Книга третья: Горы и оружие

– Ус покойся, – сказала Кэти, высвобождая одну руку. -Ничего с ней не случится. Ей куда безопаснее в Париже у тети Джосс, чем в Тегеране, под огнем страстей этого курдского фантазера Тахи. Я велела ей ежемесячно наведываться к Эндрю в Лондон или Оксфорд, а с Эндрю взяла слово, что он, что бы ни случилось, не забудет о сестре по широте своей братской души.

– Будь спокойна. Он сдержит слово.

– Не сомневаюсь. Но он так самоуверен, что это меня даже тревожит. В наши фамильные гостиные он заглядывает мимоходом, как на гостеприимные вокзалы, а дружит со всяким сбродом и шествует этаким транзитным пассажиром во всегдашнем потоке добрых друзей и братьев.

– Он мальчик организованный, – заступился за сына Мак-Грегор.

Кэти лежала, тесно прижавшись, водя ладонью вдоль спины его, по теплым позвонкам. Она уже согрелась, и от сердца у нее стало отлегать.

– Как будет «шорох» по-курдски? – спросила она тихо, словно кто-то мог подслушать.

– Какой шорох?

– А ты прислушайся.

На плоской земляной крыше что-то шуршало, легкий горный ветер шелестел там сухими былинками и палым листом.

– Гуш-а-гуш, – сказал Мак-Грегор.

– А как «бульканье»?

– Билк-а-билк.

– Шепот?

– Куш-а-куш.

– А храп?

– Кер-а-кер.

Кэти засмеялась.

– Помню, помню, – засмеялась она, устало приникнув к мужу. – Эти звукоподражательные удвоения – вот и все, что мне нравилось в курдском, да еще его чудесная образность: скажем жених будет «за руку взявший», транжир – «раскрыторукий», а отчим – «черствый отец». А как у них «красивый»?

– Сладкокровный.

– Я часто вспоминаю тот день в саду над озером Урмия. Как тогда ответила горянка мужу, прикрикнувшему на нее?

Сжимая в пальцах ее волосы, точно мягкую упругую траву, Мак-Грегор напомнил ей, что курд спросил жену разгневанно: «Ты кто – дьявол или джинния?» – И та ответила: «Я не дьявол и не джинния, я плачущая женщина».

Он ощутил, как на висок ему закапали теплые и непонятные слезы Кэти, и, прокляв мытарства, закрыв глаза, он попытался супружеским любовным способом отрешить мысль и тело от безнадежной жизненной неразберихи, а потом Кэти вытерла слезы и сказала успокоенно:

– Я ехала назад, твердо решив не ссориться с тобой. Но как же не ссориться, если мы так по-разному смотрим теперь на самое насущное?

Он услышал очень отдаленный собачий лай – первый звук, признак жизни, донесшийся до них за эти двенадцать нагорных часов.

– Скорее явится шииту его мессия, чем перестанут муж с женой ссориться, – отшутился он по-персидски.

– Ах, эти несносные персидские пословицы, – проговорила она сонно. – А знаешь, хоть и вялость дурацкая после истерэктомии, но хорошо, что не надо беспокоиться, вставать и вообще можно не думать и чихать на все. – Но прежде чем уснуть, она прибавила: – Так или иначе, а я найду способ вырвать тебя из всего этого.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Утром они двинулись дальше по грунтовой дороге вдоль гряды. С откосов начали уже постреливать. Порой винтовочная пуля звучно ударялась в скалы над головой. Дойдя до замерзшего горного озерца, они увидели, что издалека снизу, из глубокой долины, к ним поднимается всадник.

– У бегзадийцев до сих пор основной транспорт – лошади, – заметил Мак-Грегор. – Впрочем, возможно, это мул.

– О господи, – сказала Кэти. – Неужели нападет…

– Во всяком случае, это не Таха. Тот не унизится до чего-либо менее современного, чем джип.

– Нам бы укрыться куда-нибудь, – сказала Кэти.

– От курда в его родных горах не спрячешься, – сказал Мак-Грегор. – Лучше идти, как шли, и не спускать с него глаз.

Курд снял с плеча винтовку, опер ее прикладом на седло. Кэти понимала, какая нависла опасность; она боялась не за себя – за Мак-Грегора. Курды не более других склонны к убийству, но слишком много старых счетов сводится в горной глуши, и небезопасно здесь человеку, у которого в Иране есть враги. А за все эти годы участия в сложных политических движениях Мак-Грегор не мог не нажить себе врагов.

Пришпорив пятками свою костлявую, покрытую грязью туркменскую лошаденку, курд последние полсотни метров – по ровному – проскакал галопом. Лихо осадил лошадь, чуть не наехав на идущих.

– Ух ты! – гоготнул он. – Так и есть, они самые. – Точно мальчик игрушкой, он мотнул дулом винтовки на Кэти и спросил:

– Ты курманджийский понимаешь, госпожа?

– Нет, не понимает, – резко сказал Мак-Грегор.

– Давай подсади ее ко мне сзади, – предложил развязно курд.

– Ты бери рюкзак, мы за тобой пойдем, – сказал Мак-Грегор.

Сжав пятками лошадиные бока, курд своей винтовкой поддел и поднял тяжелый рюкзак, чуть не упав при этом с седла.

– Ух ты! Не иначе там золото. – И в продолжение всего пути вниз по долине он не переставал гоготать и горланить: – В мешке золото!

Они шли за ним около часа, пока не увидели речушку впереди, у крутого поворота. Курд гикнул, ударил лошадь пятками и пустился вскачь. С криком и хохотом он скрылся за поворотом.

– Прощай, рюкзак, – сказала Кэти. – Ускакал со всем нашим добром.

– Это всего лишь местное чувство юмора, – успокоил Мак-Грегор, продолжая шагать. Не дошли они еще до поворота, как оттуда лихо вывернул старый темно-синий джип и, проехав юзом ярдов двадцать, остановился. Кэти ухватилась за руку Мак-Грегора.

– Все в порядке, – сказал он. – Это Затко.

С сиденья спрыгнул курд, подбежал на легких, как у плясуна, ногах и влепил по сочному поцелую в обе щеки Мак-Грегора.

– Хвала аллаху, – театрально воскликнул курд, – до тебя дошел мой зов!

– Узнаю энтузиаста, – ласково улыбнулся Мак-Грегор.

– Х-ха! – внушительно выдохнул Затко. Курды-горцы называли его Удалец и «славный наш защитник», считая Затко своим лучшим воином. Он был одет в окаймленную вышивкой куртку, в рубаху с полосатым кушаком и широкие шаровары. Убранство полностью курдское, и только на набрякших маленьких ступнях были ковровые туфли из английского магазина «Маркс и Спенсер».

– А где Таха? – спросила его Кэти по-персидски. – Разыскал ты его?

Тахе, сыну Затко, шел двадцать первый год; он прожил в Тегеране у Мак-Грегора те пять лет, что проучился в школе, а затем в университете. Мак-Грегоры привязались к Тахе, но дочь их Сеси шестнадцатилетней девочкой влюбилась в него, и хотя влюбленность эту обуздали бдительным надзором и вмешательством, однако и Кэти и Мак-Грегор были рады, когда Сеси благополучно отбыла в Европу, а Таха вернулся к отцу. То есть к отцу он не вернулся. Таха был бунтарь: взяв с собой полдюжины студентов-курдов, он скрылся в горах над Резайе, поскольку хотел немедленной революции, а не стремился, как его отец, прежде добиться национального освобождения.

– Разыскать я его разыскал, – сказал Затко, прохаживаясь взад-вперед и похрустывая костяшками пальцев. – Сейчас он под Мехабадом, на пятое число они наметили похитить там полковника Размару.

– Похитить? Зачем это? – спросил Мак-Грегор. Иранского полковника Размару они оба знали и считали его другом.

– Эти мальчишки хотят взять Размару заложником за курдских студентов, арестованных в прошлом месяце в Тебризе. Представляете, глупость какая ребячья! – простонал Затко.

– Спаси и помилуй нас бог, – саркастически проговорила Кэти по-курдски.

– Завтра, – сказал Затко, – когда покончу со здешним делом, я съезжу заберу Таху оттуда, пока персидские жандармы не подстерегли его и не убили.

Театрально вздохнув, Затко вынул пачку американских сигарет, предложил Мак-Грегорам. Те отказались, а он достал мундштучок в форме трубки, воткнул сигарету торчмя, чиркнул персидской спичкой и задымил, словно бы задумавшись. Мак-Грегор понял, что Затко собирается что-то сообщить, но прежде хочет дать почувствовать всю важность этого сообщения. Наконец, повернув трубку чашечкой вбок, Затко выдул оттуда окурок и опять драматически вздохнул.

– Итак, в чем же состоит дело? – спросил Мак-Грегор.

– Наш Комали-и-джан – Комитет жизни – хочет, чтобы ты кое-что для нас сделал, – сказал Затко. – Затем я и призвал тебя.

– Это мне ясно. Но что именно от меня требуется?

– Вещь, возможно, связанная для тебя с трудом и риском. Но важная для нас. – Затко сделал паузу. Мак-Грегор ждал, что дальше.

– В чем эта вещь заключается, я открыть не могу, – продолжал Затко. – На мне присяга. В Синджане тебя ожидает кази. Но есть там и другие…

– Ты хочешь сказать, что этих других нужно остерегаться?-спросила Кэти.

– Я хочу сказать, что там собрались курдские феодалы, и политики, и торговцы табаком, и воины, и шейхи племен, и полуарабы, – отвечал Затко. – И даже страннопалый курд-альбинос. Все они курды, но не все они друзья тебе. Ты понял?

– Это не страшно, – сказал Мак-Грегор.

– Тебе, может, и не страшно, а мне – да, – сказала Кэти.

– Ты ни к кому там, кроме кази, не прислушивайся, – сказал Затко. – Пусть тебя не смущает грубость, не обескураживает злопыхатель-курд, ненавидящий тебя.

– Ты имеешь в виду ильхана? Он здесь?

– Да, здесь.

– Какое отношение имеет он к Комитету? – удивленно спросил Мак-Грегор.

– Кази упирает на то, что курды не должны больше драться друг против друга. Ты ведь и сам всегда на это упирал – на единение…

– Единение, но не с тем же, кто предал республику сорок шестого.

– Что поделаешь, – нехотя возразил Затко. – Ильхан ведь феодал. Он так прямо и считает себя пупом курдской земли, хоть стреляй в него. И я бы с удовольствием пустил в него пулю – но кази, может, и прав. Все-таки у ильхана нутро курдское.

– У него нутро подлого, богатого, старого убийцы.

– Кто же спорит, – горячо сказал Затко. Они сели в джип, и Затко крикнул затаившимся в скалах дозорным: – Перестаньте вы стрелять по кладбищенским собакам. Не к добру это, говорю вам. – И в ответ со склонов послышался смех.

Машина въехала в замусоренный, грязный Синджан, где сложенные из камней домишки с земляными кровлями были набросаны, как куски серого рафинада, по путаным улочкам на речном берегу. Перед лачугой с рваной занавесью вместо двери джип встал, уперся всеми четырьмя колесами, Затко соскочил и отвел занавес в сторону, пропуская гостей.

– Дуса! – позвал он.

Из внутренней двери к ним вышла старуха в истрепанном балахоне, неся обитый эмалированный кувшин с водой. Прошамкала несколько невнятных приветственных фраз.

– Мыло где? – повелительно спросил Затко.

Старуха неохотно сунула руку в карман своего балахона и, по-детски раскрыв ладонь, явила на свет чахлый зеленый обмылок.

– А где принадлежащий госпоже мешок? – спросил снова Затко, употребив персидское слово «хурджин» – дорожная сума.

Старуха указала на рюкзак в углу.

– Кто был тот сумасшедший, ускакавший с рюкзаком? – поинтересовалась Кэти.

Затко раскатился своим сочным смехом.

– Это Ахмед Бесшабашный, – сказал он.

– Ребячьи у Ахмеда выходки, – сказала Кэти.

– Такая уж натура, – объяснил Затко. – Он у нас сущий дьявол. Трудно даже представить. Но он храбрец и знает горы лучше любого правоверного… Итак, добро пожаловать, – торжественно закончил Затко.

– Какой у нас дальше распорядок? – спросил его Мак-Грегор.

– Умойтесь, отдохните, а затем мы к вам придем официально, пригласим к общей трапезе, после чего кази скажет тебе, какое дело требуется сделать, и, само собой, ты волен будешь отказать нам, если пожелаешь.

– После чего ему тут кто-нибудь горло перережет, – едко добавила Кэти.

Затко рассмеялся. Кэти – друг и сестра – изволила остроумно пошутить.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

В темном, низеньком, заваленном сальными овчинами амбаре Затко взволнованно ходил взад-вперед перед столом, за которым сидели в ряд пятеро, и обращался к ним с речью – так адвокаты убеждают присяжных в американских фильмах, которые Затко, должно быть, видел в Тебризе (да и в горы их, случается, завозят кинопередвижки, и во время сеанса экран прошивают подчас пулями возбужденные зрители с седел). Пятерых сидящих освещала сверху белым светом калильная лампа; длинный сосновый стол был покрыт линялой пластиковой скатертью. Посреди стола укреплен был на тополевом древке запретный курдский флаг.

– Этот человек, – говорил Затко о Мак-Грегоре, – всем вам уже известен. Курды не любят иностранцев, что скрывать. И кто нам посмеет ставить это в вину? Но этот чужеземец не уступит ничем курду – вспомните, как после сорок шестого он приютил у себя сыновей Абол Казима и спас от смерти, которую уготовили им курдские ублюдки и предатели, залакские ханы. Также и моего сына Таху он долго растил у себя как родного. И потому, когда я стучусь в дом к этому человеку в Тегеране и он спрашивает «Кто там?» – я отвечаю: «Стучится твой брат». А когда он снова спрашивает: «Кто там?» – я говорю в ответ: «За дверью – тот, кто тебя уважает, кому ты можешь довериться, кто жизнь отдаст за тебя, если понадобится…»

Мак-Грегор слушал краем уха, как Затко продолжает расписывать его достоинства; он знал, что это обычный для курда способ внушить племени доверие к чужаку. Мак-Грегора больше интересовали слушатели. Всех их он знал. В центре в качестве председателя сидел кази из Секкеза в священнослужительской чалме, а левей его – высокий старик в кавалерийских бриджах. У старика было властное, большое, жестокое, как у кулачного бойца, лицо с громадными ушами, заостренными сверху и снизу. Это был ильхан – властительный хан мегрикских племен. Рядом на скамье сухим сучком торчал тощий представитель демократической партии в измятом европейском костюме. Он работал партийным организатором среди курдов Ирака, его так и называли – иракский Али. Он был горожанин, уроженец людного Мосула, ненавидящий горы и горных властителей. Всю свою недужную жизнь он провел, сплачивая курдских рабочих-нефтяников. Иранскими и турецкими властями он был объявлен вне закона и в случае поимки подлежал расстрелу на месте. Дальше за столом сидел и молчал толстый, тугощекий, седой человек в хорошо скроенном двубортном костюме. В отличие от остальных он был чисто выбрит и выглядел слегка испуганно. Это был богатый ливанский коммерсант, курд из Бейрута, из рода Аббекров.