Сезон Гроз

Визит к оружейнику, как оказалось, не принес никакого толку. Геральт бросил беглый взгляд на предложенные мечи. Когда же узнал их цены, пожал плечами и без единого слова покинул магазин.

— Я думал, — Лютик присоединился на улице, — что мы договорились. Ты должен был купить хоть что-нибудь, лишь бы не выглядеть беззащитным!

— Я не буду тратить деньги на «что-нибудь». Даже если это твои деньги. Это был хлам, Лютик. Примитивные мечи массового изготовления. И парадные придворные мечики, годящиеся для маскарадного бала, если бы ты захотел нарядиться фехтовальщиком. Цены же при этом такие, что вызывают только усмешку.

— Давай найдем другой магазин! Или мастерскую!

— Везде будет одно и то же. Здесь продают любое дешевое оружие, которое сможет послужить лишь в одной приличной схватке. И не послужит вновь тому, кто победил: взятое с поля боя, оно уже непригодно к использованию. И еще продают блестящие безделушки, с которыми щеголяют франты. И которыми даже колбасу не порежешь. Разве что паштетную.

— Как обычно, преувеличиваешь!

— В твоих устах это комплимент.

— Невольный! Тогда где, скажи мне, взять хороший меч? Не хуже того, который украли? Или даже лучший?

— Есть, конечно, мастера оружейного дела. Может, и нашелся бы у них какой приличный клинок на складе. Но мне необходим меч, подогнанный к руке. Кованый и выполненный на заказ. Это занимает несколько месяцев, а бывает, что и год. У меня нет столько времени.

— Но хоть каким-то мечом ты должен обзавестись, — резонно заметил бард, — и по мне, как можно быстрее. Что же остается? Может…

Лютик понизил голос, осмотрелся.

— Может… Может, Каэр Морхен? Там наверняка…

— Разумеется, — прервал Геральт, сжимая челюсти. — А как же. Там по-прежнему есть достаточно клинков, полный выбор, включая серебряные. Но это далеко, и нет почти ни дня без грозы и ливня. Реки поднялись, дороги размыло. Поездка заняла бы у меня около месяца. Кроме того…

Пнул со злости брошенное кем-то дырявое лукошко.

— Я позволил себя обокрасть, Лютик, одурачить и обокрасть, как последний олух. Весемир высмеял бы меня нещадно, друзья, если бы в тот момент оказались в Крепости, тоже не упустили бы случая посмеяться надо мной вдоволь. Нет. Это не входит, черт возьми, в мои планы. Я должен справиться иначе. И сам.

Они услышали звуки флейты и бубна. Вышли на площадку, на которой располагался овощной рынок, и группа вагантов давала представление. Репертуар исполняли предобеденный, то есть примитивно глупый и совсем не смешной. Лютик шагнул между прилавками и с достойными восхищения, но неожиданными для поэта познаниями, тотчас же занялся оценкой и дегустацией красующихся на прилавках огурцов, свеклы и яблок, всякий раз заводя дискуссии и флирт с торговками.

— Квашеная капуста! — известил он, набирая названную из бочки с помощью деревянных щипцов. — Попробуй, Геральт. Чудесная, правда? Такая капуста — вкусная и полезная вещь. Зимой, когда недостаток витаминов, она защищает от цинги. Кроме того, является прекрасным антидепрессивным средством.

— Как это?

— Съедаешь гарнец квашеной капусты, запиваешь гарнцем кислого молока… и вскоре депрессия становится наименьшей из твоих забот. Ты забываешь о депрессии. Порой надолго. К кому это ты так присматриваешься? Что это за девица?

— Знакомая. Подожди здесь. Перекинусь с ней парой слов и вернусь.

Замеченной девушкой была Мозаик, которую он видел у Литты Нейд. Робкая, гладко прилизанная ученица чародейки. В скромном, но элегантном платье цвета палисандра. И котурнах на высокой подошве, в которых ступала весьма грациозно, несмотря на неровную мостовую, усыпанную скользкими овощными отходами.

Ведьмак подошел, застав ее у лавки с помидорами, которые она складывала в корзину, повешенную дужкой на сгибе локтя.

— Привет.

Она слегка побледнела увидев его, несмотря на без того бледную кожу. А если бы не прилавок, то отступила бы на шаг или два. Сделала движение, словно хотела скрыть корзину за спиной. Нет, не корзину. Руку. Она скрывала предплечье и ладонь, плотно обернутую шелковым платком. Он не упустил этого сигнала, и необъяснимый импульс заставил его действовать. Геральт схватил руку девушки.

— Отпусти, — шепнула она, пытаясь вырваться.

— Покажи. Я настаиваю.

— Не здесь…

Она позволила проводить себя подальше от рынка, в место, где они могли побыть хоть немного наедине. Ведьмак развернул платок. И не смог сдержаться. Выругался. Длинно и грязно.

Левая ладонь девушки была перевернута. Перекручена в запястье. Большой палец торчал влево, верхняя сторона ладони была направлена вниз. А внутренняя сторона кверху. Линия жизни длинная и четкая, оценил он машинально. Линия сердца отчетливая, но неровная и прерывистая.

— Кто тебе это сделал? Она?

— Ты.

— Что?

— Ты! — вырвала она ладонь. — Ты использовал меня, чтобы над ней подшутить. Она такое безнаказанным не оставляет.

— Я не мог…

— Предвидеть? — взглянула она ему в глаза. Он неверно её оценил, она не была застенчивой и боязливой, — ты мог и должен был. Но ты предпочел поиграть с огнем. Оно хоть того стоило? Получил удовлетворение, поправил самочувствие? Было чем похвалиться в кабаке перед приятелями?

Он не ответил. Не находил слов. А Мозаик, к его изумлению, внезапно улыбнулась.

— Я не держу на тебя зла, — сказала она раскованно, — меня и саму развеселила твоя игра. Если бы я так не боялась, то засмеялась бы. Отдай корзину, я спешу. Мне еще нужно сделать покупки. И у меня назначена встреча с алхимиком…

— Подожди. Этого нельзя так оставить.

— Прошу, — голос Мозаик слегка изменился, — не вмешивайся. Только сделаешь хуже…

— А мне, — добавила спустя минуту, — и так еще повезло. Она отнеслась ко мне милосердно.

— Милосердно?

— Она могла мне выкрутить обе ладони. Могла выкрутить стопу, пяткой вперед. Могла стопы поменять, левую на правую и vice versa, я видела, как она другим такое делала.

— А это…?

— Больно? Недолго. Потому что я почти тотчас же потеряла сознание. Что ты так смотришь? Так и было. И надеюсь на то же самое, когда она мне ладонь будет выкручивать обратно. Через несколько дней, когда насытится местью.

— Я иду к ней. Сейчас же.

— Плохая идея. Ты не можешь…

Он прервал её быстрым жестом. Услышал, как шумит толпа, увидел, как она расступается. Ваганты перестали играть. Заметил Лютика, подающего ему издалека резкие и отчаянные знаки.

— Ты! Ведьминская зараза! Я вызываю тебя на поединок! Мы будем биться!

— Чтоб меня, дьявол. Отойди, Мозаик.

Из толпы вышел низкий и коренастый тип в кожаной маске и кирасе из cuir bouilli, укрепленной бычьей кожи. Тип, покачивая трезубцем в правой руке, внезапным движением левой руки развернул в воздухе рыбацкую сеть, замахал и затряс ею.

— Я Тонтон Зрога, именуемый Ретиарием! Я вызываю тебя на бой, ведь…

Геральт поднял руку и ударил его Знаком Аард, вложив в него столько энергии, сколько мог. Толпа закричала. Тонтон Зрога, именуемый Ретиарием, взлетел в воздух и, дрыгая ногами, опутанный собственной сетью, снес собой прилавок с баранками, тяжело грохнулся о землю и с громким звоном врезался головой в чугунную статую сидящего на корточках гнома, неизвестно для чего выставленную перед магазином, предлагающим портновские аксессуары. Ваганты наградили полет громогласными аплодисментами. Ретиарий лежал, живой, хотя и подающий слабые признаки жизни. Геральт не спеша подошел и с размаху пнул его в область печени. Кто-то поймал его за рукав. Мозаик.

— Нет. Я прошу. Пожалуйста, нет. Так нельзя.

Геральт попинал бы «рыбака» еще, потому что хорошо знал, чего нельзя, что можно, а что необходимо. И спуску в таких делах не привык давать никому. Особенно людям, которых никогда не пинали.

— Я прошу, — повторила Мозаик, — не отыгрывайся на нем. За меня. За нее. И за то, что ты сам утратил.

Он послушался. Взял её за плечи. И взглянул в глаза.

— Я иду к твоей мэтрессе, — объявил он жестко.

— Это нехорошо, — покрутила она головой, — будут последствия.

— Для тебя?

— Нет. Не для меня.

* * *

Глава Седьмая

Wild nights! Wild nights! Were I with thee, Wild nights should be Our luxury! Emily Dickinson So daily I renew my idle duty I touch her here and there — I know my place I kiss her open mouth and I praise her beauty And people call me traitor to my face. Leonard Cohen

Бедро чародейки украшала искусная, сказочно сложная и красочная татуировка, подробно изображающая полосатую рыбку яркой расцветки.

Nil admirari, думал ведьмак. Nil admirari.

* * *

— Не верю своим глазам, — сказала Литта Нейд.

* * *

В том, что произошло, в том, что вышло, как вышло, виноват он сам, и никто другой. На пути к вилле чародейки был сад, и он не смог удержаться от соблазна сорвать одну из растущих на клумбе фрезий. Он помнил запах, доминирующий в ее духах.

— Не верю своим глазам, — повторила Литта, стоя в дверях. Она вышла к нему сама, неуклюжего привратника не было. Может, у него был выходной.

— Ты пришел, я думаю, чтобы выругать меня за руку Мозаик. И принес мне цветок. Белую фрезию. Заходи, а то произойдет сенсация, и весь город наполнится слухами. Мужчина с цветком на моем пороге! Старожилы не припомнят ничего подобного.

На ней было свободное черное платье, сочетание шелка и шифона, легкие волны пробегали по нему при малейшем движении воздуха. Ведьмак стоял, смотрел, все еще с фрезией в протянутой руке, заставлял себя улыбнуться и никак не мог. Nil admirari, повторял он мысленно максиму, которую помнил из Оксенфурта, университета, где видел ее на картуше над входом на кафедру философии. Мысленно повторял эту максиму все время, пока шел к вилле Литты.

— Не ругай меня, — она взяла фрезию из его пальцев. — Руку девушке я исправлю, как только она придет. Безболезненно. Может быть, даже извинюсь. Извинюсь перед тобой. Только не ругай меня.

Он покачал головой и снова попытался улыбнуться. Не получилось.

— Интересно, — она приблизила фрезию к лицу и впилась в него своими нефритовыми глазами, — ты знаешь символику цветов? И их секретный язык? Ты знаешь, о чем говорит эта фрезия, и вполне сознательно передаешь мне ее послание? Или этот цветок взят чисто случайно, а послание… Подсознательное?

Nil admirari.

— Но это не имеет значения, — она подошла к нему, очень близко. — Или потому, что ты четко, сознательно и целенаправленно сигнализируешь мне, чего ты хочешь… Или ты скрываешь желание, которое твое подсознание выдает. В обоих случаях я должна тебя благодарить. За цветок. И за то, что он говорит. Спасибо. Я тебя отблагодарю. Подарком или как-нибудь иначе. Вот этот шнурочек… Потяни за него. Смелее.

Что я делаю, подумал он, потянув. Плетеный шнурок плавно выскользнул из ряда отверстий. До самого конца. А потом шелк и шифон стекли с Литты как вода, мягко нагромождаясь вокруг ее лодыжек. Он на мгновение закрыл глаза, ее нагота поразила его, как внезапная вспышка света. Что я делаю, думал он, обнимая ее шею. Что я делаю, думал он, ощущая вкус коралловой помады на ее губах. То, что я делаю, абсолютно лишено смысла, думал он, осторожно направляя ее к комоду в патио и усаживая на малахитовую крышку.

Пахло фрезией и абрикосом. И чем-то еще. Может, мандарином. Может быть, ветивером.

Какое-то время это продолжалось, но потом комод начал довольно сильно шататься. Коралл, крепко обнимая его, ни на миг не выпускала фрезию. Запах цветка не перебивал ее запаха.

— Твой энтузиазм мне льстит, — она оторвала губы от его губ и только потом открыла глаза. — И очень радует. Но у меня есть кровать, ты знаешь?

* * *

Действительно, у нее была кровать. Огромная. Просторная, как палуба фрегата. Она повела его туда, и он последовал за ней, не в состоянии насмотреться. Она не оглядывалась. Не сомневалась, что он следует за ней. Что без колебаний пойдет туда, куда она его поведет. Не отрывая глаз.

Кровать была огромная, с балдахином, постельное белье было шелковым, а простыня сатиновой.

Использовали кровать, всю, без преувеличения, целиком, во всех отношениях, каждый дюйм. Каждую пядь постели. И каждую складочку простыни.

* * *

— Литта….

— Можешь называть меня Коралл. Но сейчас ничего не говори.

Nil admirari. Запах фрезии и абрикоса. Рыжие волосы разбросаны по подушке.

* * *

— Литта….

— Можешь называть меня Коралл. И можешь сделать мне это еще раз.

* * *

Бедро Литты украшала искусная, сказочно сложная и красочная татуировка, подробно изображающая полосатую рыбку яркой расцветки, с огромными плавниками треугольной формы. Эти рыбки называются скаляриями, богачи и снобы-нувориши обычно содержат их в аквариумах и прудах. Для Геральта, и не только для него, эти рыбки всегда ассоциировались со снобизмом и претенциозной помпезностью. Поэтому его удивило, что Коралл выбрала именно такую, а не другую татуировку. Удивление длилось недолго, понимание пришло скоро. Литта Нейд внешне выглядела молодой, да, совсем молодой.

Но татуировка была сделана в годы ее реальной молодости. В те времена, когда привезенные из-за моря рыбки скалярии были действительно диковинкой, привлекающей немногочисленных богачей, выскочки еще не выскочили, и им было не до аквариумов. Ее татуировка как метрика, думал Геральт, лаская скалярию кончиками пальцев. Интересно, что Литта до сих пор носит ее, вместо того чтобы магически удалить. Но, думал он, перемещая ласки в отдаленные от рыбы районы, это приятная память о молодости. Не так легко избавиться от такого сувенира. Даже если он устарел и стал тривиальным.

Он приподнялся на локте и стал внимательно искать на ее теле другие, не менее ностальгические метки. Не нашел. Он и не рассчитывал на это, просто захотелось проверить. Коралл вздохнула. Ей, видимо, надоели абстрактные и малоэффективные странствия его руки, она схватила ее и целенаправленно потянула в конкретное место, единственно правильное по ее собственному мнению. И очень хорошо, подумал Геральт, привлекая волшебницу к себе и погружая лицо в ее волосы.

Подумаешь, полосатая рыба. Как будто нет более важных вещей, которым стоит уделить внимание. О которых стоит думать.

* * *

Может, и модели парусников, проносились у Коралл хаотические мысли, когда она с трудом восстанавливала прерывистое дыхание. Может быть, и фигурки солдатиков, может, ловля рыбы на искусственную муху. Но то, что имеет значение… Что действительно имеет значение… Это — как меня обнимают.