Мать извела меня, папа сожрал меня. Сказки на новый лад

Живая домашняя птица

Концептуалистка едет в магазин живой домашней птицы в южном Бруклине. На желтой вывеске надпись от руки арабской вязью и горделивый белый петух с приподнятой красной лапой. Внутри толпа хасидов и мексиканцев, а может, гватемальцев и колумбийцев, кто ж их разберет, и клетки от пола до потолка, из которых торчат грязные перья. Она наклоняется и отлепляет от пола белое перо.

Покупает шесть лебедей, нет, гусей, лебеди здесь не продаются, и отгораживает их на заднем сиденье картонными коробками. Когда проезжают мост, гуси громко галдят в окна, наверно, почуяв воду. Встречные водители бросают на ее машину удивленные взгляды. В галерее гуси важно расхаживают туда-сюда, словно искусствоведы, и щиплют провода. Наутро галерея сообщает о пропаже экспонатов стоимостью тридцать тысяч долларов.

Новости

Видеокамеры универмага зафиксировала шестерых маленьких грабителей — они примерили одинаковые рубашки, повертелись перед зеркалом так и сяк, потом сбросили рубашки прямо на пол.

Еще одна камера зафиксировала их попытку проникнуть в стеклянное здание того архитектора, ну, он еще ту штуку в Сиднее построил. Их спугнул ночной сторож.

Шестерых маленьких грабителей застали спящими в детских кроватках семейного отдела ИКЕА в Ред-Хук. Их заперли в комнате до прихода полиции, но грабителям, очевидно, удалось бежать через окно третьего этажа. На подоконнике найден гусиный помет.

Самое время

— Тебе не кажется, что сейчас самое время выступить с чем-то новым? — спросил критик. — Не то чтоб тебя…

— Нет, не то.

Когда они познакомились, концептуалистка не разговаривала. По ночам они ходили гулять; иногда она залезала на дерево, и он, устав от этой игры, умолял ее спуститься и идти спать, а она бросала вниз свои туфли, чулки, платье, целясь в красный огонек его сигареты (на нескольких любимых платьях до сих пор круглые прожженные дырочки), расстегивала бюстгальтер, вытаскивала через рукав и тоже бросала вниз, а сама оставалась стоять на ветке босиком, в одной комбинации, и глядела вниз, в темноту, где стоял он. «Выходи за меня замуж», — просил критик бледную тень на ветке.

— Он прекрасно знал, что я не могу ответить, — рассказывала концептуалистка женщине с серебряными руками.

А теперь, когда концептуалистка заговорила, их отношения совсем испортились. «Сейчас самое время выступить с чем-то новым, как считаешь? — спрашивала ее агентесса. — Если ты готова, конечно».

— Я думаю, критик спит с агентессой, — сказала концептуалистка подруге.

— Фу, — сказала женщина с серебряными руками.

Требуются перья

Концептуалистка дает объявление в «Список Крейга»: «Требуются перья, лучше лебединые».

Факты

Лучшие перьевые ручки делались из лебединых перьев.

По-английски самка лебедя будет «pen» — то же самое, что «ручка», «перо».

Праворукие писатели предпочитали перья с кончика левого крыла, изогнутые наружу, чтобы не мешали видеть.

Концептуалистка работает (снова)

За стеклянной стеной галереи в большом городе концептуалистка сидит у прялки и прядет нить из перьев, сидит у станка и ткет полотно для рубашечек. Вокруг летает пух, сбиваясь на полу в рыхлые пыльные комки. Из носа у концептуалистки течет; заработала аллергию.

Концептуалистка видит сны

Перья тоже ей жалят пальцы, словно крапива.

Рецензии о концептуалистке

«Не дотягивает до уровня ее лучшей работы…» «У нашей концептуалистки выпало ее знаменитое жало?» «Воодушевляющий тон последнего перформанса — желанный сдвиг после замкнутости и горечи "Жгучего" шоу, однако рубашки из перьев, пусть и очень эффектные, предлагают нам слишком легкое и поверхностное решение болезненного вопроса о женском домашнем рабстве. Художница обращается к избитой метафоре полета…» «Возможно, повторяя собственную работу с незначительными вариациями, художница чутко ловит новый тренд повторения недавних событий, проигрывания их заново… но, может быть, у нее просто нет новых идей?» «Хотя память о пережитой боли навсегда осталась у художницы вместе со шрамами, посеребрившими ее руки, мотив физического страдания исчез из ее новой, более мягкой работы, и мы наблюдаем соответствующий спад напряженности…» «Эта фишка уже стара. Интересно, неужели после еще шести лет молчания это хоть кому-то будет интересно?»

Открытие, продолжение

В зале жарко, воздух спертый. Жалит горло, словно крапива. Или щекочет, как перья. В любом случае ей очень трудно дышать. Нет, воздух тут ни при чем, это пряжа обвилась вокруг шеи — дети здесь, они нашлись — бродили где-то в лесу, их заперли в очередном старом замке, такая радость, они скачут вокруг матери, концептуалистки, с клубком пряжи, который где-то нашли, и совсем не понимают, никто не понимает, как туго петли стягивают горло. Если только это не братья, которые наконец-то пришли, наконец-то благодарят ее, все шестеро, оторвавшись от своих барбекю, разбойничьих логов, онлайн-покера с высокими ставками, от своих замков, своих принцесс — конечно, их привел самый младший, инвалид. Как только у концептуалистки подкашиваются ноги, они клювами рвут нити на горле, обмахивают ее огромными крыльями, поднимают с пола красными, очень красными лапами и вяжут сеть — они тоже умеют вязать, получается сеть из крапивы, братья берут ее клювами за края и поднимают концептуалистку в небо, огромные крылья плещут вокруг, вот она уже высоко над городом, и прямо перед ней вздымается стеклянная гора…

Или ее приводит в чувство тот парень на курьих ногах — сапоги он скинул, так свободнее, — и женщина с серебряными руками обмахивает ей лицо одной из ее же рубашек. Что случилось? Должно быть, оскользнулась на стеклянной горе и упала. К счастью, у нее осталась салфетка с куриными косточками, концептуалистка вставляет одну в трещину на стекле, пробует, выдержит ли косточка ее вес, и взбирается выше. Вперед! Выше и выше в вихрь неба, взгляд прикован к вершине, лишь колени чуть заметно дрожат. Она уже почти у вершины. Еще шаг — и она сможет… но салфетка пуста. Концептуалистка отрубает — но чем? — нет, откусывает — себе мизинец. Наступая на него, взбирается на вершину.

Там огромная арка и дверь. Запертая, конечно, но сойдет и куриная косточка вместо ключа.

Концептуалистка аккуратно разворачивает заляпанную салфетку. Там ничего нет!

А в галерею заходят шестеро грабителей. Всем понятно, что это грабители, — на них черные маски и черные накидки. Они маленького роста — дети или гномы. Все похожи как две капли воды, кроме последнего, шестого. У него из-под накидки, там, где должна быть левая рука, торчит что-то большое и белое, почти подметая пол. Мягкое и белое.

Они даже не смотрят на кошельки, часы, кольца, мобильники, которые посетители побросали на пол, не дожидаясь их приказаний, они идут прямо к стене с экспонатами и надевают рубашечки — так спокойно и буднично, как люди одеваются по утрам. Каждому как раз по рубашке. Само собой, грабитель с белой штуковиной под накидкой — ладно, крылом — выбирает рубашку без левого рукава. Идет прямо к ней, будто знал, что она тут его ждет. Может, и впрямь знал, может, разведал заранее. Он снимает с морочного крюка эту бракованную рубашку и пристраивается за братьями, которые уже гуськом выходят. Концептуалистка бросается было вслед, но кто-то крепко держит ее за руку — агентесса. За дверью какая-то возня, толкотня и суматоха — мелькают края накидок, рубашек, летят перья. Слышится громкий гогот. Концептуалистка встает на цыпочки, и ее перьевое боа колышется на сквозняке от закрывающейся двери.

Вариации

Концептуалистка берет рубашку, надевает ее. И падает в небо, расправляя крылья.

Концептуалистка берет нож и отрезает мизинец. Вставляет его в замочную скважину на стеклянной горе, замок мягко щелкает и отмыкается. Внутри трое ее детей и шестеро братьев — ждут с распростертыми руками, распахнутыми крыльями, рук одиннадцать, крыло одно.

Концептуалистка берется за лебедку. (Та ее щиплет.)

Концептуалистка берет клубок нитей.

Концептуалистка берет телефонную трубку и заказывает билет во Флориду.

Спать и летать

Мужчина спит, положив руку любовнику на грудь. В темном воздухе над кроватью бьется его крыло; мужчине, конечно, снится полет. Но вторая рука держится крепко.

А еще где-то трепещут женские руки, все в серебристых шрамах. Ей тоже снится полет. Нет, она спит и летит, откинувшись на сиденье у иллюминатора и сложив на коленях свои скрюченные, израненные, серебрящиеся руки.

Еще одна рубашка

— Я мало что понимаю в рукоделии, — говорит женщина с серебряными руками. — Тому есть две явные причины. И все-таки — неужели обязательны только крапива или перья, перья или крапива? Может, попробуете сделать что-нибудь с пряжей?

Читать и летать

В комнате сидит девушка. Сквозь стекло падают косые лучи, согревают ей колено, освещают открытую книгу.

Ты читаешь на ходу, читает она. Ты не видишь собственных ног. Распахнутые страницы скользят над тротуаром, пятнистые от теней листвы, лунного света, уличных фонарей. Над континентами тени, континентами света. Книга — птица с белыми крыльями. Ты и есть птица. Читая, ты можешь летать. И сейчас летишь.

* * *

В детстве я прочла сотни сказок — я изучала их как источник информации, которая непременно когда-то понадобится, так что я познакомилась со многими версиями сказки братьев Гримм под названием «Шесть лебедей». Поэтому история вызывает у меня противоречивое ощущение — его я старалась уловить и в моей версии: навязчивый повтор с вариациями. Однако все версии сказки сходятся в одном: девушка не закончила шить последний рукав последней рубашки, и ее младший брат остался с крылом вместо одной руки. Эта деталь, омрачающая счастливый конец, кажется мне очень правдоподобной — остается напоминание о ее страданиях, его страданиях. Кроме того, здесь наверняка виден намек: жажда полета лишь рядится в людскую одежду. Я всегда считала это явным упущением сказки — сестра наверняка завидовала животной свободе братьев, хоть и старалась изо всех сил избавить их от нее.

— Ш. Дж.

Перевод с английского Анны Веденичевой

Джойэлль Максуини

ТЕПЛЫЙ РОТ

Германия. «Бременские музыканты» братьев Гримм

Теплорот: Брадочёс, чего это ты разлегся тут на дороге, и челюсть-то себе в самые мозги засунул, а потроха-то все нараспашку, будто ты шоссе заглотить хочешь?

Брадочёс: Теплорот, бывали времена, шарахался я по разделительным полосам да помойными обочинами, головою в петле виниловой от пивной упаковки, и кольца от банок золотили мне зубья. Жир по пакетам из-под тако мог на лету слизывать. Пенопласт был мне хлеб. Эх, где ж она, та жизнь хорошая, далека от меня, простертого в мольбе, а голова моя давлена джипом на большой скорости!

Теплорот: Вот уж сочувствую тебе, Брадочёс, потому как и я этой ночью один. Полезай-ка ты ко мне в теплый рот, пошли вместе ночь поглядим.

Теплорот: Коленчёс, чего это ты сидишь такой тихонький на кресле вспухшем, что будто дышит да стонет вокруг тебя, все равно как заглотить хочет тебя, крохотку?

Коленчёс: Не кресло это, а моя бабушка. Не бойсь, не померла она — спит, а под нею коляска инвалидная, только не видать ее под эдакой тушей. Может, ты нас примечал в потоке машин по самое горло или как пробирались мы через перекрестки, все равно что гиканутый жук, эволюционный непротык, я у ней на коленях, и мотор-то все силится проволочь нас сквозь выхлоп, а подлокотники-то у нас сумками с едою увешаны: двухлитровки, да плюшки-снежки, да индюшка-копчушка. Бабушка мне наказывала не бросать ее, да ночь такая интересная — рельсы всю ее секут, как доску игральную, фургоны златопузые ползут к бензоколонкам. Как тут слово сдержать!

Теплорот: Коленчёс, и мне такая ночь интересна, и другу моему Брадочёсу. Полезай-ка ты ко мне в теплый рот, пошли вместе ночь поглядим.

Теплорот: Кривошея, чего это ты разлеглась между кроватью и стенкой, в щель втиснулась, что на пару дюймов уже могилы, а тут такая ночь расстилается вся блистательно за спиной «Деревянного индейца»?

Кривошея: Я ль не красавица? Трудно разговаривать, когда эдак скрутило. Мать приводит меня сюда встречаться с мужчинами. Люба я им в принцессиной моей ночнушке, а иногда я балетные па им выделываю, которые с диска про Барби. А за это дают мне жидкого да сладкого, и я даже цвет могу сама выбрать. Допиваю редко — засыпаю. Не всегда мне все нравится, но зато рано или поздно заканчивается. А теперь вот засунули меня между кроватью и стенкой, и лезет мне ворс ковровый в нос, а на голове что-то мокрое, и волосы-то немыты.

Теплорот: Кривошея, и мы все грязны, давлены, скучно нам, любопытно да пить хотим. Выбирайся из-за кровати, отвратная ты девчонка. Полезай-ка ты ко мне в теплый рот, пошли вместе ночь поглядим.

Кривошея: Отныне зовите меня Красотою, ибо сказ этот я буду сказывать. Тою ночью Теплорот провел схожие собеседования с подстреленным псом, гноящейся берцовой костью лошажьей и синим яйцом, насаженным на палку. Все они влезли в Теплорота — да так, что нижняя губа у него раздулась, как у жабы, и ворочаться стало совсем уж невозможно. Вонючая труппа эта решила было встать лагерем на дорожке у публичной библиотеки, но кругом так насорили петлями да засовами, стеклом бутылочным да пластиковыми останками дешевых очков от солнца, что кожа у Теплорота вся иззуделась, того и гляди проткнется раздутая губа.

Теплорот: Ой!

Брадочёс: Ой!

Коленчёс: Совой!

Кривошея: Носовой!

Пес: Но свой!

Увечье: Вой!

Яйцо: Бред дармовой!

Кривошея: Ох, ничего задарма не жди! Жизнь — вынь да покажь, а не глянь да гляди!

Кривошея: И пошли они дальше. Тут глядь — мотель на мели, там люди спали за шорами: то ли драными, то ли простреленными, то ли сбитыми, будто колючий косой семафор.

Коленчёс: Что он сигналит? Что означает? Этот узор из штор и теней. Зашоренный этот узор. И как это выстрелом пробило солнышко в будке кассира.

Увечье: Не снесешь позора — не поносишь узора.

Пес: А калибр-то невелик. И кассир сбежал давным-давно. Не ходят тут деньги с рук на руки. У этих людей тут сквот.

Яйцо: Как полопаешь канарейку, так и потопаешь кота. Любишь пыль в глаза катать, люби и пули во лбы пускать.

Брадочёс: Вот что скажу. Я истаскался, что твой половик. Расползаюсь по швам не сходя с места. Лежу плашмя. С кошками жить — по-кошачьи хвостом крутить.

Кривошея: И тут-то они приметили, как сочится свет из дальней правой комнаты. Все прижались к стеклу, да так, что чуть не порвали вязкий свой возок, и заглянули в шторную щелку, и оказалось, что смотрят они через плечо юнцу, а тот курил и играл в бокс на телевизоре. Комната пустая да убогая, но труппа все равно подумала: вот бы славно внутрь, на диване посиживать да в бокс поигрывать, а не подпирать собою стенку мотеля, что потонет того и гляди в сырой земле. Лучше уж вместе с мотелем провалиться, чем вслед за ним.

Все: Слей в дыру

Вмажь кроту

Вякать рту

Всем в дому

Нам нужен сток

Вот нам дыра

Вот нам ржа

Дайте нам кровь

Есть в нас брешь

Дай нам кокиль

Всем домой, всем домой

Дыра та всосет

Все что вольем

Ей в глотку, когда

Папка в домик придет

Слушай, сладко было нам

Но есть мед и у меня