Мать извела меня, папа сожрал меня. Сказки на новый лад

Ее руки

похожи на перчатки или фальшивые кисти, в которых спрятаны ее собственные, настоящие.

Ее ощущение времени

Прочтите эту фразу; повторяйте шесть лет.

Открытие

Однажды появляется кто-то с ведром мыльной воды, бритвой и резиновым скребком и соскребает с окна прошедшие годы. Сторож лезет на стремянку менять перегоревшую лампочку. Пол тщательно вымыт, складной стол покрыт бумажной скатертью, уставлен пластиковыми стаканчиками — и вот врываются дочерна загорелые хозяева галереи со множеством друзей и знакомых, галерея опять полна. На стене висят пять крапивных рубашек, сухих, колких, бурых. У них какой-то угрожающий вид, хотя в то же время — немного грустный. Шестая рубашка лежит на столе — она почти закончена, не хватает только левого рукава.

Концептуалистка не поднимает глаз от ткацкого станка, где медленно растет полотно для последней детали.

К ней наклоняется репортер с занесенной над блокнотом ручкой.

— Ц-ц-ц, — отгоняет его агентесса, — все вопросы только после восьми!

Когда минутная стрелка прыгает на цифру «12», начинаются неуверенные аплодисменты. Уже восемь, а концептуалистка так и не закончила последний рукав. Но она встает. Улыбка у нее странноватая, ведь она шесть лет не улыбалась.

Какой-то мужчина смотрит на пустой крюк в стене. Она вешает туда последнюю рубашку.

— Это ты, я так и думала.

— Конечно я.

— Я не буду спрашивать, где остальные. — Она ковыряет ногтем волдырь на подушечке мизинца. Тот — словно капля чистой воды.

— В баре, скорее всего. Там счастливый час. Хватит ковырять. — Он обнимает ее крылом. — А чего ты хотела, а? У каждого свой счастливый конец.

Потом

Братья воркуют и теснятся вокруг, поклевывают себе руки и раздувают груди. Одно крыло содрогается, его успокаивает чья-то рука в дорогих перстнях. В воздухе запах горелого мяса — это мать короля, твоя свекровь, жарится словно гусь. Никому не жалко ее, даже королю, так что улыбнись. Ты еще помнишь, как улыбаться?

Открытие, продолжение

— Сказочно, — сказала одна из Творческого Кооператива Сводных Сестер, одновременно выпуская жуков изо рта. — Обожаю!

Концептуалистка ловит свое отражение в окне. Не надо было красить губы, она тут же забывает о помаде. Как будто ела что-то с кровью.

Да нет, это у агентессы помада размазалась — она сейчас так целеустремленно пробирается через толпу, словно челнок в ткацком станке, вцепившись в рукав критика и твердокаменно улыбаясь.

Нет, это агентесса просто поцеловала ее, видать, намереваясь клюнуть в щечку по-европейски, а художница по своей неловкости встретилась с ней ртом. А может, агентесса специально так сделала, раз ее рот впивался в концептуалистку дольше положенного. Она действительно запала на концептуалистку или хочет, чтобы думали, будто они спят вместе? Если второе, то зачем — чтобы возвыситься самой или принизить концептуалистку, или и то и другое, или заставить ревновать критика и крепче привязать его к концептуалистке (а может, к самой агентессе?), или наоборот, чтобы удалить критика — пусть он не достанется концептуалистке, раз уж агентессе не достался?

А может, это вообще не помада, а кисло-сладкий соус от шести куриных ножек, которые она взяла с подноса официанта, похожего на ее отца; кости от этих ножек до сих пор лежат рядом, завернутые в салфетку; у нее всегда был отменный аппетит. Или она ела что-то с кровью.

Еще в экспозиции

Чайная чашка песка.

Три красных мака.

Клубок пряжи.

Волшебство

Клубок пряжи катится сам собой, указывает путь. И остается только идти за ним до конца.

Факт

Иногда сюжет сказки называют «нитью повествования».

Открытие, продолжение

Она пробирается сквозь толпу, закрывается в туалете, хлопает по выключателю и досадливо шипит, наткнувшись на острый кончик гвоздя. Сует мизинец в рот, размазывая кровь по губам.

Туалет используют заодно как кладовку — шесть деревянных кроваток свалены в углу, составлены в стопу или аккуратно стоят вдоль стены. Как раз для братьев, которые по счастливой случайности тут же влетают в окно, сбрасывают перья в шесть опрятных кучек и теперь толпятся вокруг нее, с гусиной кожей, но в человеческом обличье, поздравляют ее с торжеством. Только им нельзя оставаться, говорят ей братья, они могут пробыть людьми еще пятнадцать минут или час, или одну ночь, а потом сюда вернутся грабители, тут их логово, и ей тоже надо скорей уходить.

Она думает — как это удобно, что грабителей ровно шесть. Да еще таких маленьких!

— Иду, иду, — говорит она. — Слушайте, у вас есть пластырь?

Любовник самого младшего брата

Однажды я застал его за выщипыванием. Кончик был уже голый — жалкий розовый пупырчатый бугорок в гнездышке из перьев. Я стал ласкать губами это недоразумение, но он больше сконфузился, чем обрадовался. Вообще-то я тоже. Потом я сказал: «Никогда больше так не делай. Ты мне нравишься точно таким, как есть». Сам удивился — я же только и думал о том, что вся моя жизнь во что-то превращается. Это и есть у нас с ним общее.

Концептуалистка видит сны

Из лопаток на спине растет крапива, облегает руки ножнами.

Она просыпается, во рту странный вкус. Где ее братья, то есть — дети? Она их съела? Улетели? У нее вообще когда-нибудь были дети?

Открытие, продолжение

В поисках марли она открывает шкафчик у раковины. Вонь хвойного моющего средства — и она в лесу. Тропинка различима лишь потому, что пряжа, сухо бегущая у нее в пальцах, слабо натянута — да еще темные силуэты мусорных баков, выставленных на обочину для сбора в пятницу. Перед ней вздымается тень, плечо на кого-то натыкается, чья-то рука пожимает ее плечо, как бы извиняясь. Когда свет гаснет, все становятся дружелюбнее — не сесть ли ей на ступеньку или пенек, не подождать ли, пока кто-нибудь сядет рядом?

Свет фар скользит по клубку пряжи: тот сейчас медлит, крутится и наконец продолжает путь. Нить тянет ее за руку, и она идет… или кто-то идет. Может, это отец пришел с ней повидаться! Нет, там женщина, и концептуалистка медлит. Руки натыкаются на холодный камень. Были бы братья не так легковерны! Грудь упирается в парапет — такой высокий, что за него и не заглянешь, такой холодный, что у нее перехватывает дыхание. Самый младший брат нагибается за предательским клубком, темная фигура чем-то бросает в него — чем-то маленьким, белым и воздушным, как привидение: рубашкой! — и тут что-то происходит. Потом еще раз, и еще, и еще, и еще, и еще. Шесть раз, дорогой читатель.

«Было у короля шесть сыновей», — так, должно быть, сказали слуги. Никто и не подумал вспомнить, что у короля была еще и дочь.

Будем великодушны — может, слуги любили ее больше всех и нарочно хотели умолчать о ней.

Будем благоразумны — откуда им знать, что она останется, когда шестеро братьев куда-то унеслись?

И зачем ей было оставаться?

Может, она тоже читала сказки и знает, что женщины опасны, особенно если они мачехи, особенно когда они ведьмы или дочери ведьм, особенно когда они королевы.

А может, слуги сказали о ней, но королева не стала шить ей рубашку. Может, хотела дать парням шанс. Она-то знала, что дочери могут то, чего не могут сыновья, — прясть из крапивы пряжу, держать язык за зубами. И дочери делают свое дело.

Что узнаешь из чтения

От женщин всегда жди неприятностей — если не злая жена, то злая мачеха. Или свекровь. Матери обычно безобидные, если только не ведьмы; берегитесь ведьм. И их дочерей.

Королей, принцев и отцов можно не опасаться, если только, как это часто бывает, они не находятся под чьим-то сильным влиянием, обычно женским, опять же. Мужчины слабы. Иногда они тебя спасают, но всегда с чьей-то помощью — муравьев, птиц или женщин. Иногда ты спасаешь их. Это как бы приятно.

Животным можно доверять. Правда, иногда они превращаются в людей, но они ж тут не виноваты.

Детям надо быть осторожнее.

Открытие, продолжение

— Я это проигрываю снова и снова, — говорит женщина с серебряными руками. — И каждый раз одно и то же, к черту. Кладу руки на пень, — она со стуком водружает их на стол, — и говорю: «Да, отец». Вот, кстати. — А у ее парня куриные ноги. Он запихивает их в мотоциклетные сапоги, и ничего не заметно, пока парочка не начнет раздеваться.

— Вам это мешает в интимной жизни? — спрашивает концептуалистка.

— Нет, — отвечает женщина с серебряными руками. — Мне нравятся его ноги. То есть моим рукам они явно нравятся, я чувствую.

— Надо познакомить вас с братом, — говорит концептуалистка. — В смысле, он гей, но почем знать.

Женщина с серебряными руками не слушает.

— Он спит с топором у кровати — говорит, окно на пожарную лестницу не запирается, но мне кажется, он меня подбивает отрубить эти ноги. Хотите грушу?

Концептуалистке нравятся губы женщины с серебряными руками — женщины, которая может съесть грушу с дерева, связав за спиной пеньки рук. Она представляет, как стоит на кровати в одних трусах и носках, держа грушу за черенок, а перед ней на коленях женщина с серебряными руками. А после та может вскарабкаться на дерево и швырнуть вниз сперва сережки, потом пояс, потом ботинки, потом трусы, и остаться голой, как груша.

— Спасибо, — кивает концептуалистка, кусает сладкую сочную грушу и бездумно вытирает ладонью губы. Теперь надо заново накладывать помаду.

Ткачество

При чтении взгляд ходит слева направо, слева направо, слева направо, как челнок в ткацком станке. Страница — узорчатая ткань, лебяжье-черная, лебяжье-белая.

Этимология

Лат. texere — ткать, отсюда слова «текстиль» и «текст».

Неосторожность

За столиком уличного кафе концептуалистка пьет чай с женщиной, у которой серебряные руки. Ее собственные тоже стали серебристыми от заживающих шрамов.

— Теперь я могу спросить… — говорит она, но не спрашивает. Отвлекается на голубя, который важно расхаживает рядом, приседая и покачиваясь, надув от вожделения шею. А голубка с затравленным видом клюет камешек и вдруг неожиданно улетает. Концептуалистка неумело улыбается и снова поворачивается к собеседнице. — Лишиться одной руки — это может считаться несчастьем, — говорит она. — А лишиться обеих — это уже неосторожность. Я цитирую. Как бы.

— Я пыталась запрыгнуть на товарняк с друзьями — одна знакомая девочка из приюта и парень постарше; он сказал, что так можно доехать до самого Рино и это клево. Им удалось, мне — нет. — Она размешала сахар в чае серебряным пальцем.

— Правда?

— Нет. Мой отец отрубил их топором. Сказал, что иначе дьявол захомутает его хвостом за шею и утащит в ад.

— Вот непруха-то.

— Ага. Хотя… — Обе смотрят на серебряные руки.

Открытие, продолжение

— Ох ты ж е-мое, — говорит она, глядя в зеркало, и начинает вытирать рот скупыми движениями. Опять помада размазалась, даже подбородок умудрилась извозить.

Может, она только что занималась оральным сексом с женщиной, у которой серебряные руки, а та перед этим вытащила за хвостик свой жуткий тампон и залихватски швырнула в окно (после они выглянули наружу — тот лежал на соседском кондиционере, словно дохлая мышь, — и расхохотались), а потом скользнула вверх с поцелуем, что на вкус как железо и соль, и в осколке зеркала на стене поймала свое отражение с красным ореолом вокруг рта.

Может, она съела собственных детей. Тех, что родила от критика. Только они куда-то запропастились за те шесть лет, что она делала крапивные рубашки. А ведь эти рубашки точно подошли бы детям, которых она тоже сделала… Концептуалистка начала подозревать агентессу, чья зависть — к тем самым художникам, чьи дела она вела! — была общеизвестна. Но подозрения нельзя было высказать, потому что концептуалистка тогда не разговаривала.

Сейчас агентесса и критик беседуют на другой стороне зала. Критик склонился, чтобы лучше слышать ее в общем гуле, и почти уткнулся носом ей в грудь, выпирающую из выреза скорее по-матерински, чем соблазнительно.

Рядом кто-то рассказывает о стеклянной горе, что недавно выросла неподалеку от центра, — может, это просто новое здание того архитектора, ну, который построил еще ту штуку в Барселоне. Концептуалистка тут же почему-то решила, что именно туда ушли ее дети, то есть ее братья, то есть, нет же, дети.

Критик никак не может справиться с маленькой отбивной, какие официанты разносят на блюдах, и агентесса заботливо вытирает ему рот — жестом скорее соблазнительным, чем материнским, хотя он ей явно в сыновья годится.

У критика большая голова, свисающие волнистые патлы, какие обычно носят виолончелисты. С другой стороны зала он ловит ее взгляд и поднимает пластиковый стаканчик, проливая газировку себе на запястье. На темных волосах вспыхивает блик, будто там гнездится что-то золотое.

Концептуалистка рассеянно кивает. Дети… где они сейчас могут прятаться? Под бумажной скатертью, под столом с рядами стаканчиков? Она чувствует на себе взгляд агентессы. Пахнет горелым мясом — должно быть, мини-сосиски подгорели.

— Ох нет, вот он идет, — говорит женщина с серебряными руками. — Не стоит этого. Просто живите долго и счастливо. Опять.

Любовник самого младшего брата

В постели он поворачивается ко мне спиной, и я сую руку ему под крыло. Чувствую, как он думает, думает, думает; потом расслабляется во сне.

Я знаю, о чем он думает, я тоже когда-то был кем-то другим. Быстро линял, когда она меня целовала, — боялся этой розовой искренней любви. Еще не согрелась кровь, еще между пальцами тянулись полупрозрачные пленки. Скованный своей непомерной тяжестью, я рванулся обратно в пруд — вялый прыжок, вулканический плюх. Quelle surprise![6] Вода едва покрыла мне макушку.

Сейчас я сам толстый и розовый, иногда натягиваю даже свитер. На яйцах растут волосы. Блин, у меня есть яйца. Но румянец до сих пор зеленоватый, и я сразу же узнал этого парня, как увидел. Перед глазами картинка: с перистого неба свешиваются красные лапы. Тянется вниз шея, в перьях жемчуг воздуха. Маска грабителя поверх выпуклых беззащитных глаз. Тот холодный мир был общим для нас. И я не держу на него зла за то, что однажды зацапал меня вместе с ряской. Даже наоборот, у меня дух захватило. Но.

Скользить по его длинному изгибу горла или лежать рядом с ним на двуспальном футоне: и то, и другое — любовь, по-моему, но я выбираю это.

Материнство, братство

Время идет. Дети не показываются. У нее были дети когда-нибудь? Концептуалистка думает об усыновлении. Читает в информационной брошюре: «Взнос может быть существенно уменьшен за глупых и ленивых младших сыновей, детей размером с палец и меньше, детей с ежиными головами или ослиными ушами. Многие так называемые особые потребности, если их должным образом удовлетворять, не окажут существенного влияния на здоровье и успехи вашего ребенка в будущем». Она записывается на собеседование с социальной службой.

— Чтоб они, видать, определили, способна ли я съесть собственных детей. Хотя моя чрезмерная ответственность должна быть очевидна. И все-таки я сомневаюсь… Взять тех же братьев — ведь я их потеряла. Кто это сказал: «Потерять брата — это можно считать несчастьем, потерять шестерых братьев — это уже неосторожность»?

— Сколько вам лет было? — спрашивает женщина с серебряными руками. — Что за отец оставляет семерых детей одних-одинешенек в лесу? И если на то пошло, что за отец женится на женщине, которой не может доверить своих детей?

«А что за отец отрубает руки собственной дочери?» — думает концептуалистка.

— Ну, как бы там ни было, теперь вы их вернули, — продолжает женщина с серебряными руками. — Как поживает брат?

— Они с бойфрендом купили дом в Беркширах. Вернее, избушку. Вам бы понравилось — она стоит на гигантской курьей ноге. Скачем по двору. Зимой они хотят на ней «доскакать до Флориды». Меня тоже зовут, но я пока не знаю.

Концептуалистка мечтает

Стайка лебедей — шесть самцов и самочка — грузно переваливается, а навстречу им какая-то женщина несет шесть рубашечек.