, земляки, – проговорил еще раз Кахарман. – Сказать мне больше нечего. Да и сколько можно об одном и том же…

Теперь он даже пожалел, что так долго рассказывал им о своих бесплодных скитаниях в Алма-Ате и Москве. В самом деле, он отнял у людей последнюю надежду – зачем? Если его личная вера рухнула – имеет ли он право отнимать ее у людей?

Рыбаки потихоньку один за другим стали выходить из дома. Кахарман сидел, низко опустив голову. Насыру очень хотелось спросить, куда намерен держать путь сын, но, чувствуя, что Кахарман ничего определенного не скажет, – молчал. Всему свое время, решил он, когда найдет нужным – сам даст весточку.

Кахарман встал, Насыр и Корлан поднялись тоже. Он порывисто обнял старых родителей, потом подошел к Беришу:

– Храни их, Бериш! Парень ты у меня совсем взрослый… Бериш кивнул и отвернулся – скрывая слезы.

– Ну-ну… – шепнул ему Кахарман. – Оставь сантименты… Бериш снова кивнул.

К Айтуган с детьми посадили жену Саята – так захотел Кахарман, полагая, что жена Саята скрасит тоску Айтуган. Сам же сел в машину Саята. Все остальные погрузились в старенький автобус и тронулись. Аул остался позади, им никто не мешал, но Кахарман не был расположен к разговору – молчал; казалось, даже задремал. Миновали пески и скоро выехали на накатанную дорогу. За правым стеклом потянулись горбатые песчаные склоны Караадыра.

– Саят, – попросил Кахарман, – пошли кого-нибудь, пусть вернут машину с Айтуган…

Саят остановил последние «Жигули», поманил Есена.

– Догоните Айтуган, пусть поворачивает назад. Мы будем ждать их здесь. – Дальше он перешел на шепот: – Как только будете на вокзале, закажите стол. Подойди к начальнику вокзала и скажи: едет Кахарман. Он знает, что делать…

Есен полез с расспросами:

– Саят-ага, куда все-таки переселяется Каха? На Каспий или Жайик?

– Узнаешь потом, – одернул его Саят. – Хорошо, что ты с собой келин взял, пусть поможет ребятам.

– Ваша келин так и норовит показать, что она чистейшей воды горожанка – забавно! – сказал Есен. И снова вернулся к разговору: – Если Каха решил на Каспий, то и мы за ним последуем. Это ведь недалеко…

Саят пряча улыбку в усах, подтолкнул Есена к машине:

– Поживем – увидим, а пока – вперед!

Через полчаса пути они были высоко на Караадыре. С его вершин побережье было как на ладони, хотя сумерки над песками скрывали от глаз само море, его теперешнюю линию, которая была далеко, словно то счастливое прошлое, которое теперь кануло в Лету. Когда Кахарман и Саят были мальчишками, море плескалось у подножия Караадыра и весело было на его берегу: ребята постарше состязались в «кокпаре», а мальчишки помладше проносились на лошадях мимо Караадыра.

Столько лет прошло, а Кахарман будто бы только вчера на скачках, припадая к гриве вороного, летел словно ветер, выкрикивая имена предков. Этого чудо-вороного только ему доверял Муса. Сам он выныривал из ущелья Караадыра, когда Кахарман начинал приближаться к финишу, и скакал на кобыле рядом, подбадривая возгласами. Ну и заводился вороной! Летел как на крыльях к финишу, к людям в ярких одеждах, и, чуть кося глазом, словно бы все спрашивал Кахармана: «Держишься? Держись крепче, малыш, не вылетай из седла!» Много потом Кахарман в своей жизни перевидал скакунов, но такого жеребца, который преображался на финише, больше не приходилось видеть. Такие скакуны могли водиться только у Мусы, которых он выхаживал исключительно для состязаний и которых потом дарил своим соседям – узбекам, туркменам, казахам с Мангыстау и Арки. Этого вороного он не дарил никому – держал для себя, для скачек.

«Опять вороной Мусы идет первым! – между тем кричали на финише. – Это старинная порода! Аргамак – оно и видно. Пай, пай! Как ногами играет – совсем не устал!» Потом все взоры обращались к Мусе, который после финиша отводил вороного в сторону, чтобы дать тому остыть. Поправляя попону, шитую серебром, он обычно усмехался: «Предлагал же отдать ему первенство без скачек».

Люди с любовью, уважительно поглядывали на Мусу, хотя он и Откельды были на побережье, пожалуй, единственными людьми, которых нельзя было назвать рыбаками. Когда рыбаки выходили в море, Муса садился на лошадь и отправлялся на охоту, а Откельды с Марзией уходили собирать травы. Что ж, наверное, и в этом имелся свой вековой смысл: и охотник, и врачеватель нужны были побережью, нужны были рыбакам.

Обступив Мусу, расхваливая на все лады его коня, люди всем миром шли к охотнику в гости. Ну а какой казах не рад гостям?

После самой первой победы Кахармана – а было это в сорок седьмом году, в Первомай, – после скачек к нему подъехал отец на буланом жеребце. Ребята, окружавшие Кахармана, притихли, а Насыр громогласно, всем его друзьям на зависть, похвалил мальчика: «Вот и стал ты у меня джигитом, сынок!» Он сильными руками оторвал Кахармана от земли, посадил сзади, и они поскакали к Мусе. Кахарман, счастливый от похвалы, припал лицом к отцовскому чапану, пахнущему морем и песком.

Море, которое в дни его детства плескалось у самого аула, теперь даже от Караадыра удалилось на расстояние кочевья. Тогда, в те годы, вот тут спускали лодки на воду – теперь здесь воздух неподвижен и горяч; настоянный на запахах солонца, перемешанный с едкой солончаковой пылью, он теперь обжигает легкие – трудно дышать. Да, в те времена отсюда можно было добраться на лодке до самого острова Акеспе – в те годы там была лаборатория профессора Славикова. Профессор тогда проводил здесь каждое лето. Общительный, удивительно тактичный даже в отношениях с подростками и детьми, профессор быстро сдружился с рыбаками побережья. Профессор по приезде первым делом отправлялся к Насыру. Ученый и простой рыбак беседовали увлеченно, обстоятельно; к ним присоединялись Откельды и Муса; частенько Насыр посылал и за Акбалаком в Шумген. Славиков великолепно знал татарский и казахский: в свое время он жил в Оренбурге, потом учился в Казанском университете. Кахарман в те годы был безмерно влюблен в ученого – казалось, не было на свете вещей, которых бы не знал профессор. При всем том профессор не забывал об обиходном: всех одаривал по приезде подарками и сладостями, что всегда крайне смущало стариков. «Оу, Матвей, к чему такие траты?» – обычно возражал Акбалак, хотя в глубине души всегда был тронут вниманием ученого… Насыр и Муса тоже были изрядно смущены, сконфуженно бормотали: «В самом деле, Матвей, к чему?» Славиков шутил: «Ничего, друзья, от меня не убудет. – И добавлял: – Ну а теперь я жду положенного подарка от вас» Это означало – Акбалак должен петь. Песни его профессор слушал проникновенно, затаив дыхание. Часто он после пения Акбалака брал в руки его домбру, выточенную из цельного тополя, и любовно оглаживал:

– Акбалак-ага, дорогой! Песни ваши я нередко вспоминаю в Москве. Поверите ли – становлюсь спокойнее, работаю легче. Иногда и сам принимаюсь напевать. С другой стороны, и для Игоря небесполезна казахская речь – пусть привыкает; глядишь, и научится… Кобыз, который вырезали вы мне, висит на почетном месте – жалко, что мне уже не научиться играть. Эх, будь я помоложе…

Последние слова, сопровождаемые лукавой улыбкой, обычно адресовались Игорю, который, как правило, заметно смущался при этом и негромко отвечал:

– Я обязательно научусь играть на кобызе…

Насыр уже в те годы удивлялся – мальчик довольно сносно говорил на казахском, хотя профессор судил о познаниях сына весьма строго, без снисходительности:

– Чтобы хорошенько узнать чужой язык, чтобы по-настоящему научиться говорить – надо пожить в этой среде. Трех летних месяцев, к сожалению, маловато… хотел бы я как-нибудь взять на лето в Москву Кахармана и Саята: пусть ребята пообщаются теснее. Не возражаете, Насыр-ага?

Тогда и Кахарман, и Саят, и Игорь очень радовались задумке профессора – они давно мечтали провести лето вместе, но не знали, как к этому отнесутся их родители.

– Конечно, не против, – легко согласился отец. – Пусть ребята развеются, а заодно пусть поучатся у Игоря русскому…

Кахарман отошел от «Жигулей». Саят, открыв капот, в тусклом свете маленькой лампочки склонился над масляным фильтром – он не хотел мешать другу побыть вэту прощальную минуту одному.

Вокруг было тихо. Скрылись и огни прибрежных аулов – и без того жиденькие, редкие, не то что в прошлые годы. Дома в прибрежных аулах ныне зияли пустыми проемами окон и дверей: много рыбаков уехало – на Каспий, на Чардару. Поняли, что ничего уже не принесут две изможденные Дарьи иссыхающему морю…

Машины, в которой он отправил жену, еще не было видно – неторопливые мысли Кахармана продолжали ворошить прошлое. Летом пятьдесят шестого года, Славиков привез с собой из Москвы молодого ученого, предварительно дав телеграмму Насыру. Никто в ауле не сомневался, что гостя следует встретить как подобает. «Иначе зачем телеграмма?» – рассудил Насыр, и все нашли его довод резонным. То было тяжелое время – послевоенное, люди еще не оправились полностью от нужды, но в ауле сделали все для того, чтобы не ударить лицом в грязь. Насыр и Камбар должны были позаботиться о хорошей рыбе. Мусу и Акбалака отправили за сайгаками. Откельды взялся доставить лучшие арбузы, дыни, а председатель колхоза Жарасбай – молодой покладистый парень – отправился в Алма-Ату за мукой. Муса и Насыр встречали скорый поезд Москва – Алма-Ата на маленькой, затерянной в песках станции Сарышыганак. Чемоданы гостей погрузили на телегу, а самих – профессора, Игоря, заметно вымахавшего, и молодого ученого Шараева – посадили верхом на лошадей и двинулись к Караою. Откельды, Акбалак и сноровистый в те годы Камбар ждали их в Караое – рассчитав по времени, они принялись накрывать дастархан. Вечерело, когда гости добрались до Караоя. Взобрались на ближние холмы, увидели юрты, живительную зелень вокруг них – и заметно повеселели; на путников дохнуло свежестью. Славиков воскликнул: «Друзья, ей-богу, всю зиму скучал по вашим юртам! А вот Егор Михайлович, самый перспективный из «племени младого и незнакомого», еще не знает этого счастья – после московской толчеи увидеть юрты! Ничего – это счастье у него еще впереди, я даже завидую ему. Познакомится с людьми, увидит здешнюю жизнь и – надеюсь – полюбит как я!» Шараев, никогда прежде не ездивший верхом, был крайне утомлен и промолчал. Лишь слабо улыбнулся. А Славиков не унимался – ему хотелось сразу же отправиться к морю. Его поддержал Насыр:

– Матвей прав. Усталость снимет как рукой, если искупаться.

Вскоре они были на берегу. Насыр пригласил Славикова и Шараева в свою лодку, взял в руки весла. Когда они были достаточно далеко от берега, Славиков сбросил одежду и прыгнул. Вынырнул он далеко от лодки и, отфыркиваясь, крикнул:

– Егор Михайлович, жду тебя! Вода – чудо! Такой воды нигде не встретишь! – Он перевернулся на спину и поплыл, широко взмахивая руками.