Африканские игры

Потом он достал губную гармошку и заиграл на ней так искусно, что даже наш сторож, который с появлением страшного Реддингера почти полностью скрылся из виду, начал снова время от времени просовывать голову в дверь. Складывалось впечатление, что этот музыкальный инструмент особенно соответствует натуре Пауля, который и вообще дышал энергично, раздувая щеки, — о таких людях в народе говорят, что они, дескать, плевать хотели на все неприятности и только знай себе насвистывают.

Завоевав благодаря своей силе и разнообразным талантам неоспоримый авторитет, Пауль принялся прощупывать нас, при этом с Франке он держался пренебрежительно, ко мне отнесся доброжелательно, а с Реддингером вел себя осторожно. Пауль, кажется, происходил из той местности в Рейнской области, где еще сохранялось живое воспоминание о Шиндерханнесе[6], которого он несколько раз упомянул как великого и прославленного героя. Пауль и сам, без сомнения, обладал чертами, которые необходимы дельному предводителю разбойников.

Ближе к ночи к нам в комнату тенью проскользнул еще и мелкий парнишка по имени Якоб, весьма истощенного вида; держался он робко и почти все время молчал. Пауль взялся опекать вновь прибывшего и позаботился, чтобы его хоть чем-то накормили. Уже засыпая, я слышал долгий разговор между ними, во время которого Пауль искусно вытягивал из маленького Якоба разные сведения.

— Кобе[7], — начал он строгим голосом, — ты, значит, называешь себя учеником каменщика? Может, ты и впрямь когда-то недельку-другую поошивался на стройке. Но лучше сознайся, что ты удрал из воспитательного дома! Это по твоим глазам видно.

Малыш плаксиво признался в этом и потом, вздохнув чуть ли не с облегчением, рассказал, что до недавнего времени он кочевал по ярмаркам с владельцами качелей.

— Таких людей называют устроителями аттракционов, — перебил его Пауль, который, похоже, был до мельчайших подробностей осведомлен об устройстве бродячего мира, — и они наверняка заставляли тебя делать всякие нехорошие вещи.

Да, и отчасти поэтому их компания поблизости от границы распалась. У человека, взимавшего плату за вход, было кольцо с припаянной к нему монетой в пятьдесят пфеннигов, которое он носил на пальце, повернув монетой внутрь. Когда, например, какая-нибудь служанка или ребенок покупали билет за десять пфеннигов и расплачивались одной маркой, он отсчитывал еще четыре гроша, кладя их на ладонь рядом с припаянной монетой, а с ладони ссыпал вместо девяноста пфеннигов только сорок.

Рассказ о таком мелком мошенничестве, должно быть, доставил Паулю превеликое удовольствие: я видел, как он от смеха буквально катается по кровати. Он, казалось, заинтересовался Якобом, с которым теперь углубился в обстоятельную беседу о радостях и тяготах бродяжничества, — заинтересовался не без причины. Во-первых, им владело стремление ставить других в зависимость от себя; во-вторых, ему, очевидно по натуре, была свойственна потребность оказывать кому-то покровительство, что выгодно отличало его от Франке и Реддингера. Его привлекал вид слабости.

В первой половине дня наш солдат повел нас в домик возле цитадели для медицинского освидетельствования. Пока мы, присев на корточки вокруг большой печки, ждали врача, Франке разглагольствовал о приятной перспективе получения денежного задатка и заражал других своими надеждами.

Однако ему было уготовано горькое разочарование. Как только врач появился, Франке первым поспешил на обследование, но врач, едва приставив слуховой рожок к его впалой груди, сразу сухо сообщил:

— Ви имеете плохой сердце!

Точно так же врач с первого взгляда отбраковал маленького Якоба, уставив на него палец и сказав:

— Ви слиском слабы!

В отношении меня у него, похоже, тоже возникло некоторое сомнение, но в конце концов он все-таки признал меня пригодным. Пауль Эккехард и Реддингер, напротив, полностью его удовлетворили. Вся процедура осмотра отняла у врача не больше четверти часа, после чего он удалился, передав солдату формуляры и направив нас в кассу.

Слово «касса» вызвало у Франке последний проблеск надежны. Но там сразу выяснилось, что ни для него, ни для кого-то еще о задатке не может быть и речи — в местах, где не спрашивают документов, деньги обычно экономят.

Чиновник, к которому мы пришли, ограничился тем, что оформил Реддингеру, Паулю и мне по проездному билету до Марселя и в качестве суточных на дорогу выдал каждому из нас по одной серебряной монете. Пауль и Реддингер скорчили кислые мины, Франке же разволновался чрезвычайно, больше всех. Он быстро повернулся ко мне и потребовал, чтобы я спросил у казначея, как же теперь быть ему. Казначей, который, видимо, понял вопрос так, что Франке боится трудностей с паспортом или выдворения из страны, вежливо ответил:

— Скажите этому господину, что он может спокойно идти, куда ему угодно.

Однако его ответ совершенно не успокоил Франке.

— Куда мне угодно, это в таких-то сапогах? Этот тип надо мной смеется? Но погоди-ка, — вдруг перебил он сам себя, — переведи ему, что мне угодно отправиться в Марсель!

Он, видимо, надеялся тоже получить билет, однако чиновник с той же любезностью ответил:

— Не имею ничего против — при условии, что вы отправитесь туда за свой счет или пешком.

С этими словами он, пожелав нам счастливого пути, закрыл дверь, и мы поплелись обратно в казарму.

Здесь Пауль устроил военный совет, обсудив сперва судьбу тех двоих, которые, согласно приговору врача, должны были остаться в Вердене. Всегда находивший выход из положения, он посоветовал им добраться до Нанси и там пройти второе — возможно, менее строгое — освидетельствование. Он, наверное, в первую очередь хотел добиться того, чтобы Франке взял на себя заботу о маленьком Якобе, который потерянно сидел на кровати и болтал ногами.

Я, собственно, считал это само собой разумеющимся: хотя бы потому, что одинокое странствие столь неискушенного парня по залитым дождем проселочным дорогам представлялось мне делом весьма рискованным. Но Франке думал иначе; ему, очевидно, были ненавистны любые обязательства. Искоса бросив на малыша презрительный взгляд, он проворчал, что не обязан играть роль няньки и что будет рад, если в это время года и в таких сапогах сам, в одиночестве, добредет до Нанси.

Его замечание навело меня на мысль предложить ему свой дождевик, без которого, как мне думалось, в Африке я прекрасно обойдусь. Франке, уже неоднократно бросавший на сей предмет туалета завистливые взгляды, кинулся на него, как коршун; и, после того как он дал клятвенное обещание взять покровительство над маленьким Якобом, Пауль формально доверил ему паренька. Франке тотчас облачился в дождевик и, хотя в помещении было очень тепло, не снимал его ни за едой, ни перед тем как лечь спать; плащ был отныне так же неотделим от него, как собственная кожа.

Удостоверившись, что этот пункт повестки дня выполнен, Пауль обратился к нам с Реддингером и попросил передать ему наши монеты, поскольку он хотел сам позаботиться о запасах в дорогу. Потом он исчез и вернулся только в сумерках — с буханкой хлеба, банкой говядины и двумя пачками темного табака «Капрал». Все это он выпросил у поваров, для которых устроил в кухне маленький концерт, играя на губной гармошке. Такие способности — натуральный капитал, ни на одной границе не облагаемый пошлиной. Деньги же Пауль целиком употребил на покупку огромной стеклянной бутыли, наполненной желтым вином, — пузатой и с маленьким выгнутым сливом на горлышке.

Увидев этот набор продуктов, нельзя было не вспомнить присказку о «таком крошечном кусочке хлеба к такой прорве вина» — да только нам она не показалась смешной.

Пауль уложил хлеб и мясо в мой рюкзак, который вместе с бутылью предусмотрительно разместил на своей кровати: то ли потому, что не доверял Реддингеру, который, дьявольски ухмыляясь, уже бросал на бутыль алчные взгляды, то ли по какой-то иной причине.

Вечером Пауль незаметно отозвал меня в сторону и сунул мне в руки тонкий пакетик.

— Для тебя, Герберт, я еще прихватил из столовой почтовую бумагу и марку, так что можешь написать домой!

Эта маленькая любезность яснее, чем что-либо другое, показала, что у Пауля действительно сердце прирожденного лидера. Он благодаря своей наблюдательности понял мое слабое место: то, из-за чего я больше всего мучился. Я и раньше охотно подал бы родителям признаки жизни, да только расстояние между нами еще не казалось мне достаточно большим.

Итак, я уселся за стол в кругу своих новых странных приятелей и, не упоминая конкретных обстоятельств, в которых оказался, карандашом написал письмо; думаю, оно мало чем отличалось от прочих посланий, которые со времен Робинзона пишутся в таких случаях. Если я правильно помню, в нем что-то говорилось о моих надеждах на лучшую жизнь в тропических девственных лесах…

Казначей указал нам два поезда: один отходил среди ночи, другой — на следующий день. Мы решили ехать на втором, и Франке, который, завладев моим плащом, вернулся к характерной для него холодности, немногословно заявил, что тоже намерен отправиться в путь только после того, как отобедает.

Поболтав еще немного о том о сем, мы, полные надежд, легли спать.

9

День нашей памятной поездки в Марсель начался со сцены, сулившей мало хорошего.

Хотя спали мы долго, из-за проливного дождя было еще довольно темно, когда нас вырвал из сна дикий крик. Исходил он от ужасного Реддингера, который, бушуя и размахивая руками, бегал по комнате. Мы не решались заговорить с ним, чтобы не сделаться объектом его ярости, и, только после того как к нам заглянул унтер-офицер, который, видимо, нес караул в этой части казармы, и пригрозил упрятать всех нас в кутузку, мы узнали, что, собственно, случилось.

Оказалось, что под покровом ночи Франке предательски смылся; он не только бросил на произвол судьбы маленького Якоба, но и подменил собственными развалюхами ладные и крепкие сапоги Реддингера. Между возобновляющимися припадками бешенства Реддингер показывал нам доставшееся от вора наследство: он то швырял сапоги об стену, то вновь пытался натянуть их на ноги. Сапоги эти заслуживали сравнения с ножом без лезвия и рукоятки, ибо, как подметки, так и кожаные голенища, состояли, казалось, из сплошных дыр. Но делать было нечего: оставалось лишь обуться в эту рвань. Поскольку оставленные сапоги были ему малы, Реддингеру пришлось извлечь из кармана огромный складной нож и отрезать им носки. Я с тайным удовлетворением восхищался дальновидностью Пауля, который так осмотрительно припрятал наши дорожные припасы: не сделай он этого, Франке, конечно, ни минуты не колеблясь, завладел бы и ими, сочтя их своей законной добычей. Плащ мой, само собой, он тоже прихватил.

В разгар этой бучи появился наш солдат — явно довольный, что скоро от нас избавится, — и под его предводительством мы отправились на вокзал. Пауль бережно нес большую бутыль, я — рюкзак; а Реддингер, изрыгая проклятия, семенил за нами в сапогах Франке, которые при каждом шаге, словно прохудившиеся лодки, черпали воду. Маленький Якоб, которому теперь предстояло добираться до Нанси в одиночку, прошел с нами до вокзала. Следующим местом встречи Пауль назначил ему Марсель; я заметил позже, что он таким манером создает вокруг себя обширную сеть приятельских связей со всякого рода темными личностями.

Наконец мы трое оказались в пустом вагоне поезда, который неспешно катил на юг. Пока мы курили и болтали, а Пауль иногда играл на губной гармошке, Реддингер подбадривал себя изрядными глотками из оплетенной бутыли. Поскольку вино было густым и крепким, как ликер, Реддингер вскоре впал в состояние буйного веселья и со сверкающими глазами принялся бахвалиться перед нами.

Так мы узнали, что родился он в глухой горной деревне и что отец сызмальства нещадно его колотил. Но он довольно рано набрался сил и в один прекрасный день, когда старик снова на него замахнулся, избил его до полусмерти и бросил одного на дворе. А сам подался к ремесленникам, обжигающим глину, которые обитали в уединенной горной долине, и снискал у них уважение как неутомимый работник. Работали ремесленники сдельно, формуя и высушивая под жгучими солнечными лучами большие глиняные трубы. Зарабатывали они, если верить его словам, столько, что прямо-таки купались в деньгах. А по субботам, получив плату, эти измотанные трудяги отправлялись в деревню и возвращались с несметным количеством водки, которую пили потом прямо из ведер. Апогеем этих попоек были ужасные драки, которые иногда заканчивались тем, что их участники в темноте — забавы ради — вслепую палили друг в друга из револьверов.

Пока Реддингер рассказывал это и другое на своем невразумительном диалекте, его веселье принимало пугающие формы. Складывалось впечатление, что он вырос в глуши и чужд человеческому обществу — как какой-нибудь забытый циклоп. Он то отхватывал ножом от буханки рваные ломти, то снова двумя руками подносил ко рту бутыль. А под конец приложился к ней так основательно, что, без сомнения, опустошил бы ее, если бы этому не воспрепятствовал Пауль.

Такое вмешательство, необходимое для нашей безопасности, вероятно, вызвало бы у Реддингера новую вспышку ярости, да только он был уже слишком пьян. Поэтому и ограничился тем, что неуклюже повертел в пальцах нож и с благодушно-угрожающей ухмылкой проворчал:

— Сучий потрох, да я тебя сейчас на месте прикончу, как недавно прикончил такого же. Или ты думаешь, я зря отправляюсь к твоим французским мордам?

Обеспечив себе этим сообщением надлежащее уважение, он растянулся на лавке и вскоре захрапел, как людоед в сказке. Пауль, испытующе взглянув на него, неуверенно произнес:

— А ведь он наверняка сказал правду, ты как думаешь? Во всяком случае, нам бы стоило отделаться от этого громилы, пока он не протрезвел.

Поскольку я целиком разделял такое мнение, мы, шепотом посовещавшись, решили просто незаметно смотать удочки на ближайшей станции, чтобы избавиться от головореза. Как только поезд остановился, мы осторожно вышли и ждали, спрятавшись за пакгаузом, пока состав не покатил дальше.

— Так, Герберт, — сказал Пауль, когда облако дыма исчезло вдали, — мы останемся здесь до следующего поезда. Хотел бы я посмотреть на дурацкое выражение лица нашего черноволосого Геркулеса, когда он очухается…

— Если вести себя как этот хмырь, — пророчески добавил он, — далеко не уедешь. Он бы только выиграл, если бы его упрятали в кутузку еще в Германии: тогда хоть на поездке бы сэкономил.

У Пауля всегда были наготове меткие замечания: ведь ему, как я узнал позже, даже доводилось, помимо прочего, торговать гороскопами на базарах. Короче, с таким человеком не соскучишься.

Место, куда нас забросил случай, состояло, казалось, только из вокзала да нескольких разбросанных крестьянских дворов. Сперва мы немного прошлись по влажным от дождя лугам, а потом уселись в натопленном зале ожидания. Здесь мы углубились в чтение нескольких зачитанных до дыр выпусков «Ринальдини»[8], которые Пауль таскал с собой в сумке, и за чтением мало-помалу опустошили нашу бутыль, в которой еще оставалось больше литра.

Наши занятия вызвали явную симпатию игроков, собравшихся вокруг потертого бильярдного стола. Это были веселые люди в грубых вельветовых штанах, крупные складки которых топорщились над стесанными деревянными башмаками. За игрой они то и дело подкреплялись из высоких бокалов, наполненных непрозрачной, как молоко, жидкостью. Поскольку они так и сыпали шутками по поводу нашей большой бутыли, между нами и ими завязался разговор. И вскоре Пауль, который, вдобавок ко всем прочим своим достоинствам, оказался искусным игроком в бильярд, присоединился к их компании. Когда бокалы были в очередной раз наполнены, нам двоим тоже налили; напиток представлял собой густую зеленую субстанцию, мутнеющую при разбавлении водой.

От напитка исходил сладкий аромат, и он быстро оказал на нас странное действие. Словно во сне я услышал голос своего товарища, спросившего у меня:

— Эй, Герберт, что творится с моими ногами? У меня ощущение, будто они ватные.

Я не смог ничего ответить, поскольку сам оказался в плену странного ощущения: я все отчетливее сознавал, что нахожусь вовсе не в зале ожидания, а посреди большого склада ваты. Все краски начали приветливо светиться, а все предметы превратились во множество сортов мягкой разноцветной ваты. Но больше всего в этом превращении меня веселило то, что на складе ваты движения посторонних людей утрачивали свою чужеродность: я сам, в зависимости от внутреннего настроя, мог в силу какого-то колдовства влиять на них. Если, к примеру, я выдергивал из тюка ваты определенного цвета тампон, то именно по этой причине кому-то из играющих в бильярд удавался искусный удар… или распахивалась дверь и появлялся хозяин заведения, неся поднос, уставленный наполненными бокалами…

Так благодаря очень приятному волшебству я коротал — в зале ожидания — время, и оно пролетело невероятно быстро. Мы, пожалуй, опоздали бы на поезд, если бы новые друзья не проводили нас — под звуки наигрываемой Паулем прощальной мелодии — к нашему вагону (чем немало позабавили других пассажиров). А сбивающая с панталыку сила абсента, с которой мы таким образом познакомились, была столь стойкой, что держала нас в своей власти до самого вечера. Во всяком случае, когда мы вышли на перрон в Дижоне, Пауль заметил, что абсент, пожалуй, самое верное средство, чтобы сократить длительность путешествия…

Длинный состав, отправляющийся в Марсель, уже стоял под парами, но нам хватило времени, чтобы пройтись по привокзальной площади. Пауль, который игрой на бильярде добыл несколько мелких монет, купил здесь батон колбасы и кулек жареных каштанов.

Пока мы сидели в поезде и ужинали, нас поджидал еще один, менее приятный сюрприз. Внезапно мы услыхали доносящиеся из коридора проклятия, показавшиеся нам на удивление знакомыми, а в промежутке между ними другой голос произнес:

— Идемте же! Здесь уже сели двое с такими же билетами, как у вас.

Кондуктор отворил дверь, и в проеме показалась фигура страшилища Реддингера, который с ухмылкой уставился на нас. Впрочем, мы заметили, что он значительно сбавил тон: вероятно, вторую половину дня он провел не столь занятно, как мы, — возможно, у него даже были неприятности. Он без лишних слов забился в угол и вскоре растянулся на черной клеенчатой обивке дивана. Его присутствие обеспечивало нам некоторое сомнительное преимущество — в том смысле, что гарантировало монополию на купе. Поезд был переполнен, и часто кто-то из пассажиров открывал нашу дверь, но, увидев храпящего гиганта с внешностью лесоруба и в изодранных сапогах, тотчас снова ее захлопывал. Мне это не понравилось, однако Пауль сказал, что человек, который направляется в Африку, не должен обращать внимание на такие мелочи.

Поезд на полных парах несся сквозь ночь. Я крепко уснул, а когда проснулся, мы уже въезжали в какой-то большой город, черные улицы и площади которого мерцали под дождем. Это был Лион. У меня снова стало муторно на душе, и я обрадовался, когда Пауль повернулся ко мне из своего угла. Он принялся рассказывать длинную историю о легионере Рольфе Бранде[9], одном из героев пестрых брошюр, которого, похоже, очень любил.

Когда снаружи кондуктор прокричал «Тараскон», ужасный Реддингер тоже проснулся. Он был не в духе и озадачил нас сообщением: мол, если кто-то думает, будто в Марселе он, Реддингер, добровольно явится к французским мордам, то человек этот сильно заблуждается… В ответ на наш вопрос, что же он собирается делать, он ограничился отговоркой:

— Не у всех в голове каша вместо мозгов…

Пауль сказал, что для такого громилы это совсем не глупая мысль. Во всяком случае, нам не повредит, если мы сперва поглядим на город и особенно на гавань и корабли. Возможно, когда-нибудь это пригодится.

Пока мы беседовали, поезд взбирался в гору, белые уступы которой светились в темноте. Хотя звезды еще мерцали, уже чувствовалось приближение утра. Я открыл окно и поразился чудному мягкому ветерку: это было дыхание Средиземного моря, уже заявлявшего о себе. Внизу сияли многочисленные огни: они окаймляли маленькие острова и тянулись, подобно ниткам жемчуга, вдоль изогнутых очертаний бухт. Между ними поблескивали красные и зеленые сигналы плывущих по морю пароходов.

Поезд прибавил скорость и в предрассветных сумерках въехал на большой вокзал Марселя.

10

Наш план — на свой страх и риск осмотреться в этом старом портовом городе — был настолько естественным для таких, как мы, путешественников, что власть, с которой мы заключили соглашение, не могла его не предусмотреть. Во всяком случае, когда мы бодро зашагали к выходу, чтобы бесследно исчезнуть, нас задержала небольшая группа патрульных, которые стояли возле заграждения и проверяли билеты. Ими командовал капрал-швейцарец: кажется, он угадал наши намерения и развеселился, увидев, насколько мы изумлены.

Пауль, тотчас взявший с ним дружеский тон, сказал, чтобы его поддразнить, что в следующий раз мы выйдем на предыдущей станции; капрал обозвал его олухом и заметил, что сперва ему придется исполнить, что положено, а это, как ни крути, займет пять лет.

Кроме нас из потока приезжих тем же манером выудили еще двух или трех молодых людей, после чего наше маленькое подразделение пустилось в дорогу. Мы шагали по широкой, ведущей от вокзала аллее, мало чем отличающейся от парадных улиц других больших городов, и потом свернули на прославленную улицу Канебьер. По дороге Реддингер все время вращал глазами, словно угодивший в западню волк: он высматривал скрытые от глаз боковые улочки, но возможности для бегства не находил.

Вскоре нашим взглядам открылась Старая гавань — большой водоем, обнесенный с четырех сторон каменной стеной, по краям которого на якорях стояли рыбацкие баркасы и мелкие парусные суда. Сутолока здесь царила чудовищная. Толпы людей, крича, передвигались по каменным набережным между лотками торговцев рыбой, корзинами с моллюсками и морскими ежами и выставленными под открытым небом стульями из маленьких рыбацких таверн. Воздух был наполнен запахами чужих рас, больших складов и отбросов моря — дыханием торговой анархии, которая пронизывает и оживляет приморские города.

Наш капрал — который в этой суматохе чувствовал себя как дома и двигался с неспешностью, какую встречаешь всюду, где квартируют солдаты и царит административный порядок, — предпочел углубиться в темный квартал, переулки которого черными шлангами впадали в акваторию порта. Уверенно ориентируясь на местности, он свернул в самый узкий из них, на входе в который стоял огромный негр, угольно-черный, как мавры на иллюстрациях к сказкам, и одетый в лазоревый мундир, расшитый ярко-желтыми арабесками. Пауль развеселил нашего предводителя вопросом, не охраняет ли этот тип гарем, и узнал от него, что негр, «как раз наоборот», — один из сенегальских стрелков.

Проулок, больше напоминающий туннель, змеился, поднимаясь в гору; мостовая была завалена фруктовой кожурой, раковинами моллюсков и всякого рода отбросами. Несмотря на ранний час, уже попадались пьяные; за низкими окошками и в темных дверных проемах сидели накрашенные девушки и с застывшими улыбками смотрели на проходящих мимо. Капрал, уперев левую руку в висящий у пояса штык, развлекался тем, что на ходу балагурил с ними, причем ему, казалось, не составляло никакого труда переходить с швейцарско-немецкого на французский, или испанский, или вообще какой-то неизвестный язык.

Его настоящей целью, однако, оказался глубокий подвал, в котором громоздилось огромное количество бочек. Здесь он остановился и подал вниз походную флягу, которая крепилась к его портупее и отличалась необычайно большим объемом, рассчитанным на длинные переходы по пустыне.

Винодел, определенно знавший любимый сорт своего клиента, с помощью воронки наполнил чудовищную флягу темно-красным — почти черным — вином. С удовлетворением приняв флягу, капрал объяснил нам, что подкрепить себя ранним утром настоящим африканским вином гораздо полезнее и приятнее, чем выпить чашку кофе, — и, чтобы наглядно продемонстрировать этот принцип, он тотчас сделал большой глоток. Его манера пить была такой же экзотичной, как и все его поведение: он поднял флягу высоко над головой и тонкую струйку вина, полившуюся из сосуда, ловил ртом так искусно, что мимо не пролилось ни капли. Увидев, что мы с удивлением следим за происходящим, он объяснил, что преимущество такого трюка нам скоро станет понятно — как только мы переночуем в палатке с парнями, которые, даже стягивая сапог, опасаются, как бы кто не покусился на палец с их ноги… Преподав нам этот превосходный урок, капрал повел нас по лабиринту улочек и сообщающихся дворов обратно к морю.

Квартал трущоб, который мы пересекли, оказался преддверием обветшалого замка, наконец открывшегося нашим взорам. Замок был сооружен на выступающей из моря скале и со стороны суши имел оборонительный ров. Его красно-бурые стены поднимались из синей воды на огромную высоту, прерываемые лишь зарешеченными оконцами с ржавыми пятнами, въевшимися в кладку под брустверами. Углы замка были скруглены крепкими башнями; вокруг их омываемых морем цоколей плавали пояса из зеленых и коричневых водорослей. Ко входу вел деревянный мост, на котором нес караул солдат в ярко-красном мундире; на голове у него была феска, черная кисть которой спадала почти до бедра.

Над темными воротами, через которые мы прошли, висела табличка с надписью «Форт Сен-Жан». Мы поднялись по винтовой лестнице и оказались на открытой площадке, заполненной людьми.

Средневековый бастион, как мы скоро узнали, служил местом найма и увольнения солдат ближневосточных гарнизонов. Его проходы и сводчатые помещения кишели неспокойным и постоянно сменяемым персоналом. На некоторых парнях, которых мы встретили, были пестрые мундиры; но большинство довольствовалось гражданским рваньем. Еще прежде, чем мои глаза разглядели подробности этой суеты, возникло ощущение, что здесь происходит что-то нехорошее и незаконное.

Прибытие новичков здесь как будто считалось важным событием; во всяком случае, вокруг нас сразу же образовался круг, и зазвучали приветствия на самых разных наречиях. Прежде чем мы поняли, чего от нас хотят, раздался сигнал трубы, о каком Пауль рассказывал нам в Вердене. Сигнал исходил от двух его прежних товарищей, которые тут же с радостными криками куда-то утащили Пауля.

Я собрался было последовать за ними, но тут в непосредственной близости от меня возникла какая-то заварушка. Ужасный Реддингер, которому так и не удалось вовремя смыться, разорвал круг зевак и бросился вдогонку за человеком, улепетывающим со всех ног. Развевающаяся накидка этого человека показалась мне подозрительно знакомой. Реддингер в несколько прыжков настиг его и повалил на землю; и тут я понял, что лежащий на земле, на которого обрушивает удары Реддингер, — не кто иной, как Франке, видимо, добравшийся сюда ночным поездом, без билета.

Хотя он орал благим матом, никто и пальцем не пошевелил, чтобы ему помочь. Наконец крики привлекли внимание двух патрульных, которые совершали обход по валам и внутри форта. Однако их попытка вмешаться привела лишь к тому, что Реддингер окончательно озверел. Размахивая длинными ручищами, как крыльями ветряной мельницы, он в один миг обратил обоих патрульных в бегство.

Швейцарский капрал, с полным самообладанием наблюдавший за этой стычкой, дал Реддингеру добрый совет: как можно скорее испариться, если он не хочет «расхлебывать скверный супчик». Однако Реддингер, который лишь теперь, казалось, слегка оттаял, ни за что не хотел отступать, а грозил этому «песьему хрену и прохиндею», который так подло дал деру из Вердена, «повыдергивать ноги, если он тотчас же не отдаст сапоги»… Но так получилось, что Франке, воспользовавшись суматохой, успел улизнуть.

Между тем поднявшиеся снизу охранники уже беглым шагом пересекали площадку. Командовал ими сержант с тонкими усиками: вылитый злобный бесенок; ткнув пальцем в грудь Реддингеру, он приказал ему следовать за ним. Тот ответил, что его здесь ничто не интересует, кроме сапог, и без них-де он и шага не сделает…

Я подумал, что теперь его точно арестуют; однако сперва сержант послал одного рядового в караулку, и тот почти сразу вернулся с какой-то книгой. Воцарилась тишина, и сержант зачитал из книги длинный отрывок. Даже лицо швейцарского капрала приняло встревоженное выражение; только Реддингер, которому эта декламация, собственно, и была адресована, слушал ее с пренебрежительной ухмылкой — очевидно, он ни слова не понимал.

После окончания странной церемонии события начали разворачиваться в ускоренном темпе. Сержант подошел к Реддингеру, чтобы схватить его за грудки, но получил такой удар кулаком, от которого длинный козырек съехал ему на глаза. Тут возникла большая свалка, но, хотя удары сыпались градом, понадобилось еще много времени, прежде чем буяна усмирили и уволокли. Маленький сержант самолично подготовил финал: он, как матадор перед решающим поединком с быком, велел своим людям податься назад и оказался лицом к лицу с Реддингером. Тот, видимо, умел наносить удары только сверху вниз; и замахнулся… но сержант, отпрыгнув назад, коротким, натренированным движением ноги ударил его… Коварный удар вышколенного фехтовальщика пришелся чуть ниже желудка и опрокинул охнувшего Реддингера на песок. Его схватили и отбуксировали в одну из больших башен, которую еще долгое время окружала улюлюкающая толпа.

Швейцарский капрал заметил, что наш парень держался молодцом, но военного трибунала ему, видно, не избежать.

11

Поскольку наше маленькое сообщество путешественников так неожиданно распалось, я решил побродить по форту на собственный страх и риск, чтобы поближе с ним познакомиться.

Потасовки и злоупотребления были здесь делом обычным: то тут, то там образовывалось скопление людей, и в дело вмешивались патрульные. Основная причина столкновений заключалась в том, что отслуживших легионеров отпускали восвояси в изношенном до дыр синем обмундировании, и они всеми правдами и неправдами пытались пополнить свой гардероб. Это были, по большей части, тертые калачи, чьи глаза так и рыскали по сторонам в поисках добычи. Едва высмотрев человека, у которого еще сохранялся хоть какой-то остаток приличной одежды, ветераны старались затащить его в угол и там — отчасти уговорами, отчасти угрозами — принудить к обмену. Хотя бы ради того, чтобы от них отвязаться, стоило согласиться на сделку. Я в результате выменял пару солдатских ботинок и синий фланелевый мундир, да еще получил несколько франков.

Приспособившись таким образом к окружающей среде, я мог теперь спокойно передвигаться и для начала взобрался на отвернувшийся от суши бруствер стены, чтобы полюбоваться морем.

Моим глазам открылся великолепный залив. Он был охвачен широким полукругом белых гор, а в середине из воды вздымались скалистые острова. На одном из островов высился старый замок, построенный в том же стиле, что и наш форт.

Вид этого ландшафта привел меня в необычайно приподнятое состояние духа. Да и солнце начало припекать так приятно, что из трещины в кладке даже высунулась маленькая ящерка — ярко-зеленое существо с красной полосой на спине. Следуя решению, принятому мной на проселочной дороге у Трира, я схватил ящерицу и спрятал в пустую пачку от сигарет, чтобы позднее спокойно ее рассмотреть.

Занимаясь этим, я выпустил из поля зрения рюкзак, лежавший на камнях у меня за спиной. А когда обернулся, с изумлением обнаружил, что он, как и моя шляпа, бесследно исчез. Меня испугала, собственно, не столько сама пропажа, сколько почти волшебный способ исчезновения вещей: ведь я не слышал шагов, не увидел даже тени приближающегося человека… Но вскоре я понял, что этот форт — сборный пункт самых искусных карманников со всей Европы.

Вскоре оказалось, что понравившаяся мне площадка с прекрасным морским видом имеет и другие негативные свойства. Служащие гарнизона постоянно шныряли здесь в поисках рабочей силы; пока я горевал над пропажей рюкзака, меня окликнул какой-то каптенармус и повел в грязный двор между двумя башнями. Там он прихватил еще маленького итальянца и сунул каждому из нас по метле, объяснив знаками, что нужно вымести этот двор до блеска. Мы, хочешь не хочешь, принялись за работу; правда, в первый же миг, как остались без надзора, бросили метлы и отправились своей дорогой. Однако сразу угодили в лапы повара, который привел нас в подвал, велел наполнять там мешки репчатым луком и оттаскивать их к нему на кухню. После он еще всучил нам большой котел, из которого нужно было раздать обед арестантам.

Во время одного из таких вынужденных походов я встретил Пауля, который с двумя товарищами шатался без дела и, услышав о моих злоключениях, вдоволь посмеялся над ними. Он сообщил, что наверху, за большой башней, основательно рассчитался с Франке за маленького Якоба и даже забрал у него плащ (что я вполне одобрил). Поскольку Пауль сразу же продал эту добычу какому-то старому вояке, он выдал мне два франка в качестве моей доли. В таких вещах он был человеком честным, как и полагается настоящему вожаку.

Кроме того, он дал мне несколько полезных советов, из которых следовало, что он не только уже вполне освоился в форте, но и изучил все уловки, с помощью которых можно уклониться от работы. Здесь прежде всего нужно притворяться глухим, потому что парни, которые тебя окликают сзади, слишком ленивы, чтобы пересечь весь плац и всегда лишь издали жестом подзывают тех, кто настолько глуп, чтобы обернуться на оклик. Здесь также имеется два укромных местечка: одно на валу, где написано «Проход запрещен» и где можно безмятежно лежать на солнышке. А если завелись деньжата, можно сходить во второе такое место, в столовую: там платежеспособный гость чувствует себя как у Христа за пазухой. И еще Пауль познакомился с несколькими ловкими, парнями, меня он пригласил заглядывать по вечерам в их общую спальню, да и в столовке подсаживаться к ним за стол — тогда, дескать, мне не придется скучать и чем промочить горло тоже найдется.

— Потому что я назначил себя главным за столом, — пояснил он, видимо, имея в виду, что стал председателем одной из тех разношерстных компаний, которые по удару колокола собирались на трапезу в нижних помещениях форта.

Эти советы — как и все другое, что говорил Пауль, — показались мне вполне практичными, и я не преминул ими воспользоваться, при первой же возможности укрывшись в столовой. Там я уселся за стол в оконной нише, которая была устроена в толще стены и располагалась так низко над морем, что я чувствовал, как волны ударяют о стену.

За тем же столом сидели два парня. Один — совершенно павший духом ландскнехт с лицом, напоминающим череп. Его, похоже, лихорадило: глаза у него блестели, а руки дрожали так сильно, что он едва мог пригубить стакан. Другой, в костюме из дорогой тонкой ткани, безучастно что-то бубнил себе под нос.