Мертвые бродят в песках

Родственники Кайыра между тем стали один за другим покидать аул. Кайыр тоже собрался вместе с ними на Зайсан. Перед отъездом он зашел к Насыру, как к старейшине аула. Он сказал, прощаясь: «Уезжаю вслед за своими родными, уважаемый Насыр аксакал. В дальней дороге людям трудно будет обойтись без муллы». После его отъезда люди стали смелее говорить о нем нелицеприятные вещи. Стали говорить, например, что в благодарность за опеку он подарил кажи Беркимбаю кобылу с жеребенком и бычка. Насыр, наученный самим же Беркинбаем, неохотно верил в то, чего не видел своими глазами. И все-таки закралась в его душу какая-то неприязнь к Беркимбаю. Непросто было ему слушать такие сплетни про человека, которого он когда-то уважал.

В детстве Насыр немного учился у муллы, бегло читал Коран – хорошо толковал сложные суры, вообще в душе был он набожным человеком. Не забывали об этом в ауле, стали люди уговаривать Насыра стать муллой: в море не ходишь, времени свободного много. Не стал Насыр обижать людей отказом. Достал спрятанный на дне старого сундука Коран и стал с того самого дня муллой – последним муллой Синеморья.

Насыр прислушался. Буря стала вроде бы утихать, но море по-прежнему несло к берегу высокие волны. Они ударялись о песок, будто бы задыхаясь в нем, стихали; но вслед летели новые волны, их гулкий шум мешался с громким шорохом дождя; по-прежнему было тревожно на песчаном побережье. Мулла Насыр не уходил. По-прежнему стоял на коленях, хотя давным-давно промок весь до нитки. Левая его нога затекла, ему хотелось вытянуть ее, но малейшая попытка отдавала болью в щиколотке. Он продолжал свою молитву. Не самое, конечно, удобное время вспоминать в эти минуты сына, но думал он о сыне Кахармане всегда, особенно когда молился.

Кахарман, Кахарман…

Единственный был у Насыра сын, хотя не обидел его Аллах детьми: было их у Насыра пятеро – еще четыре дочери, кроме сына.

Тоже в чужие края подался Кахарман. Быстро, за один день, погрузился всей семьей, оставил море навсегда. А был ведь Кахарман директором Коктенизрыбпрома. Вдруг стал неугоден областному начальству. Хорошие были у него подчиненные на работе, хорошие были у него друзья. Глядя на директора, они тоже стали один за другим оставлять родной аул. Некоторые подались на Каспий, а другие и вовсе за пределы Казахстана – в Сибирь, Прибалтику. Простые люди последовали примеру образованных – то же снялись с места. Заброшенные рыбацкие траулеры, корабли, шхуны, лодки теперь лежали на берегу: давно их поела ржавчина, давно их разбило сильными ветрами – даже смотреть не хочется на эту рухлядь. Лишь сайгаки порой прячутся в их тени, да только гонит и их прочь близость раскаленного железа, запахи ржавчины.

Раньше видел старый Насыр сына часто, а теперь осталось ему лишь думать о нем каждый день. Никак не может он понять, почему Кахарман стал неугоден местным властям. Большой грех это – изгнать человека, который далеко впереди других: по уму и способностям, по образованности. Разве не такие перспективные молодые люди должны быть на руководящих должностях? У них ясный ум, они хотят быть полезными людям.

Пять секретарей обкома сменилось в этой области за последние двадцать лет. Каждый из них начинал свое новое дело так: хуля, перечеркивая дела предыдущего. Ох и накуролесили же они все вместе! Один решил превратить эти края в хлебную житницу. Мол, если было сказано, что Казахстан – республика хлебная и другие области рьяно бросились доказывать это Алма-Ате, то можем ли мы отставать от всех?! Нельзя, товарищи, никак нельзя! Мы тоже должны дать стране как можно больше хлеба. Под таким кличем были распаханы и без того скудные покосные земли Синеморья.

Следующий секретарь начал с того, что все вернул на свои старые места: песчаные, знойные места разве могут уродить много хлеба? И благо бы сам секретарь сообразил своей головой: нет, пришло указание из Алма-Аты. Третий секретарь взялся за орошение побережья Синеморья – думал превратить его с ходу в рай. Эх, не мозги подвели прохиндея – всего-то лишь сама Сырдарья, мало в ней оказалось воды для его гигантского замысла. Замысел замыслом, а работали эти секретари тихонько, в свое лишь удовольствие. Теперь на берегах Синеморья нет и клочка покосных или посевных земель. Чтобы дать пищу зимой небольшому поголовью каракулевых овец, приходится возить сено из других областей.

И не понять Насыру вот чего. Почему не нашлось в этих краях человека, который бы указал на ошибки этих бывших секретарей? Бывшие-то они, конечно, бывшие, а беда в Сине-морье долго еще будет настоящей. Где же, правда? До каких пор будем считать: если говорят сверху – значит, сам пророк молвит их устами. Не рабы ведь люди… или рабы все-таки? Что стало с Кахарманом, который говорил правду в глаза? Выжили его, пришлось оставить ему родное Синеморье. Вот что случается с людьми, которые за дело болеют душой.

А этим секретарям – зачем им надо было тратить нервы, думая о больном море? Себе дороже. И конечно, не нравилось им, что Кахарман часто бывал и в Алма-Ате, и в Москве: рассказывал о гибельном положении, просил, умолял, но так ничего и не добился. Был в Москве профессор Славиков Матвей Пантелеевич – казахи называли его Мустафой – всей душой страдал он, зная о судьбе моря. Но Славиков – ученый с мировым именем – ничем не мог помочь Кахарману, не пользовался он авторитетом у чиновников. Покойный Мустафа еще в пятидесятые годы говорил, что морю и всему этому краю неминуемо грозит гибель, если не научиться правильно, использовать воды двух рек. Сколько раз предупреждал он об этом! Море уже начало задыхаться без пресной воды. Сколько он написал бумаг в высшие инстанции! Ничего не добился, хотя с мнением Славикова в руководящих органах вроде бы считались. Стала исчезать рыба. В последние годы для того, чтобы выполнить план заготовки, рыбаки от ранней весны до поздней осени пропадали на Балхаше и Каспии. В это бедственное время для рыбаков Синеморья Кахарман открыл в аулах ремонтные мастерские, а чтобы занять женщин, организовал маленькие трикотажные предприятия. И вообще, каких только новшеств не напридумывал Кахарман, заботясь о людях, заботясь о том, чтобы была у них всегда работа, – насущный, стало быть, хлеб. И все-таки оказался неугоден. Сняли с работы за то, что не выполнил план по заготовке рыбы. Он был возмущен несправедливостью, потрясен до глубины души. Мрачнее тучи вернулся он с бюро обкома. Пробыл в доме родителей лишь день, назавтра его в ауле уже не было – уехал с семьей в чужие края. Ни Корлан, ни Насыр не стали противиться намерениям Кахармана: знали, что характер у него решительный, своенравный. Единственное, о чем они просили, – оставить на лето им внука Бериша. Бериш с первых своих дней воспитывался у стариков, родителей своих называл дядей и тетей, – он вдруг не захотел ехать в чужие края. Трудно сказать, был ли он уже в том возрасте, когда человек осознает свою сильную привязанность к родным местам, – но решение его было твердым.

«Моя судьба, – сказал в тот вечер Кахарман, – давно переплелась с судьбою этого края, но жить здесь и каждый день видеть, как умирает море, – это все равно, что медленно и мучительно умирать самому. Работу я себе найду, Айтуган тоже чего-нибудь найдется. За нас не волнуйтесь – не пропадем. А вы решили окончательно: остаться? Не передумаете?»

Насыр после длительной паузы поднял голову и посмотрел сыну в глаза: «Пусть будет удачным твой путь. А нам ехать в чужие края ни к чему. Или ты думаешь, там не хватает своих стариков? Видно, придется нам умирать вместе с морем…» Корлан, весь вечер хлопотавшая у дастархана, часто вздыхала и горестно охала. Была она крупная, белолицая байбише, голос у нее был приятный, мягкий. Сказала она в тот вечер вот что: «Кахарман, сынок мой. Я тебя из всех моих детей люблю поособому. Может быть, потому, что дочерей у меня много, а сын один. Но не только потому. Я всегда видела больше этого. Не как мать, а как посторонний человек, я замечала, что ты был лучшим среди сверстников. Теперь ты вырос достойным человеком, до сегодняшнего дня руководил людьми. Если пришлые начальники ценили превыше всего личный покой, собственное благополучие, ты был не таким. Мне дорого то, что ты сумел стать совестью и честью нашего Синеморья. Люди любят тебя, волнуются за тебя, желают тебе только добра. Ты уехал на бюро обкома, а в доме нашем не закрываются двери. Идут и идут люди, чтобы услышать новости о тебе. Они говорят, если Кахармана снимут с работы, – уволимся все. Пусть первый секретарь обкома закатывает рукава и ловит рыбу, пусть они узнают, что такое наша работа. Сынок, разве это не подтверждение высокого уважения, высокой любви, которыми ты пользуешься среди людей?»

И словно в доказательство слов Корлан, в это время в сенях послышались громкие голоса, вошли несколько человек. Это были рыбаки, близкие друзья Кахармана. Каждый из них поздоровался с ним за руку, молча сели.

Кахарман продолжал прерванный разговор:

«Снимут меня, поставят другого, стоит ли размышлять об этом… Лучше скажите мне, – теперь он больше обращался к матери и Беришу, хотя и с некоторой шутливостью, – поедете со мной или останетесь с отцом?»

«Дороже всего на свете для меня твой отец и наше Синеморье. А вам дай Бог счастья и благополучия. Вот и все, чего я хочу в этой жизни», – ответила мать решительно и спокойно.

«Значит, правда, что вас сняли?» – прямодушно спросил молодой парень Есен, сын старухи Жаныл.

«Правда, Есен, чистейшая, правда», – ответил Кахарман. В его облике не было усталого уныния, напротив, он был собран, энергичен. Люди оживились, чтобы вступить в разговор, но Есен опять опередил других: «Кахарман ага, зачем вы тогда посылаете меня на годичные курсы мотористов? Если будет другой начальник над нами, я не поеду на эти курсы!» Есен был решителен и взволнован.

«Ты думаешь, если сняли Кахармана с работы, так и жизнь вокруг остановилась? Всем нам дорого Синеморье, Есен. Долг каждого из нас – отдать морю все доброе, что имеем. Учеба и знание еще никому не вредили. Ты, Есен, конечно, умеешь ловить рыбу, но теперь, кроме этого, еще и технику освоишь. Иначе как ты думаешь прокормить свою мать? Ты должен ехать учиться. А обо мне не беспокойтесь, я найду себе место. А вот морю… морю, наверно, трудно будет без меня. Еще труднее».

Сказав так, Кахарман задумался.

Пришло время прощания. Корлан отвела сына в сторону и спросила тихо: «Наверно, в области тебя упрекнули тем, что твой отец стал муллой?»

«Нет, разговора такого не было», – уклонился Кахарман от ответа, тайно удивляясь прозорливому, чуткому уму матери.

Неистово хлеставшие косые струи дождя, вдруг стали слабеть, вскоре дождь прекратился совсем. Однако небо все еще было в черных тучах, хотя свинцовые прежде волны стали уже кое-где светлеть. Желтый песок разбух, до пределов напоенный влагой. В ауле, не дождавшись, когда прекратятся ливень и буря, бросились к морю: кто пешком, кто на лошадях. Люди были возбуждены, их голоса в предутренних сумерках далеко разносились по побережью. Насыр, все еще молясь, обернулся и увидел подбежавшую сумасшедшую старуху Кызбалу. Она, как и Насыр, была насквозь промокшая, седые редкие волосы, выбившиеся из-под платка, лезли ей в глаза, но старуха пристально и выжидающе глядела в море.

Единственную радость, единственного сына отняло море у Кызбалы. Но если недолгим было ее материнское счастье, то женского счастья она отведала лишь крохотный глоточек. Всего год прожила она с мужем: ушел на фронт и не вернулся. Нурдаулет был парень хоть куда. Имел богатырское телосложение, веселый и добрый нрав, слыл в ауле хорошим рыбаком. На груди его было вытатуировано слово «Синеморье». Какой землей засыпало это слово в годы войны – белорусской, прибалтийской, немецкой? Только Бог знает это. Точно такая же татуировка была и на груди Даулета, его сына. Даулет в тот день вышел в море вместе с Насыром. Поднялась буря, нелепая смерть настигла его – лодку, в которой был сын Кызбалы, перевернуло и Даулет утонул. Находились в лодке он и Кайыргали, сын лекаря Откельды. Они раньше Насыра управились с сетями, направились к берегу. Отплывая, Даулет крикнул: «Дядя Насыр, мы проложим дорогу к берегу! Легче вам будет идти!» Насыр, выбирая сети из воды, в ответ только махнул рукой. Лодка молодых ребят была уже далеко, когда Насыр с помощниками Карибжаном и Корланом тоже взяли курс к дому. В ясном голубом небе вдруг появился клок черной тучи и, словно нагоняя людей, стал приближаться. Карибжан воскликнул: «Ау, смотри, Насыр, как летит она – прямо как щука за добычей!» Насыр посмотрел в небо, нехорошо дрогнуло его сердце.

В детстве он много слышал от старых рыбаков о морских смерчах, которые появлялись внезапно черной тучей, и сильный круговой вихрь вздымал морскую воду столбом. Многие рыбаки погибали, попадая на путь смерча. Но Насыру на своем веку не приходилось видеть смертоносный смерч.

Вокруг все потемнело. Однако еще несколько минут небо оставалось ясным над лодкой Даулета и Кайыргали, пока туча не нагнала их. И в то самое мгновенье, когда ее зловещая тень упала на лодку молодых ребят, случилось самое страшное. С левого борта их лодки вода поднялась вдруг столбом, будто была намагничена тучей. На море началось что-то невероятное: оно просто взбесилось. Лодка Насыра не подчинялась ему, и спасти их могла только воля Аллаха. «Ойбай, – в ужасе вдруг крикнул Карибжан, – ту лодку подняло в небо!»

Насыр оглянулся, но успел увидеть только мелькнувшую корму. Лодка Даулета и Кайыргали в мгновение ока стремительно исчезла в круговерти морской – столбе смерча.

На берегу их встречала Кызбала. Сердце матери почуяло беду, подумал Насыр. Она, истошно вопя, схватила Насыра за грудки: «Где мой Даулет? Где мой сынок?»

Что мог ответить ей Насыр?

Да, годы не пощадили ее. Тогда была она молодой статной женщиной. Одевалась всегда опрятно. Длинные толстые косы украшали ее голову. После похоронки на мужа с ней стало твориться что-то непонятное. Кызбала часто теряла сознание, заговаривалась, а в тот год долго болела: слегла ранней весной, почувствовала себя лучше только осенью. Но была в ней сила духа, понимала Кызбала, что надо ей поставить на ноги сына. Стала растить его, превозмогая хвори и трудности. Вились, конечно, вокруг красивой вдовы мужики, любители легких успехов, но никого не подпускала к себе вдова. Были и серьезные женихи – как правило, фронтовики. Присылали к ней сватов, но решительно отвергала Кызбала предложения. Видать, была она из тех женщин, которые верно хранят первую любовь. Близкие, тетушки и кумушки, пытались уговорить ее: «Теперь Нурдаулета не вернуть, Кызбала. Много лет после его смерти ты была верна ему, не дала даже малейшего повода для людских толков. Родственники довольны тобой; довольна тобой, должно быть, и душа Нурдаулета. Но подумай о себе, Кызбала: ты еще молода. Если надумаешь соединить жизнь свою с кем-нибудь, мы не будем противиться». Так говорили родственники, но тверда была в своем решении вдова. Она ответила: «Ни вам, ни Богу не поверю, что Нурдаулет мертв. Не хочу я в это верить. Не говорите мне больше о замужестве, не жалейте меня. Аллах меня пожалеет. Он лишил меня Нура, но оставил Даулета, – или вы забыли о нем? И передайте мои слова всем родным и близким».

И чего уж говорить: кого-то огорчила такая ее решительность, кто-то обрадовался, а самые сердобольные заплакали от этих слов.

Она продолжала жить своей вдовьей, тихой жизнью. И каждую, весну чувствовала себя нездоровой. Не хотела до конца оставлять ее странная болезнь. Как правило, это недомогание длилось несколько дней: кружилась голова, были обмороки, и она снова начинала заговариваться.

Многочисленные родственники помогали достойной женщине. Вырос Даулет, даже не почувствовав на себе всех тягот сиротства. Он успешно закончил школу, но в город учиться не поехал.

Не хотелось ему оставлять мать одну. Напросился рыбаком к Насыру. Не раз Насыр заглядывался на молодого парня, во всем тот напоминал Нурдаулета: был трудолюбив, общителен, улыбчив. Кахарману тоже понравился способный парень: школу-то он закончил с золотой медалью. И убедил Кахарман Даулета в том, что ему надо учиться дальше: настоял на том, чтобы Даулет поступил в институт заочно. «Не хочешь оставлять мать – это я понимаю. Лови рыбу, но учись обязательно», – посоветовал ему Кахарман. Даулет свозил мать к хорошим врачам в Алма-Ату. Лечение пошло на пользу: Кызбала окончательно выздоровела. На ее прежде бледном лице снова появился румянец, живо заблестели черные глаза. Она подумывала вновь пойти учительствовать в школу, к детям…

…Насыр стоял истуканом, не было у него сил отстраниться от рыдающей Кызбалы. Только что он смотрел в глаза смерти, видел, что не всякому доведется увидеть на своем веку: тот страшный смерч, который может поднять в воздух лодку с рыбаками и навсегда погрузить ее в пучину моря или, как гласят легенды, унести ее вместе с людьми в небо… «Вернется твой сын, Кызбала, не плачь, не накликай раньше времени беду», – успокаивала ее Корлан, но материнским сердцем она угадала: нет больше в живых Даулета. Кызбала, рыдая, бросилась к морю. Насыр очнулся. Ему тоже не верилось, что Даулет и Кайыргали не вернутся. Он присел на днище перевернутой лодки и все-таки с надеждой стал смотреть в море. Море! Величественная красота, но и слепая сила. Насыр не мог представить себе жизни без моря. Да, бывает – море буйствует. Старики, что прожили жизнь, много такого помнят: все у них перед глазами, как будто бы случилось только вчера. Для людей этого края море – это и горе, и счастье, и жизнь, и смерть. Потому что море – это вечная тайна, которую вряд ли удастся разгадать людям, хоть по сто лет каждый из них живи на его берегу! Почти каждый из них отдал морю отца или брата, мужа или сына. Только изможденные старцы и младенцы, да еще женщины, обретают покой в земле Синеморья. А для мужчины, для рыбака во все времена могилой было море. За последние годы море отошло от берегов на тридцать – сорок километров, но Насыру никогда еще не приходилось встречать на бывшем дне человеческих костей. Куда же тогда царь морей Сулейман уносит полученные дары, – еще дальше? Еще глубже? А какие песни пелись у Синеморья!

О черноглазая моя!

мне давший счастье друг,

Сама не спящая ночей

от горестных разлук.

Не мог похитить я тебя,

умчать на скакуне.

И душу отдал я свою

во власть тяжелых мук.

Чудесные казахские песни звучали на древних берегах. Они передавались детям от отцов, передавались из аула в аул! Они создавались народом, народ берег их.

Люди, жизнь которых связана с воздухом, водой и огнем, отличаются от других людей особенной влюбленностью в жизнь. Они и поют свои песни по-другому, и к своим домашним и близким тоже относятся по-другому. Наверное, воздух, вода и огонь, – ежедневное сосуществование с ними, – вырабатывают в человеке другое отношение к жизни и смерти. Ведь их жизнь находится почти что в роковой зависимости от малейшей ошибки или от злых природных сил, почти всегда неожиданных. Каждая минута, каждая секунда могут оказаться последними мгновениями жизни; наверно, поэтому в их песнях одновременно слышатся и радость, и печаль, и счастье, и тоска.

Да, ведь были же, были эти чудесные вечера, когда звучали дорогие сердцу муллы Насыра песни, были минуты предвечерья, когда нетерпеливо ждал он их. Неоткуда теперь взяться им. Покинуло море свои берега. Где те молодые, задорные ребята, которые завели бы песню? Где они, люди, которые когда-то смеялись на этих берегах, работали, радовались жизни? Время унесло их голоса… Огромные, величиной с юрту лодки на желтом песке, дома, похожие, в свою очередь, на эти шхуны, безлюдны, мертвы. Безлюдно все песчаное побережье – все кругом мертво, мертво…

Из тех, кто первым устремился к морю, был старый жырау Акбалак. Он прискакал на верблюдице. Верблюдицу пугало белое солончаковое месиво, она боялась опуститься на колени: мотала головой, утробно ревела – и все попытки старика заставить ее сделать это были тщетными. Молча стоявшая Кызбала подошла, быстро схватила за недоуздок верблюдицу и хрипло, но властно приказала: «Шок, проклятая, шок!» Верблюдица, яростно мотая головой, не переставая жевать жвачку, качнулась грузным туловищем и покорно опустилась.

Акбалак этому аулу приходился зятем, здесь жила его дочь, которая была замужем за местным рыбаком; нынче он приехал проведать внучат. Когда кончился ливень и люди бросились к морю, жырау тоже не усидел дома. Не мешая молитве Насыра, он ждал, когда тот кончит намаз и с ним можно будет поздороваться.

В прошлые времена жырау Акбалак тоже был рыбаком, неутомимым, удачливым.

И такими красивыми были его песни! Едва лодка отчаливала от берега, он запевал своим удивительным голосом. «Пай, пай, что за голос!» – восхищались люди. А рыбаки между собой шутили, и не без резона: «Ладно бы людей, но ведь и рыб завораживает Акбалак из Шумгена своим пением. Выйдет в море, поет с утра до полудня, возвращается – а лодка полна! И посмотрите, чем полна, люди добрые! Вот это улов! Ни одной мелкой рыбешки!»

Был Акбалак, кроме того, смелым и свободолюбивым, ведь он свою жену некогда выкрал из аула Насыра, не убоявшись ничьего гнева.

Однажды вечером, как всегда, рыбаки расставили сети и разошлись по домам, не спеша, поужинали и вскоре весь аул заснул глубоким сном. Вот тогда-то и увез Акбалак с собой дочь самого знатного и зажиточного в Караое рыбака Мергенбая – красавицу Карашаш. Ночью вышла в море их лодка, и отправились они на самые дальние острова Синеморья. Конечно, беглецу надо было быть круглым дураком, чтобы появиться с невестой в родном Шумгене, всего в двух шагах от Караоя. Несколько месяцев прожили они на тех далеких островах. Мергенбай снарядил пятерых своих сыновей на розыски, пристало к ним и несколько местных джигитов. Той же ночью они были в Шумгене. Разгневанный Мергенбай намеревался разгромить весь аул. Но не оказалось, естественно, в Шумгене Акбалака, а джигиты не стали учинять расправу над невинными людьми. Упрямый и несговорчивый Мергенбай был непреклонен. К аксакалам Шумгена он обратился с требованием: доставить к нему Акбалака и пусть тот падет ему в ноги. Иначе смерть всему Шумгену! Далеко в море был уже Акбалак, слишком поздно хватились люди Мергенбая. Да и у кого достало бы решимости броситься догонять лодку Акбалака – ведь была она самая быстрая в Синеморье? Много еще дней не мог успокоиться Мергенбай – ходил мрачный, злой. И наконец сказал людям: прощаю беглянке обиду. Ничего не поделать, если выбрала она себе в мужья этого никчемного жырау – такая, значит, у нее судьба и, значит, бессилен я, не в моей это оказалось власти. И все-таки пусть не показываются они мне на глаза, пусть живут в своем Шумгене. А вы, люди, если знаете, что она жива, – передайте ей мои слова. Долгое время никто и ничего не знал про влюбленных. Все решили, что они утонули. Но однажды тихим вечером их лодка пристала к берегу. Вот было радости в Шумгене! И не только в Шумгене. Все Синеморье собралось на их свадьбу – сыграли ее достойно. Только не было на свадьбе Мергенбая с сыновьями. Собрались тогда аксакалы и пошли к Мергенбаю: пали ему в ноги, просили прощения. Но крутой Мергенбай, даже простив, и капли радости не смог найти в своем сердце. Не растопили его ледяное сердце и слезы жены. Пять лет прожила со своим бесценным Акбалаком красавица Карашаш. Угробил-таки ее Мергенбай своим отношением, пусть через несколько лет, но угробил – бросилась Карашаш в море. Безутешно было горе Акбалака; всю оставшуюся жизнь провел он в одиночестве. Был у них сын, да погиб в войну. А дочь – ныне солидная байбише в Караое…

Вот, наверно, что припомнил жырау Акбалак, когда слез с верблюдицы и стал смотреть в море, дожидаясь, когда кончит свои молитвы Насыр. Тем временем практически все население аула уже потянулось к берегу.

Вдруг сумасшедшая Кызбала, следившая за все еще вздымающимися волнами, стала бормотать что-то невнятное, а потом вдруг закричала страшным голосом и стала показывать пальцем в море. Мулла Насыр не оставлял молитву, бил поклоны, а Акбалак живо встрепенулся, прищурил глаза, напрягая зрение, – и в большом удивлении замер. К берегу направлялась рыбацкая лодка со сломанной мачтой: то скрываясь наполовину в волнах, то выныривая из них вновь. Люди на берегу ахнули. Кызбала металась, никто не мог понять, что именно означали слова, которые она выкрикивала кратко, надрывно и хрипло. Безумная, видимо, вспомнила сына. Она тормошила людей, указывая на лодку, перебегала от одного к другому, словно заведенная. Вместе с ней метались, не отставая от нее, черная дворняжка со светлой метой на шее и коза с беленьким козленочком. Никто не мог взять в толк, чего хочет Кызбала. Тогда она бросилась к тяжелой старой лодке, брошенной на берегу, Лишь трем крепким джигитам была под силу эта тяжесть, но старуха напряглась и перевернула лодку, сделала несколько безуспешных рывков, чтобы столкнуть ее в воду. К ней бросилось несколько парней, они оттащили ее от лодки. Если бы безумная пустилась сейчас в море, она бы, безусловно, утонула. Кызбала поняла – лодки ей не видать. Она истошно завопила, стала кусать руки, дворняжка хватала парней за ноги. Тогда парни отпустили Кызбалу. Сумасшедшая снова бросилась в море, и когда вода была ей уже до колен, огромная волна накрыла ее и легко, словно песчинку, выбросила старуху на берег. Кызбала бессильно заколотила руками по песку, заплакала…

– Несчастная… – вздыхали в толпе.

– Остаться одной-одинешенькой на всем белом свете…

– Конечно, она помнит сына. Да и как можно забыть его, единственного…

Кызбала ничего не слышала, а если бы и услышала эти слова, полные жалости и сочувствия, то смысл их не дошел бы до нее. Эта одинокая лодка в нестихающем море действительно напомнила ей все-все про погибшего сына. Она помутненным разумом верила в его возвращение: даже по ночам она иногда бродила у моря, ждала, надеялась.

– Вон сын мой возвращается! – внятно выкрикнула наконец старуха и упала, потеряв сознание. Дворняжка-белошейка лизнула хозяйке руку, а коза с козленочком отпрыгнули в сторону, испугавшись людей, которые вновь бросились к безумной.

– Гневается море, – говорили между тем в толпе, – много обид оно накопило за эти годы…

– Давненько не бушевало, мы и нрав-то его стали уже забывать…

Говорили и другое:

– Пропали наши сети…

– Мать твою, вместе с сетями! – ругнулся кто-то в ответ. – Что толку от твоих сетей, рыба-то ушла вся! – Стало ясно, что это бранится однорукий Кадыргали, бывший председатель колхоза. Руку ему некогда откусил огромный сом. Люди уважали Кадыргали за прямоту, справедливость, да и за крепкое словцо тоже: всегда оно было кстати. Вот и сейчас кто-то из толпы охотно поддержал его:

– Кадыргали-бескарма, как же ему без такого крохоборства казахом остаться?

Между тем все опять вспомнили про лодку.

– Апырай, кто же это такой смелый: вышел в море в такую погоду?

– Может, это посланец царя Сулеймана? – пошутил кто-то.

Все покосились на Насыра. Лицо его было сураво, он по-прежнему сосредоточенно молился. Все разом замолчали.

Лодка медленно приближалась к берегу. Люди на берегу замерли: они молчали, им было тревожно. Жырау Акбалак, хоть и знал, что голос его не будет услышан смельчаками, все-таки закричал:

– Прыгайте в воду! Эй вы, растяпы, – прыгайте!

– Если лодку выкинет на берег, их в щепки разнесет, – беспокоились люди.

В лодке было двое: Есен и Бериш.

Этой ночью Есен вышел в море, чтобы проверить сети. С ним напросился Бериш. Они встретились в условленное время: Есен прокричал совой, Бериш бесшумно натянул на себя брюки и рубаху, осторожно вылез в окно.

Они спустили лодку на воду; лишь молодой месяц подглядывал за ними, крупные звезды блестели на черной воде. Они гребли быстро и бесшумно, наслаждаясь ночным, покойным морем. Разве могли они предположить, что вскоре разыграется стихия и польет такой ливень, который им запомнится на всю жизнь?

Теперь Есен был рад, что все завершается как будто бы благополучно, хотя впереди у них была самая главная трудность – выбраться на берег.

– В лодке двое! – догадались на берегу.

– Крикните им: пусть прыгают в воду!

– Эге, ребята, да это же Есен! – обрадовались молодые рыбаки. – Он парень смышленый, сам должен догадаться, что делать.

В это самое время сильная, высокая волна подняла их на свой гребень, лодку перевернуло, и ребят вытряхнуло в воду. Есен успел крикнуть Беришу:

– Держись! Плывем к берегу!

Бериш наглотался соленой воды, но, усиленно двигая руками и ногами, вынырнул. Следующая волна снова накрыла его. Есен повернул назад, нырнул, вытащил слабеющего Бериша и, поддерживая его левой рукой, поплыл к берегу. Несколько молодых парней с берега бросились им на помощь. За ними прыгнула в воду и девушка Айгуль, которая училась с Беришем в одном классе.

Ветер снова стал крепчать, пошел дождь. Лодку Есена выкинуло на берег. Она уткнулась тяжелым мотором в песок, затрещала и развалилась. И тут же набежавшей волной подхватило доски, понесло обратно в море; тяжелый лодочный мотор, волна за волной, тоже стал скрываться в пучине.

Изможденные, счастливые – спаслись! – глядели на обступивших людей Есен и Бериш; они улыбались. Кызбала бросилась к Есену, обняла его и снова заплакала. Она гладила его по голове, ощупывала лицо, плечи, руки. Потом поняла, что это не Даулет, – смолкла и отошла, что-то бормоча.

Бериш вышел из круга обступивших людей и подошел к деду.

– Ата, давай я тебе помогу встать. Нам пора домой…

– Видно, не терпится тебе умереть, – сурово ответил ему старик. Но в глубине души Насыр был доволен внуком: смелым показал себя Бериш и решительным. «Моя кровь, так оно и должно быть», – подумал он удовлетворенно.

И Насыр попытался подняться. Однако острая боль в щиколотке помешала ему это сделать.

Кажется, ногу подвернул… Посмотри, где кобыла… да приведи…

Бериш и Есен помогли старику Насыру влезть на лошадь. Дождь лил с новой силой, все вокруг опять потемнело. Люди потянулись в аул. Насыр прокричал внуку, ведущему кобылу за узду:

– Я им говорил, что молитвы мои спасут море! Они смеялись надо мной. Пусть теперь посмеются!

Бериш промолчал: то ли не расслышал он слов Насыра сквозь ливень, то ли заложило ему уши, пока плыл к берегу. Сейчас он думал об Айгуль. «Смелая все же!» – мелькнуло у него. Ему хотелось, чтобы Айгуль шла сейчас рядом с ним. Но Айгуль с сестрами оказалась уже далеко впереди.

И на берегу осталась лишь безумная Кызбала. А рядом с нею – дворняжка с белой отметиной да коза с козленочком.

Между Синеморьем и озером Балхаш лежит сейчас бесконечная степь. Это песчаное безводье – редко на таком огромном пространстве встречается зеленый цвет: небольшие островки травы с куцыми деревцами. В этих песках обитает много сайгаков, косуль, и летчики поговаривают, что видели недавно в этих местах тигрицу с тигренком. Удивительно – ведь уже много лет никому не встречался этот зверь, хотя некогда на южных берегах озера Караой шумели камышовые заросли и были эти камыши толщиной в человеческую руку и водились в этих камышах тигры. Было такое. В ауле у многих в домах по сей день лежат на полу полосатые шкуры. К примеру, у известного охотника Мусы: у него целых две таких шкуры. Хорошо сохраняется тигровый мех – не меняется в цвете, не лезет с годами шерсть. Тигры тиграми, а вот одичавших лошадей в этой степи много. Они не подпускают к себе людей, держатся настороженно. Их можно видеть на песчаных курганах сбившимися в табуны. У них длинные, отросшие хвосты и гривы, и выглядят они поэтому как бы крупнее обычных лошадей. Нередко они появляются вблизи аулов рыбаков, по крайней мере вблизи Караоя их видели не раз. Много в этих табунах молодых кобыл. Призывным ржанием они зовут к себе домашних жеребцов, подбегая к самой окраине аулов.

В эту дождливую ночь они опять появились за Караоем и увели за собой жеребца-иноходца охотника Мусы. Муса, как только обнаружил пропажу, вскочил на лошадь и умчался в степь на поиски. Но дикий табун был уже далеко – слишком поздно хватился охотник. Всю жизнь держал Муса охотничьих птиц, собак и быстроногих лошадей. Можно представить, как он переживал эту утрату, – даже занемог от огорчения. Переживал не только Муса, огорчились в ауле все: не раз жеребец Мусы брал первенство на районных и областных скачках. Старики решили: это еще одна божья кара, павшая на аул.

– Давно надо было его кастрировать… – все вздыхала его старуха. Наконец Мусе это надоело, и он вспылил:

– Думай, что говоришь, старая!

Он резко отодвинул от себя пиалу с чаем и снова лег в постель, накрывшись шубой.

Сколько еще табунов пролетит по окраине Караоя – быстрых, словно вихрь, крадущих душу, словно неостановимое время? Не вы ли, дикие лошади, унесли с собой былую красу Караоя? Былую радость жизни?

Дождь лил не переставая две недели. Временами стихал, но, будто вспомнив про молитвы Насыра, снова набирал силу. Не ослабевал холодный резкий ветер, не рассеивались черные низкие тучи в небе, не стихало две недели море. И лишь на душе у муллы Насыра было покойно, тихо; особенным радостным светом все эти две недели было озарено его лицо.

II

Оказалось, что мулла Насыр ногу подвернул очень сильно. Он даже побаивался – не треснула ли в щиколотке кость. Целыми днями лежал он теперь у низенькой печи, стараясь не ворочаться. Известный в этих краях врачеватель Откельды давно умер, и теперь люди обращались за помощью к местному врачу. Молодой доктор без особого труда, но довольно-таки небрежно, устранял вывихи, а больных с переломами или трещинами отправлял на рентген в областной центр. Не очень охотно ходили люди к «молодому специалисту», вздыхая, вспоминая лекаря Откельды.

Покойный лекарь долго и бережно втирал в поврежденные места растопленный курдючий жир. Делал он это неторопливо, под неспешный рассказ о последней рыбалке, о последних похоронах или еще о чем-нибудь в том же духе; и за разговором, как-то незаметно, исправлял вывих совершенно без боли. Близкие родственники Откельды все были уважаемыми лекарями: правили кости, снимали боль в пояснице, умели заговаривать болезни.

Не одна была дочь у Откельды, а вот насчет сына ему не повезло, хотя очень ему хотелось иметь наследника, именно ему передать свое полезное ремесло. В сорок лет он женился вторично: жену выбрал намного моложе себя.

Предки лекаря Откельды и охотника Мусы попали в эти края в давние времена из Сары-Арки. После великого джута в срединных землях степи, казахи подались к морю. Не всех, однако, казахов устраивала рыбная пища после мяса, хотя рыба была в те годы крупная, жирная. Да и к песку было трудно привыкнуть. Многие двигались дальше и гибли в песках от голода, от жажды. Поморы уговаривали их остаться, объясняли, сколь коварны, жестоки могут быть пески – особенно к неумелым людям, – но переселенцы отмахивались от советов, они жили мечтой о просторных пастбищах и лугах.

Отец Откельды был человеком рассудительным, слыл провидцем. В тот день, когда переселенцы достигли берегов моря, скончался дед мальчика – уважаемый людьми лекарь Кабыш. Со всеми подобающими почестями похоронили старика переселенцы на песчаном холме. Однако же и удивились странностям поморов: «Почему же у них нет кладбища?» На что старик из Караоя, будто задетый за живое, не без высокомерия ответил: «Мы, поморы, почти никогда не хороним на суше: море – оно и кладбище наше, и начало жизни нашей».

«Прости, аксакал, если сказал что-то не так», – покраснел казах из Арки. Отец Откельды был задет за живое высокомерием помора и ответил так: «Не презирай наш обычай, аксакал. Нет разницы, где схоронить достойного человека. Если б дала судьба моему отцу умереть на родине – люди не забыли бы его могилу, поверь: он достоин того». Отец Откельды сказал это решительно: для себя он уже понял – останется здесь.

Неудачной оказалась вторая женитьба Откельды, не обернулась она рождением мальчика. Еще двух молодых жен взял он себе: одну за другой. И хоть трудно было кормить многочисленное семейство, Откельды не унывал, все трудности должны были окупиться. Само время торопило его: с его смертью род его закончится, дело его умрет, если не будет у него сына, если не встретит он женщину, способную родить ему наследника.

Но и эти две молодые жены не оправдали его надежд.

Отчаявшись, он отстранился от всех домашних дел, передал дом в руки старшей жены, а сам стал проводить дни лежа в юрте, устремив горестный взор в неведомое. Да, жестоко посмеялась над ним судьба, жестоко…

Между тем жизнь вокруг не затихала. Из аулов присылали за ним гонцов, он молча седлал лошадь и отправлялся к пострадавшим. Он не спешил домой, лечил людей, заодно и жил у них: благо, пострадавшие всегда были рады этому. Не ждали его дома, не влекли молодые жены, как прежде, – надежда умерла, и он постепенно отстранился от них. К этому времени Откельды шел уже шестой десяток: был он поджарый, глядел на мир суровым смелым ястребом – на это сравнение отчасти наталкивало его узкое лицо с горбатым носом.

Больная нога Насыра когда-то побывала в мягких, заботливых руках Откельды. Тогдашнюю трещину в щиколотке, а была она повыше новой – Откельды залечил надежно. Насыр усмехнулся: где угодно треснет, но только не в этом месте, которое выхожено Откельды.

Что уж говорить. Живший у залива Мойынды кожа Даусеит, помнится, некогда упал с коня и сломал себе позвоночник. Полгода не отходил от него Откельды. Тогда на побережье росло много всяких лечебных трав, и все лето старый Откельды собирал их. Взрослая дочь Даусеита Марзия тоже полюбила это занятие – вместе с Откельды собирали они травы, и она узнала, какой в них толк. Правда, очень боялась Марзия змей. Бесстрашный Откельды ловко отлавливал их, выдавливал из их гибких, тонких языков яд. В такие минуты Марзия боялась подходить к старику близко. Ни косой взгляд, ни злое словцо не были брошены в спину шестидесятилетнего старика и совсем юной девушки. Только ли потому, что их в походах по побережью неотлучно сопровождал младший брат девушки? Как знать, как знать…

Когда Даусеит поправился, когда уже самостоятельно садился на коня, Откельды стал собираться домой. Однако перед тем у них с Даусеитом состоялся разговор с глазу на глаз. Откельды благодарил его за гостеприимство, говорил, что полгода он прожил в этом ауле и ни разу не почувствовал себя чужаком; в любом доме, даже самом бедном, его встречали как встречают самого дорогого гостя. И теперь Откельды просил позволения вернуться к себе домой.

Растроганный Даусеит отвечал вот что: «Всю жизнь я буду в долгу перед тобой, дорогой Откельды. Я много слышал о тебе раньше, а теперь я имел возможность узнать силу твоего волшебного знахарства на себе. Ты дал мне заново жизнь, Откельды. Скажи, что бы ты хотел получить в дар от меня? Ни в чем тебе не будет отказа».

Откельды долго молчал, потупив взор. Странно было видеть старца, потупившего глаза, словно мальчишка. А может, думалось ему, что слишком был прозорлив Даусеит, чтобы не увидеть сейчас в глазах Откельды Марзию, легко ступающую мягкими сапожками по песку, в длинном шелковом платье, которое облегало ее худенькую фигурку? Или подумалось старому Откельды, что бестактно прозвучал бы вопрос Даусеита о причине слез, навернувшихся ему на глаза, когда представил он топающих за Марзией двух малышей-мальчиков: смешных, переваливающихся с ноги на ногу, словно щенки?

Откельды проглотил подступивший к горлу ком, но лица не поднимал.

«Уж не Марзию ли ты просишь у меня?» – оторопело спросил вдруг Даусеит. Волнуясь, он беспорядочно перебирал пальцами четки.

«Ты угадал, Даусеит!» – резко ответил Откельды. В отчаянном его голосе была какая-то юношеская звонкость, как будто бы Откельды хотел воскликнуть: «Не принимай меня за старика, Даусеит! Я еще воспряну, если рядом со мной в жизни будет Марзия!»

«Послушаем, что нам скажет сама Марзия», – вздохнул Даусеит и послал за дочерью.

Напряжение не оставляло Откельды. Он сидел прямо, глаза его были устремлены в одну точку на узорах сырмака. Потом пригладил седеющие усы и выжидательно глянул на Даусеита. Уединение мужчин насторожило байбише. А когда приглашенная дочь скрылась за пологом юрты, ее и вовсе одолела тревога. Байбише вошла следом. Марзия опустилась на колено, приветствуя отца. Даусеит при появлении жены нахмурился; недовольно кивком головы указал место, где ей следует сесть. Растерянная байбише присела. Откельды быстро взглянул на девушку. Марзия была взволнована: припущенные ресницы ее вздрагивали. В свою очередь Марзия украдкой тоже бросила взор на Откельды. Он сидел чуть наклонив в сторону Даусеита свое ястребиное лицо, его жилистые, сильные руки лежали на коленях. Марзия хорошо знала ловкость этих рук: ни одной ядовитой змее не посчастливилось ускользнуть из них. Нет, не казался ей Откельды старым и немощным…

Даусеит ясно, в немногих словах изложил просьбу Откельды. Грузная байбише, узнав, в чем суть дела, горестно охнула и упала в обморок. Тут же прибежала прислуга, стала брызгать ей в лицо холодной водой. Когда байбише привели в себя, Даусеит дал знак, чтобы ее отвели в другую юрту. Байбише хотелось рыдать в голос, но, зная крутой нрав мужа, она лишь всхлипывала, прикладывая к мокрым глазам кончик кимешек; тяжело ступая, она покинула юрту, поддерживаемая прислугой.

«И что же ты ответишь нам, Марзия?» – спросил Даусеит и был удивлен, когда услышал ее простые слова. «Если Откельды просит моей руки, – благослови нас, отец», – сказала Марзия.

Услышав эти слова, Откельды радостно вскочил, приблизился к девушке и опустился перед ней на колени.

«Благодарю тебя, Марзия-жан! – сказал он. – Будь мне женой, будь мне молодым другом на всю жизнь! – Он повернулся к Даусеиту, который был расстроен и потому собирался выйти из юрты. – Клянусь тебе, Даусеит, покуда жив – буду беречь твою дочь до последнего! Поверь, не постыдное желание многоженства толкает меня на этот шаг. Дочерей у меня много, а сына – ни одного. Всемогущий Аллах наградил наш род даром исцелять людей. Нас было четверо братьев, но жить остался я один – они погибли в голодные годы от чумы. Самое заветное мое желание теперь – иметь сына. И кажется мне, что Марзия принесет мне его». Даусеит лишь махнул рукой и поспешно покинул юрту.

Откельды привез в аул молодую жену и отделился от других жен. Они, завидуя умной и красивой Марзие, бойко злословили на их счет. Тогда Откельды послал к рыбаку Насыру верного человека: тот подробно изложил Насыру печали Откельды, и Насыр на другой же день перевез лекаря и Марзию в Караой, освободил для них свою избушку, а сам с женой и детьми перебрался в землянку.

Насыр по сей день помнит, как тогда сокрушался Откельды: «Эх, Насыр, смеется народ надо мной. Как же, совсем, мол, старик спятил. Ты один понимаешь меня: бесконечно я тебе благодарен за это. Невдомек им, что не о собственном я пекусь благополучии. Не могут они понять, что, если не будет у меня сына, – некому будет лечить их. Они одно видят, об одном талдычат: взял, мол, в жены девушку, которая моложе его дочери».

Трех сыновей родила Марзия на радость Откельды. Три небывалых тоя совершили Синеморцы. Трижды на скачках стремительный вороной Мусы брал призы. Да, предсказания Откельды о том, что родит ему Марзия сыновей, сбылись: вновь он обрел былое уважение. Марзия, пока подрастали сыновья, постепенно приобрела, навыки врачевания травами и тоже стала лечить людей от недугов. Откельды не чаял души в молодой жене. «Песня моя», – так он ласково называл Марзию. Но былые людские насмешки помнил: не прошла у Откельды обида на них, навсегда его душа отвернулась от людей. Единственным человеком, которого он уважал, с кем советовался и которому мог рассказать все самое сокровенное, остался Насыр. Мог быть этим человеком еще и Муса, но большую часть своей жизни проводил он на охоте. Когда б ни справлялись о Мусе, его жена, занимаясь привычным вереентом, односложно отвечала: «Он на охоте. Где же ему еще быть?»

Старший из сыновей Откельды закончил медицинский институт в Алма-Ате, два месяца отрабатывал на практике у Синеморья. Как-то Кахарман вышел в море, чтобы определить направление косяков рыб, и столкнулся с лодкой. В результате перелом руки. Кайыргали быстро, умело вправил кости, наложил поверх повязки с четырех сторон ветки таволги и туго перевязал. Очень был удивлен Насыр расторопностью, уверенностью парня. «Кайыргали у меня далеко пойдет», – говорил тогда Откельды – не без гордости за сына, конечно. Кайыргали утонул в море вместе с сыном Кызбалы как раз в то лето, когда вернулся в родной аул с дипломом.

Сильно ударила по Откельды эта смерть; да и выглядел он в последние годы утомленным жизнью. Смерть сына сломила его ясный дух: за короткое время после смерти Кайыргали он превратился в немощного старика; глубокие, страдальческие морщины резко вдруг обозначились на его лице. И как ни заботилась о нем верная Марзия, как ни отвлекала от горьких раздумий, не сумел Откельды побороть тоску по сыну: неумолимо вела она его в объятия смерти. Среди немногочисленных захоронений Караоя могила Откельды – самая высокая. А высокий мавзолей из красного жженого кирпича был воздвигнут не без помощи Кахармана.

Неспокойно стало жить Марзие с сыновьями после смерти Откельды. Осмелевшие жены и дочери Откельды снова принялись злословить, наговаривать. Тогда она покинула Караой, переехала к родственникам на Зайсан. С тех пор ничего о ней не слышали в этих местах. Насыра всегда волновал вопрос: передался ли сыновьям чудный дар отца? Наверно. Разве дети хорошего, толкового отца могут вырасти оболтусами да неумехами? Так обычно говорила Корлан, когда они вспоминали Откельды.

– Аллах не допустит, – говорила Корлан, – чтобы хороший человек не смог повториться в детях… Да и Марзия, она ведь тоже умна, она знает всю науку Откельды…

Как-то назойливо стал замечать в последнее время Насыр сказались годы на внешности Корлан. Она стала грузной, нередко ее беспокоило высокое давление, головные боли, покалывало сердце, беспокоила одышка. Но характер она сохранила прежний: открытый, прямой, бесхитростный. Теперь она не торопилась в своих домашних делах – к смерти, что ли, торопиться? – да и дом покидала редко. Недавно, правда, ездила в город к дочери, полечиться. На днях дочь привезла старую Корлан обратно. И хоть нехитрое было хозяйство у Корлан с Насыром, а без женских рук все пришло в доме в запустение. Много работы переделала дочь, пока привела дом в порядок. Корлан по мере сил помогала ей. А сегодня старые кости Корлан снова дали знать о себе: она с трудом поднялась с постели. Дав старику и внуку поесть, она, утомленная, прилегла на мягкой подстилке у печи. Дождь не унимался: то, притихая, моросил монотонно, то вдруг набирал силу снова; временами гремел гром, сверкали молнии.

– Седьмые сутки льет, – вздохнула Корлан, поудобнее устраиваясь, – и конца ему не видать… Крыша бы наша не потекла, а, Насыр? Пусть льет! Столько лет ждали такого дождя…

– И то правда: пусть насытится море… Что-то Бериш задерживается… – Она помолчала, потом неспешно поднялась и стала подбрасывать в печь кизяк.

– Не Бериш, наверно, виноват, он-то парень скорый. Акбалак медлит: пока соберется да оденется… Не простое это дело – подняться старому человеку в дорогу… Рыба у тебя что – сварилась?

– До Акбалака сварится, долго ли… А ведь Акбалак приходится зятем нашему Караою. Он уже давненько гостит у дочери, а мы с тобой так и не удосужились пригласить его к себе. Или ждали, когда ты ногу сломаешь? – насмешливо спросила Корлан.

– Ах ты горе мое! – развеселился Насыр. – А я-то все думаю, чем я Аллаха прогневил? А это Корлан захотелось пригласить Акбалака, да ничего умнее она не нашла, как пожелать муженьку вывихнуть ногу…

Насыр туго затянул повязкой распухшую щиколотку, поднялся и стал молиться. К тому времени, когда Бериш с Акбалаком появились на пороге и Корлан, приохивая, принялась хлопотать вокруг них, он, умиротворенный молитвой, сидел, прислонясь спиной к теплой печи.

– Акбалак сбросил с себя дождевик, скинул сапоги – саптама – и после обычного приветствия прошел на почетное место.

Вчера накоротке, под проливным дождем, Насыр не успел разглядеть старого жырау, хотя и показалось ему, что тот заметно сдал. Сейчас Насыр, вглядевшись в его лицо, понял, что мимолетное ощущение не обмануло его. Щеки Акбалака были впавшими, не было в глазах жырау прежней живости, и весь он, некогда стройный, теперь выглядел явно уставшим от бремени жизни. Однако бодрость не покидала Акбалака.

– Хорошо быть муллой, – пошутил он, – да только кости становятся хрупкими как мел.

Попросил Бериша принести теплой воды и полотенце. Дважды, очень тщательно, намылил руки, смыл пену, насухо вытер и долго смазывал их курдючным жиром.

Всю предыдущую ночь боль в ноге сильно мучила Насыра. Тогда-то и вспомнил он про Акбалака, про то, что тот тоже умеет лечить.

Наутро он послал Бериша за старым жырау. Акбалак тем временем подсел к Насыру.

– Я уже оседлал верблюдицу, собираясь в дорогу, как прибежал твой внук. Пришлось отложить отъезд. – Он стал осторожно ощупывать щиколотку. – А надо бы мне поспешить.

Дождю не видно конца. Я уж думаю, не смыло ли водой мой дом?

Акбалак неспешно стал втирать жир, поглаживая вывихнутый сустав. Насыр, следя за его действиями, сказал:

– Бог отблагодарит тебя за твою доброту…

– О каком ты Боге говоришь? – отозвался Акбалак. – Если о том самом, которого мне довелось узнать в жизни, то от этого ничего не дождешься. – Акбалак хмыкнул.

– Ака, ты до сих пор не перестаешь дерзить ему, – заметила Корлан, поворачиваясь к жырау, – а ведь стоишь одной ногой в могиле…

– Э, дорогая Корлан. По крайней мере, я искренен. Если бы что-то хорошее перепало мне от него за мои прожитые восемьдесят восемь лет – стал бы я это отрицать? Грешно в мои-то годы лгать, а тем более сидя за дастарханом моего уважаемого брата Насыра.

– Благодаря моим молитвам, – сказал Насыр, – уже неделю подряд идет этот спасительный дождь. Совсем уже скоро он растопит снега на вершинах Пушты, а Дарья принесет эту воду в море. На северных берегах моря есть подводные родники, дождевая вода обязательно размоет солончаки, и пресная вода родников хлынет в море. Помнишь, что говорил ученый человек Славиков? Только благодаря этим родникам и горной воде, которую несли впадающие реки, море всегда было полноводным, славилось красой и богатством на всю казахскую степь! Мулла Насыр произнес все это с нескрываемой горечью. С другой стороны, ему было досадно, что мало кто верит, что именно он, Насыр, своими неустанными молитвами выпросил у Бога этот сильный, небывалый дождь.

– Как ты думаешь, – обратился он к Акбалаку, – если бы не мои молитвы – откуда бы взяться такому дождю?

Акбалак горячо возразил:

– И думаешь, что он, в самом деле, существует этот твой Бог? Объясни-ка мне тогда: зачем ему было надо до такой степени иссушить море? Если б был у него ум – он давно бы дал второе рождение нашему Синеморью!

– Я молился! – упрямо возразил Насыр. – Вот и услышал он мои молитвы…

– Твои молитвы! – замахал на него жырау руками. – Если он есть, то почему он так не по-божески поступает с нами? Ты сам помнишь время: были эти берега многолюдными, богатыми.

Теперь люди покинули насиженные, родные места. Что осталось от нашего Синеморья – ты видишь сам. Остались песчаные горы да голая степь, тощая рыба солонее соли да нищий народ… А ведь было время: люди с песнями катались на лодках, переезжая из аула в аул в праздники! Теперь они разбежались по всему Казахстану. И Бог твой не видит этого? Или не своими руками он вершит это?

Больно было старцу говорить такое: он высказал все, о чем он долгие годы думал. И слова жырау той же болью отзывались в сердце Насыра.

– Клянусь тебе, – воскликнул Насыр, – буду молиться день и ночь, и даст Аллах второе рождение Синеморью!

– Хорошо бы так случилось. Мне-то не придется увидеть этого счастья – пусть хоть наши внуки доживут до этих дней.

Спорили Акбалак с Насыром на эту тему давно, теперь Акбалаку не хотелось раздражать Насыра. Поэтому так примирительно прозвучали его последние слова.

Тут загрохотал гром, яркая молния высветила жилье Насыра. Утихший было к полудню дождь припустил вновь.

– Такая молния может что угодно расщепить… – задумчиво проговорил Насыр.

– Лишь бы человека не задела… – Акбалак продолжал за разговором втирать жир. Он массировал ногу Насыра легкими нажимами на опухоль. – Эй, Бериш, найди-ка в моем хорджуне две дощечки да принеси их сюда… А ты, мулла, потерпи еще чуть-чуть: что уж делать, кости-то немолодые…

Действительно, Насыру стало больно. Он, морщась, попросил Акбалака:

– Да не жалей ты жира, втирай еще…

– Э, Насыр! Теперь нас хоть купай в этом жиру, а легче уже не будет. Придется терпеть. – В голосе Акбалака была строгость.

– В потемках лет не разобрать, мои ли кости постарели или твои пальцы задеревенели, – пошутил Насыр, но тут же вскрикнул от острой неожиданной боли – даже слезы навернулись ему на глаза. – Ака, кажется мне, что кость встала на место…