Легенда о седьмой деве

Виктория Холт

Легенда о седьмой деве

Глава 1

Спустя два дня после того, как в Эббасе обнаружили останки монахини, замурованной в стене, мы оказались там впятером: Джастин и Джонни Сент-Ларнстоны, Меллиора Мартин, Дик Кимбер и я, Керенза Карли. Имя у меня такое же благозвучное, как и у любого из них, хотя я жила в глинобитном домишке, а они были из благородных семей.

Эббас веками принадлежал Сент-Ларнстонам, а до этого там располагался женский монастырь. Это было величественное здание с зубчатыми башнями в нормандском стиле. Возведенное изначально из корнуоллского камня, оно много раз перестраивалось и достраивалось. Одно крыло было явно в стиле эпохи Тюдоров. Я никогда прежде не заходила внутрь дома, но уже в те времена хорошо знала окрестности. Замечу, что, сколько бы ни был интересен этот дом, вовсе не он делал поместье по-настоящему уникальным. В Англии, да и в самом Корнуолле, очень много таких же интересных старинных зданий. Все объяснялось шестью камнями, известными под названием «Шесть дев», — именно благодаря им Эббас Сент-Ларнстон отличался от всех остальных построек.

Если исходить из легенды, то это название неверно. Согласно преданию шесть девушек превратились в камни, потому что лишились девственности. Отец Меллиоры, преподобный Чарльз Мартин, углубившийся в изучение этой истории, называл их «менхирз»: «мен» на корнуоллском диалекте означает камень, а «хир» — древний. Историю о семи девственницах поведал все тот же преподобный Чарльз. Его прадед интересовался историей, и однажды преподобный Чарльз Мартин нашел записи, которые хранились в старом сундуке. Среди этих записей он обнаружил легенду о семи девах, которую впоследствии опубликовал в местной газете. Статья взбудоражила весь Сент-Ларнстон, и люди, которым раньше не было никакого дела до этих камней, теперь спешили поглазеть на них.

Легенда гласила, что шесть послушниц и одна монахиня потеряли девственность и были изгнаны из монастыря. Очутившись за воротами, они пустились в пляс прямо на монастырской лужайке в знак своей непокорности и во время танца были обращены в камни. Монахиню же, которая согрешила больше, чем послушницы, приговорили к страшной каре: ее заживо замуровали в стене. В народе ходило поверье, что место, где замурован человек, приносит удачу. Сэр Чарльз говорил, правда, что вся эта история — сущие выдумки: камни веками стояли на лужайке, еще задолго до христианства и, уж конечно, до постройки монастыря. По его словам, подобных камней полно и в Корнуолле, и в Стоунхендже, но жителям Сент-Ларнстона очень нравилась легенда о девах, и разуверить их никто не мог — они свято верили в ее правдивость.

Все шло своим чередом, пока в один прекрасный день не обвалилась старая стена замка и сэр Джастин Сент-Ларнстон приказал немедленно отремонтировать ее. Рубен Пенгастер, работавший в том месте, неожиданно обнаружил в стене нишу, а затем клялся и божился, что внутри этой ниши он на миг увидел стоящую женщину.

— Она стояла там всего одно мгновение, — утверждал рабочий, — и была похожа на привидение. А потом пропала — и там не оказалось ничего, кроме праха и кучки старых костей.

Некоторые болтали, что всему виной то, что Рубен, как говорят в Корнуолле, «замороченный». Он не был сумасшедшим, но немного отличался от всех нас. Ходили слухи, что однажды ночью его схватили пикси и навели на него «морок». С тех пор он и был немного не в себе. Будто бы Рубен увидел то, что не предназначено для человеческого взора, — и с тех пор повредился головой.

Как бы там ни было, в стене действительно нашли чьи-то останки и специалисты пришли к выводу, что они принадлежали молодой женщине. И снова все заинтересовались Эббасом — как и прежде, когда преподобный Чарльз опубликовал историю о загадочных камнях в местной газете. Люди хотели посмотреть на то место, где были найдены кости. И мне тоже не терпелось увидеть его своими глазами.

День был жарким. Я вышла из дому вскоре после полудня. На обед мы с бабушкой Би и Джо съели по миске квиллета — тот, кто не жил в Корнуолле, вряд ли знает, что квиллет — это гороховое пюре. В Корнуолле в голодные времена его часто готовят, потому что это блюдо дешевое и сытное.

Конечно, в Эббасе никогда не едят квиллет, думала я, шагая по дороге. Там едят жареных фазанов на золотых блюдах и запивают вином из серебряных кубков. Я совершенно не знала, как едят благородные господа, но у меня всегда было богатое воображение, и я ясно представляла себе Сент-Ларнстонов за столом. В те дни я постоянно сравнивала свою жизнь с их жизнью, и, честно говоря, это сравнение меня ужасно злило.

Мне было двенадцать лет. Черноволосая, черноглазая, ужасно худая, я, тем не менее, уже тогда привлекала к себе внимание окружающих. Было в моем облике нечто такое, что заставляло мужчин задерживать на мне взгляд. Я мало что понимала о себе — просто не было времени заниматься самоанализом. Но в одном я была тогда совершенно уверена: меня обуревала та самая гордыня, которая считается одним из смертных грехов. Я ходила с дерзким, высокомерным видом, словно была вовсе не из тех, кто живет в захудалых домах, а принадлежала к благородному семейству вроде Сент-Ларнстонов.

Наш домик стоял в маленькой рощице, в стороне от остальных домов, и я чувствовала, что мы тоже были как бы в стороне от всех жителей деревни, несмотря на то что наш домик был точно такой же, как и все остальные — прямоугольный, с белеными глинобитными стенами и соломенной крышей — в общем, самый обычный. И все же я постоянно убеждала себя, что наш дом не такой, как все остальные, — и мы не такие. He думаю, что кто-нибудь из местных жителей стал бы спорить относительно того, что бабушка Би сильно отличалась от всех местных жителей, как, впрочем, и я со своей гордыней. Что касается Джо, нравится ему это или нет, он тоже будет не такой, как все. Я была намерена позаботиться об этом.

Я вышла из дома, пробежала мимо церкви и дома врача, проскользнула в узкую калитку и побрела через поле, чтобы срезать путь и сразу выйти к аллее Эббаса. Аллея, протянувшаяся на три четверти мили, заканчивалась воротами. Но, пройдя по полю и продравшись сквозь колючую живую изгородь, я оказалась у того места, где аллея выходила на огромный газон перед парадным входом в особняк.

Я остановилась, прислушиваясь к стрекоту кузнечиков в высокой траве на лугу. Невдалеке виднелась крыша Довер-Хаус, где жил Дик Кимбер, и я позавидовала ему: он живет в таком прекрасном доме! Сердце мое забилось сильнее — скоро я окажусь на запретной территории, нарушив границы частного владения. А сэр Джастин был очень суров с нарушителями, особенно в его лесах. Но мне всего двенадцать, убеждала я себя, поэтому вряд ли они станут наказывать ребенка слишком строго! Разве не так? Джека Томза поймали с фазаном за пазухой — и его ждала ссылка. Семь долгих лет он провел в Ботани-Бей и все еще отбывал там наказание. А ведь ему было всего лишь одиннадцать лет!

Но меня не интересовали фазаны. Я никому не причиню никакого вреда. И потом, болтают, будто сэр Джастин более снисходителен к девочкам, чем к мальчикам.

Наконец за деревьями показался особняк. При виде великолепного зрелища я замерла, охваченная бурей эмоций: нормандские башни, несметное количество окон. Каменные фигуры, на мой взгляд, были еще выразительнее, потому что по прошествии столетий носы у грифонов и драконов притупились и откололись. Газон плавно спускался к посыпанной гравием дорожке, окружавшей дом. Вид был захватывающий, потому что с одной стороны была лужайка, а с другой — отделенный от нее самшитовой изгородью луг, на котором стояли шесть дев. Издали они действительно походили на молодых женщин. Я представляла, как они выглядят при свете звезд или месяца, и решила, что обязательно приду взглянуть на них ночью. Недалеко от камней я увидела небольшую старую шахту, в которой раньше добывали олово. Может, именно из-за этой шахты место и выглядело таким странным. Противовес и мотор кронштейна были все еще на месте, и можно было подняться к стволу шахты и заглянуть вниз, в темные недра.

Интересно, почему Сент-Ларнстоны не удосужились убрать отсюда то, что осталось от старого рудника? Какую цель они преследовали? Эти постройки только уродовали весь вид — казалось просто святотатством оставлять их рядом с легендарными камнями. Тем не менее причины для этого имелись. Один из Сент-Ларнстонов так проигрался в карты, что, оказавшись на грани банкротства, едва не продал Эббас. Но на его счастье в этих землях неожиданно нашли залежи олова. Поэтому-то рудник и разрабатывали, хотя Сент-Ларнстонам не нравилось, что он располагался неподалеку от их особняка. Там, под землей, рабочие орудовали своими кирками и шуровками, добывая олово, которое должно было уберечь поместье Сент-Ларнстонов от продажи.

Но как только особняк был спасен, владельцы тотчас закрыли ненавистный рудник. Как рассказывала мне бабушка, с его закрытием для жителей округи настали тяжелые времена. Но сэру Джастину до этого не было никакого дела. Ему было плевать на людей — он думал только о себе. Бабушка Би говорила, что Сент-Ларнстоны оставили рудник, чтобы он напоминал членам семьи о подземных богатствах, которыми они могли воспользоваться в случае нужды.

Жители Корнуолла — богатые ничуть не меньше бедных — довольно суеверный народ. Я полагаю, что Сент-Ларнстоны смотрели на рудник как на символ своего процветания. Пока на их землях есть олово, семья защищена от финансовых невзгод. Однако ходили также слухи, что рудник — всего лишь пустышка, выработанная шахта. Старики говорили, что слышали от отцов, будто к тому моменту как владельцы закрыли шахту, месторождение оскудело и больше не могло давать руду. Но хозяева поместья хотели казаться состоятельнее, чем они были на самом деле, ибо в Корнуолле олово означало богатство.

Однако же, какими бы ни были причины, сэр Джастин не пожелал разрабатывать рудник — и дело с концом. Этого человека в наших местах ненавидели и боялись. Наблюдая за тем, как сэр Джастин проезжает мимо на своем огромном белом коне или идет пешком с ружьем на плече, я думала о том, что он похож на людоеда. Я слышала о нем от бабушки Би и знала: он считает, что в Сент-Ларнстоне все принадлежит ему. В этом, конечно, была доля истины. Но он также полагал, что все люди Сент-Ларнстона тоже принадлежат ему, — а это совсем другое дело. И хотя этот человек не осмеливался следовать древнему феодальному праву, он все же соблазнил нескольких местных девушек. Бабушка Би всегда предупреждала меня, чтобы я держалась от него подальше.

Я свернула на луг и подошла к легендарным камням. Остановившись, я прислонилась к одной из фигур. Со стороны казалось, что они кружатся в танце. Камни были разной высоты — точно так же разного роста могли быть шесть девушек: две были очень высокие, остальные — ростом с взрослую женщину. Стоя возле них в тишине знойного полудня, я представляла себя одной из этих бедняжек. Я воображала, что такая же грешная, как и они, и даже подумала о том, что, если бы мои прегрешения открылись, я тоже могла бы танцевать на зеленом лугу — пусть видят, что мне все нипочем!

Я осторожно прикоснулась к прохладному камню — и с легкостью убедила себя в том, что одна из фигур качнулась в мою сторону, словно испытала сочувствие и незримую связь между нами. Ну и странные же у меня мысли! Это все потому, что я внучка бабушки Би.

Теперь предстояло преодолеть самый опасный отрезок пути. Мне нужно было пробежать по газону, где меня могли увидеть из какого-нибудь окна. Я стремительно неслась, почти не касаясь земли, пока не оказалась у серых стен особняка. Я знала, где искать нужную стену. Я также знала, что работники сейчас сидят где-нибудь на лугу, подальше от особняка, и жуют черные хрустящие краюшки — хлебцы, выпеченные этим же утром в открытых очагах — в наших краях их называли маншанами. Наверное, у них было с собой немного сыра и сардин или, если повезло, пироги с мясом, которые они принесли с собой, бережно завернув в красные тряпицы.

Осторожно обойдя дом, я подошла к небольшой калитке, ведущей в огороженный стеной сад. Здесь росли персики, цвели розы — и запах стоял просто чудесный. Я вновь вспомнила о наказании за незаконное проникновение на чужую территорию, но не отказалась от намерения во что бы то ни стало увидеть стену, в которой нашли останки.

В дальнем углу сада стояла тачка, прислоненная к стене, рядом на земле валялись кирпичи и рабочие инструменты, и я догадалась, что пришла в нужное место. Я подбежала ближе и заглянула в дыру, зиявшую в стене. Внутри стена была полая — получалась небольшая ниша около семи футов в высоту и шести футов в ширину. Было очевидно, что это пространство специально оставлено в старой стене, и я, рассматривая загадочную нишу, поняла, что история о седьмой деве — чистая правда.

Внезапно мне захотелось забраться внутрь, туда, где стояла несчастная девушка, и почувствовать, каково это — быть замурованной в стене. Поэтому, ободрав коленки, я залезла в дыру, находившуюся всего в трех футах над землей. Затем я отодвинулась от дыры и повернулась спиной к свету, чтобы представить, что испытывала монахиня, когда ее заставили стоять там. Ведь она знала, что ее собираются замуровать, знала, что ей предстоит ждать своего конца в кромешной тьме. Я легко вообразила ужас и отчаяние, охватившие бедняжку. Вокруг меня пахло гнилью. Запах смерти. У меня было настолько живое воображение, что в ту секунду я действительно почувствовала, что я и есть та самая седьмая девственница, которая обесчестила себя и была осуждена на такую ужасную смерть. «Я бы поступила точно так же», — повторяла я.

Я была слишком гордой, чтобы показывать свой страх, и надеялась, что и она была такой же, ведь гордость, несмотря на свою греховность, — это все же какое-то утешение, ибо она не позволяет унижаться и терять достоинство.

Меня вернули к реальности чьи-то голоса.

— Я сама хочу видеть! — Я узнала этот голос. Он принадлежал Меллиоре Мартин, дочери приходского священника. Я презирала эту аккуратную девочку с ее всегда чистыми льняными платьями, длинными белыми чулочками и блестящими черными туфельками с пряжками. Мне очень хотелось иметь такие же туфельки, но, поскольку это было невозможно, я убедила себя, что они мне вовсе не нравятся. Ей было двенадцать лет — столько же, сколько и мне. Я видела ее то в окне дома священника — она сидела, склонившись над книгой, — то в саду у дома под липой, с гувернанткой, которая читала ей вслух или что-нибудь шила. «Бедная пленница!» — говорила я себе в сердцах, потому что в то время больше всего на свете мне хотелось уметь читать и писать. Мне казалось, что именно грамотность, а отнюдь не красивая одежда и хорошие манеры делает людей равными. Любой другой сказал бы, что у нее золотистые волосы, — но я называла их просто желтыми. Глаза у нее были большие, голубые, а кожа — белая, слегка просвечивающаяся. Про себя я называла ее Мелли, просто чтобы принизить ее достоинство. Меллиора! Это имя так красиво звучит! Но мое имя тоже было интересным. Керенза. Бабушка Би говорила мне, что в переводе с корнуоллского диалекта это имя означает мир и любовь. Я никогда не слышала, что имя Меллиора что-то обозначает.

— Ты испачкаешься, — услышала я другой голос: это сказал Джонни Сент-Ларнстон.

«Сейчас меня найдут, — подумала я, — и найдет кто-то из Сент-Ларнстонов». Но это был всего лишь Джонни, который, как поговаривали в деревне, будет походить на своего отца только в одном — в отношении к женщинам. Джонни было четырнадцать. Я иногда видела его вместе с отцом — с ружьем на плече, потому что всех Сент-Ларнстонов воспитывали охотниками и стрелками. Джонни был чуть выше меня — я была высокая для своего возраста, — светловолосый (правда, не такой светлый, как Меллиора) и поэтому не походил на Сент-Ларнстонов. Я была рада, что здесь оказались только Джонни и Меллиора.

— Ну и что? Джонни, а ты веришь в эту историю?

— Конечно!

— Бедная девушка! Быть замурованной… живьем!

— Эй! — послышался еще чей-то голос. — Ребята, отойдите от стены!

— Мы хотим посмотреть то место, где была замурована монахиня, — сказал Джонни.

— Чепуха. Нет никаких доказательств, что это была монахиня. Это всего лишь легенда.

Я забилась как можно глубже в нишу, раздумывая, следует ли мне выскочить наружу и убежать. Но я вспомнила, что выбираться из дыры будет непросто, а значит, они успеют меня поймать — особенно сейчас, когда к ним присоединился еще кто-то.

Меллиора заглянула в дыру. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы глаза привыкли к темноте. Потом девочка вскрикнула. Я была уверена, что на какое-то мгновение она подумала, что я — призрак седьмой девственницы.

— Но… — начала Меллиора, — она…

Джонни просунул голову в отверстие. Повисла тишина, потом он пробормотал:

— Это всего лишь кто-то из деревенских детей.

— Осторожнее! Это может быть небезопасно! — Теперь я узнала голос. Он принадлежал Джастину Сент-Ларнстону, наследнику поместья. Он уже не мальчик, а молодой человек. Он приехал домой из университета на каникулы.

— Я же сказал, там кто-то есть, — ответил Джонни.

— Только не говорите, что та женщина все еще там! — послышался еще чей-то голос — я узнала и его. Это был Дик Кимбер, юноша из Довер-Хаус, который учился в Оксфорде вместе с молодым Джастином.

— Иди сюда и посмотри, — позвал Джонни.

Я плотно прижалась к стене, не зная, что было противнее — тот факт, что меня поймали, или то, как они на меня смотрели. «Кто-то из деревенских детей!» Да как он смеет?!

Появилось еще одно лицо — темное, увенчанное копной непослушных волос. Карие глаза смеялись.

— Это не дева, — заметил Дик Кимбер.

— А похожа, Ким? — спросил Джонни.

Теперь Джастин отпихнул их в сторону и заглянул внутрь. Он был очень высоким и худым.

— Кто это? — спросил он. Его голос звучал спокойно.

— Я — не «это», — заявила я. — Я — мисс Керенза Карли.

— Ты — девчонка из деревни, — сказал он. — Ты не имеешь права быть здесь. А теперь выбирайся оттуда.

Мне стало страшно. А вдруг он обвинит меня в незаконном проникновении в частные владения и потащит в дом, чтобы наказать за мой поступок? К тому же мне было стыдно показываться им на глаза в этом убогом платье из голландского полотна, из которого я давно выросла. Ноги у меня красивые, но босые и грязные. Стараясь быть такой же чистой, как благородные господа, я каждый вечер отмывала их в ручье, но обуть-то мне все равно было нечего…

— В чем дело? — требовательно спросил Дик Кимбер, которого они называли Ким. Я теперь всегда буду называть его для себя Кимом. — Почему ты не выходишь?

— Уйдите — тогда я вылезу, — ответила я.

Ким уже собирался залезть внутрь, когда Джастин окликнул его:

— Осторожнее, Ким. Ты можешь завалить всю стену!

Ким замер на месте.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Керенза Карли.

— Прекрасное имя. Но тебе лучше вылезти из ниши.

— Отойдите все отсюда.

— Дин-дон, колоколец. Керенза упала в колодец! — пропел Джонни.

— Кто ее туда запихнул? — продолжал Ким. — Это за какие такие грехи?

Они смеялись надо мной, наблюдая, как я выбираюсь из дыры, а затем, когда я готова была кинуться прочь, окружили со всех сторон. На какое-то мгновение я вспомнила о камнях, стоявших кольцом на лужайке, — это было такое же жуткое ощущение, как и то, что я испытала внутри стенной ниши. Они, разумеется, заметили разницу между нами. Мои черные волосы отливали синевой, а большие глаза на маленьком лице казались просто огромными. Кожа у меня гладкая, оливковая. Они все были такими чистенькими, такими культурными — даже Ким с его взъерошенной шевелюрой и смеющимися глазами.

У Меллиоры в тот момент был такой встревоженный взгляд, что я сразу поняла, что недооценила ее. Эта девочка была кроткой, но не глупой; и она гораздо лучше остальных понимала, что я тогда чувствовала.

— Тебе нечего бояться, Керенза, — мягко произнесла она.

— Разве? — возразил Джонни. — Мисс Керенза Карли обвиняется в нарушении границы чужих владений. Она поймана с поличным. И мы должны придумать для нее наказание.

Конечно, он меня просто дразнил. Он не собирался причинять мне никакого вреда. Джонни обратил внимание на мои длинные черные волосы, и я заметила, как его взгляд скользнул по оголенной коже, которая виднелась сквозь порванное на плече платье.

— Любопытство убивает не только кошек, — заметил Ким.

— Будь осторожнее, — велел Джастин, поворачиваясь ко мне. — Это было глупо. Разве ты не понимаешь, что карабкаться по недавно обрушившейся стене опасно? И потом, что ты здесь делаешь? — спросил он, однако не стал ждать ответа. — А теперь уходи отсюда… и чем скорее, тем лучше.

Я их всех ненавидела! Джастина — за его холодность и за то, что он разговаривал со мной так, словно я была одной из крестьян, которые жили на землях его отца. Джонни и Кима — за то, что дразнили меня, а Меллиору — за то, что она догадывалась о моих чувствах и жалела меня.

Я кинулась прочь, но когда добежала до калитки обнесенного стеной сада, остановилась, обернулась и посмотрела на них. Они все еще стояли полукругом и смотрели мне вслед. Но я уставилась только на Меллиору, которая выглядела взволнованной, — она явно беспокоилась обо мне.

Я высунула язык и услышала, как Джонни и Ким рассмеялись. Потом повернулась к ним спиной и помчалась домой.

Когда я вернулась, бабушка сидела возле дома; она часто сидела на солнышке, поставив скамейку у стены. Во рту у нее была неизменная трубка, и она, прикрыв глаза, словно улыбалась своим мыслям. Я рухнула рядом с ней и рассказала о том, что произошло. Она положила руку мне на голову — ей нравилось гладить мои волосы, которые были точно такими же, как у нее. Хотя бабушка была уже старой, волосы у нее по-прежнему оставались густыми и черными. Она тщательно ухаживала за ними, иногда заплетала в две толстые косы или собирала кверху, закалывая в узел. Люди говорили, что для женщины ее возраста очень необычно иметь такие волосы, — и бабушке Би это нравилось. Она гордилась своими волосами, ибо для нее они были своеобразным символом, как у Самсона. Я часто говорила ей об этом, и она всегда смеялась в ответ. Я знала, что она готовит специальный отвар, который каждый вечер втирает в волосы, а затем минут пять массирует кожу головы. Об этом никто не знал, кроме меня и Джо. Но Джо, наверное, даже не обращал на это внимания, так как всегда был слишком занят какой-нибудь птичкой или зверьком. Но я всегда наблюдала, как бабушка ухаживает за волосами. Она часто говорила мне:

— Я научу тебя заботиться о волосах, Керенза, и тогда до последнего дня жизни у тебя будет такая же голова, как у меня. — Но пока она мне так ничего и не объяснила. — Всему свое время, — добавляла она. — А если я внезапно умру, ты найдешь рецепт в кладовой.

Бабушка Би любила Джо и меня, и это было замечательно. Но еще замечательнее было ощущать, что я для нее ближе всех. Джо напоминал маленького домашнего питомца — мы любили его, заботились о нем, защищали. Но между мной и бабушкой была совершенно особая близость, о которой мы обе знали и которой были очень рады.

Она была мудрой женщиной. Я имею в виду не только жизненный опыт. Она была известна на мили вокруг своим особым даром, и к ней приходили самые разные люди. Бабушка могла излечивать болезни, и ей доверяли больше, чем врачу. В домике всегда чем-то пахло, и эти запахи сменялись день ото дня — в зависимости от лекарства, которое она готовила. Она рассказывала мне, какие травы нужно собирать в лесах и полях, какие болезни можно вылечить с их помощью. А еще люди верили, что у нее есть дар предвидеть будущее. Я просила бабушку научить этому и меня, но она объяснила, что предвидению можно научиться только самостоятельно, если всегда держать глаза и уши открытыми и изучать людей, потому что человеческая природа во всем мире неизменна. В хороших людях порой скрыто много плохого, а в злых людях, наоборот, бывает достаточно хорошего. Нужно просто взвесить, сколько плохого и хорошего отпущено каждому. И если знаешь людей, можно с легкостью предугадать, как они поступят в той или иной ситуации, — а это и есть предвидение будущего. Когда ты научишься правильно предугадывать, люди будут доверять тебе и в дальнейшем постараются следовать твоим советам, чтобы оправдать твое предсказание.

Мы жили на то, что зарабатывала бабушка своими знаниями, и, честно говоря, неплохо жили. Когда кто-нибудь резал поросенка, нам доставался кусок хорошего мяса. Часто благодарные клиенты оставляли на пороге мешок картофеля или гороха. Там же иногда появлялся горячий свежий хлеб. Я тоже неплохо управлялась с ведением хозяйства. Я хорошо готовила, умела печь хлеб и сдобу, делала вкусные пироги с мясом голубей.

С тех пор как мы с Джо поселились у бабушки, я была счастлива как никогда прежде. Но самым главным была наша с бабушкой взаимная привязанность. И сейчас, сидя с ней на скамейке, я ощущала ее очень остро.

— Они смеялись надо мной, — говорила я бабушке. — Сент-Ларнстоны и Ким. Правда, Меллиора не смеялась. Ей было меня жаль.

— Если бы ты сейчас загадала желание, о чем бы оно было? — спросила бабушка.

Я рвала травинки и молчала, потому что мои мечты невозможно было выразить словами — даже для бабушки. Тогда она сама ответила за меня:

— Ты хотела бы стать настоящей леди, Керенза. Ездить в карете. Одеваться в шелка и атлас — у тебя было бы ярко-зеленое платье и туфли с серебряными пряжками.

— И я умела бы читать и писать, — взволнованно добавила я, повернувшись к ней. — Бабушка, а эта мечта сбудется?

Бабушка промолчала, и мне стало грустно. Если она предсказывает будущее другим, почему она не может предсказать мне? Я умоляюще посмотрела на нее, но она, казалось, не замечала меня. Солнце блестело на ее гладких иссиня-черных волосах, которые были уложены венцом на голове. Именно такие волосы должны быть у леди Сент-Ларнстон. Эта прическа придавала бабушке гордый и величественный вид. Темные глаза ее смотрели живо, хотя она и не ухаживала за ними смолоду так, как за волосами, и в уголках залегли лучики морщин.

— О чем ты думаешь? — спросила я.

— О том дне, когда вы пришли ко мне. Помнишь?

Я положила голову ей на колени. И стала вспоминать.

Мы провели первые годы жизни у моря — я и Джо. У отца был небольшой домик на пристани — очень похожий на тот, в котором мы сейчас жили с бабушкой, но в том доме был большой подвал, где мы хранили и солили сардины после богатого улова. Когда я думаю о том домике, сразу вспоминаю запах рыбы — хороший запах, который означал, что подвал полон рыбы и у нас хватит еды на несколько недель.

Я всегда присматривала за Джо, потому что мама умерла, когда ему было всего четыре, а мне — шесть лет. Она приучила меня всегда заботиться о младшем брате. Иногда, когда отец был в море и ветры дули особенно сильно, нам казалось, что дом смоет в море, — тогда я прижимала Джо к себе и пела ему песни, чтобы он не боялся. Я притворялась, что мне не страшно, — и оказалось, что это действительно помогает преодолеть страх. Постоянное притворство здорово помогло мне, и теперь я мало чего боялась.

Лучше всего бывало, когда море успокаивалось и косяки сардин подходили к нашему берегу. Наблюдатели, которые следили за морем вдоль всего побережья, видели эти косяки и подавали сигнал. Я помню, с каким возбуждением люди встречали сигналы «Хевва!», потому что на корнуоллском наречии «хевва» значит стая рыб. Получив сигнал, рыбаки шли в море и возвращались с богатым уловом. И тогда наш подвал наполнялся рыбой. И в церкви рядом со снопами пшеницы, фруктами и овощами лежали сардины, чтобы Господь видел, что рыбаки такие же благодарные, как и фермеры.

Джо и я работали в подвале вместе. Мы посыпали солью каждый слой рыбы — до тех пор, пока мне не начинало казаться, что мои руки уже никогда не согреются, а я вовек не избавлюсь от запаха сардин.

Но то были хорошие времена. Потом наступала зима, когда в подвале заканчивалась рыба, а на море бушевали такие сильные штормы, каких не было уже лет восемьдесят. Вместе с другими детьми я и Джо выходили вечером на берег и железными крюками выгоняли из песка песчаных угрей, чтобы затем приготовить их в очаге. Мы приносили домой морские блюдца, ловили моллюсков и тушили их. А еще мы собирали крапиву и варили ее. Я помню, как мы тогда голодали. Нам снились крики «Хевва, хевва!» — это были чудесные сны, — но тем сильнее становилось отчаяние, когда мы просыпались.