Книга третья: Горы и оружие

Джеймс Олдридж

Книга третья: Горы и оружие

© James Aldridge 1974

© Перевод на русский язык журнал «Иностранная литература», 1975

© Послесловие и оформление издательство «Радуга», 1984

ЧАСТЬ I

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Сидя в старом вертолете «уэстленд», Кэти глядела, как Мак-Грегор влезает в замасленный стеганый летный комбинезон. Он приступил к делу весьма методически, но было в ученом и упорядоченном Мак-Грегоре нечто слишком уж углубленно-сосредоточенное, и никакой методе не поддавались до конца его локти и колени. Как всегда, они не умещались в назначенные им пределы. И когда вибрирующая металлическая коробка вертолета накренилась, заходила шумной дрожью взлета, Кэти шагнула к Мак-Грегору по алюминиевому полу и – тут рукав одернула, там локоть на место втолкнула, завершая борьбу мужа с комбинезоном.

– Застегну сам, – сказал он, когда она взялась за язычок «молнии».

– Рубашку свою смотри не зацепи.

Он нетерпеливо кивнул, возясь с застежкой. Вертолет мотало из стороны в сторону.

– Меня определенно укачает, – тяжело вздохнула Кэти.

Был желтый, бледный рассвет, расхлябанная старая машина трясла и качала их, унося вверх над глубокими расселинами нагой долины, и Кэти знала, что пахнущий металлом воздух станет сейчас морозным. Ей доводилось уже подыматься в Курдские горы – в этот на миллион акров простершийся край безлесных нагорий, спящих альпийских цветов и мосластых, высоченных крутых вершин.

– Что, курды еще и сейчас сбивают вертолеты? – крикнула она мужу сквозь шум вертящихся лопастей.

– Так близко к Резайе не трогают, – ответил Мак-Грегор.

Десять месяцев тому назад вертолет, тоже принадлежащий Иранской национальной нефтяной компании, был подбит реактивной 80-миллиметровой гранатой, которую запустил подросток-курд с одного из этих пустынных пиков. Метким попаданием вышибло днище фюзеляжа, и сейсморазведочная аппаратура стоимостью в десять тысяч фунтов вместе с сидевшим на ней персом-техником попросту вывалилась в пустоту. У пилота достало злости и умения, повернув назад, дотянуть машину до Резайе, возвратиться на другом вертолете со взводом иранских солдат и разыскать злоумышленника. Они расстреляли единственного обнаруженного на горном скате курда – шестнадцатилетнего бегзадийского пастуха. Расстреляли из пулемета и его отару, однако реактивного ружья так и не нашли.

– Не по той стороне хребта летим! – крикнул Мак-Грегор, поднялся по алюминиевой лесенке, просунул голову в кабину и начал громко пререкаться с пилотом сквозь рокот моторов. Кэти слышно было, как тот отвечал, что на склонах замечены курды и что экипаж не имеет желания получить ракету в зад.

– Ох, будь оно проклято, – проговорила Кэти. Усталая, она боролась с приступом воздушной болезни, которой неожиданно сделалась подвержена в зрелом возрасте.

Но минут через сорок все кончилось, они опустились в высокогорную безлесную котловину. Как только приземлились, тут же механики открыли люк, поспешно, точно под обстрелом, стянули с них комбинезоны, заторопили, тревожно покрикивая, помогли сойти, захлопнули дверцу и помахали им с вертолета, взлетевшего с шумом, как вспугнутый пеликан. Они смотрели, как он скользил над вершинами гор и как исчез. Теперь они были одни в этом холодном голубом и беззвучном поднебесье.

– Если Затко не дожидается нас там, у старого несторианского алтаря, – сказал Мак-Грегор, указывая на гребень, замыкающий на той стороне котловину, – то нам предстоит двухдневный пеший переход в Синджан.

– Я не жалуюсь, милый, – сказала Кэти. – Я прямо рада снова ступать по твердой земле.

– Так-то так, – сказал он, вскидывая с помощью Кэти рюкзак на спину. – Но тут непременно курды где-нибудь или даже жандармы, которые, возможно, предпочтут, чтобы мы не добрались до Синджана. Тебе следовало остаться ждать меня в Резайе.

– А я вот не осталась. И прими это к сведению.

Он не стал вступать в спор. Молча зашагал, ведя Кэти вниз, в скалистую ложбину, а затем вверх, на ту сторону, и лишь изредка роняя слово указания. Так дошли они до цели – до небольшого каменного столпа с вырубленным в камне позеленевшим алтарем. Но никто их там не встретил.

– Я сварю кофе, – сказал он, доставая из рюкзака примус, – и если Затко и через полчаса не будет, то двинемся в путь.

Дети Мак-Грегоров уехали в Европу получать высшее образование, и Кэти ездила с ними, полгода провела в отъезде и теперь глядела на мужа с обновленным любопытством. Двадцать три года замужества не угасили в ней этого любопытства. Но при виде озабоченной возни Мак-Грегора ей подумалось, что примус грозит ему сейчас, пожалуй, большей опасностью, чем курды.

– И когда же вся эта курдская сумятица началась снова? – спросила она.

– В сущности, она и не кончалась.

– Я знаю, – сказала Кэти. – Но открытой войны и пальбы между иранцами и курдами не было вот уже сколько лет. Отчего же она вспыхнула снова?

Мак-Грегор пожал плечами:

– Трудно сказать. Думаю, курды опять замышляют создать независимую республику.

– На территории Ирана?

– Это мне пока не известно.

Он всыпал кофе в закипевшую воду, живо снял котелок с огня.

– Предвижу, что дальше, – сказала Кэти. – Курды-горцы, курды-горожане и курды-политиканы режутся друг с другом во имя курдского освобождения, а иранцы истребляют их тем временем.

– Ты слишком строга к курдам. В сорок шестом они боролись молодцами.

– И до чего же доборолись? Сколько их было повешено? Так есть ли смысл им опять браться за прежнее? И еще тебя вовлекать – я ведь знаю Затко.

Мак-Грегор словно не слышал. Он привстал, внимание его сосредоточилось на птице, описывавшей четкий круг над мерзлой землей в полумиле от них.

Кэти молча глядела на мужа.

– Мне с тобой трудно становится, – проговорила она, рассерженная наконец его сосредоточенным видом, – Вот ты уже и не слушаешь.

– Прости, – поспешно отозвался он. – Я наблюдал, как степной сарыч мышкует.

Кэти упорно смотрела на мужа, как бы запрещая ему снова отвести взгляд.

– Ты принимаешь даже окраску этой местности, – сказала она. – Твои волосы, и глупые глаза, и ботинки, и одежда, и даже это твое упорное скрытничанье вчера и сегодня. Возвращение в родную стихию, не так ли? – И она сердито указала рукой на горы.

– Ну полно, Кэти, – сказал он мягко. – Я скучал по тебе и не шутя рад твоему приезду.

Желая уйти от ее испытующих глаз, он вынул карту, надел очки в стальной оправе и углубился в изучение карты и гор. И снова его фарфорово-чистое со светлым загаром лицо – костистый тонкий нос, строгий высокий лоб – приняло сосредоточенное выражение.

– Ах, ради бога, – вырвалось у Кэти. – Не надо этого.

– Чего не надо?

– Очков не надо и не уходи в себя, побудь со мной.

Он спрятал очки и сложил карту. Кэти знала, что он до сих пор очень застенчив, так и не научился обороняться от неловкости таких моментов и эту незащищенность нетрудно использовать против него. Но каким же иным и лучшим способом встряхнуть его?

– Как бы то ни было, – сказала она, – но ясно, что Затко не явится, и давай-ка трогаться отсюда, пока я не рассвирепела окончательно.

– Подождем его еще несколько минут.

– Но он хоть сообщил тебе, что ему от тебя надо?

Мак-Грегор покачал головой:

– Он только слал мне настоятельные призывы, прося меня прибыть в Синджан до пятнадцатого числа, если я ему друг и мне дороги интересы всех курдов и так далее.

– Типично курдский способ добиться от тебя чего-то.

– Пожалуй.

– И ты понятия не имеешь, что им от тебя нужно?

– Не имею. Но, судя по всему, нужно это им отчаянно.

– И ты бросил все дела в Тегеране только ради свидания с курдами?

– Нет. Мне, так или иначе, нужно было сюда по делам ИННК.

Мак-Грегор работал в Иранской национальной нефтяной компании главным ученым специалистом отдела изысканий и залежей.

Застегнув свою дубленку, Кэти пошла вниз по склону за Мак-Грегором.

– Иранцы выгонят тебя вон, если ты вздумаешь сейчас стать на сторону курдов.

Он развел руками, не возражая и не соглашаясь.

– И ты знаешь, что я не огорчусь, если выгонят, – продолжала она. – Нисколько не огорчусь.

– Ну ну, Кэти… Не будь такой.

– Ты знаешь, что я хочу сказать.

– Я знаю, ты хочешь, чтобы я распростился с Ираном. Но Европа может и еще немного подождать,- сказал он не оборачиваясь.

– Нет, не может. – Кэти сделала глубокий вдох, чтобы отдышаться. – Тебе уже пятьдесят, и мне тоже. И былую нашу молодую увлеченность этой страной поглотил без следа и остатка вечный восточный кавардак. Все миновало, Айвр, – продолжала она, видя, что его спина упрямо напряглась. – Позади двадцать три года неудач, домашних арестов, бог знает чего, и все ты отдавал, и ничего не получал взамен, и только зарывал здесь свои таланты – и настала пора уходить.

– Это тебе просто после Европы так кажется, – сказал он шутливым тоном.

Первоначально Кэти поехала в Европу лишь присмотреть за тем, как сын Эндрю устроится в Оксфорде, в Бейлиольском колледже, а дочь Сеси в Париже, в Школе изящных искусств, но потом осталась еще на пять месяцев, ибо двадцать три года в Иране, отданные борьбе за одно правое дело безнадежней другого, исчерпали наконец ее силы.

– Я не допущу, чтобы ты канул в эти горы, пропал без следа, – проговорила она. – Существует ведь другой мир вдали от всего этого, процветающий, ничуть не эфемерный.

– Разумеется.

– И значит, нечего тебе впутываться в курдские дела.

Он промолчал. И тут впервые обратил внимание на то, что она по-модному подстригла свои длинные волосы.

– Зачем ты это?

– Что – зачем?

– Остриглась зачем?

– Затем, что мне осточертела прежняя прическа. Кстати, вчера, когда я приехала, ты даже и не заметил.

Он сердито покраснел, повернулся и зашагал дальше, ведя Кэти по тусклым каменным скатам, скользким от покрывающей их тонкой корки черного льда. «Осторожней ставь ногу», – предостерегал он в опасных местах. Двигались без разговоров. Мак-Грегор шел не торопясь, но все равно знал, что в этом горном разреженном воздухе жену медленно и верно одолевает усталость.

Сделали привал, долго и молча подкреплялись, а с полудня снова шли, и он все так же молчаливо и сосредоточенно выбирал маршрут полегче по чересполосице склонов. Но временами он забывал, что за спиной идет Кэти.

На ночлег пришли к заброшенному иранскому полицейскому посту, наполовину разрушенному курдами во время тех двух открытых сражений, что они дали, защищая свою республику 1946 года. Начиная уже зябнуть, поужинали у примуса лепешками и тухловатой разваренной курицей, которую Мак-Грегор купил на базаре в Резайе.

– Противно в рот взять, – сказала Кэти. – Мне уже окончательно разонравились яства восточных базаров.

– А тем не менее есть надо, – сказал он. – Ты глотай, отвлекаясь от вкуса.

Кэти поежилась, горбясь над жалким побитым примусом, а Мак-Грегор развернул два нейлоновых спальных мешка и состегнул их «молниями» вместе – для теплоты. И сразу же велел ей туда влезть, пока в теле осталась горсть тепла.

Молча, не разжимая зубов, она кивнула, вышла наружу и с минуту постояла в темноте на старой дороге, чувствуя, как черное безоблачное небо нагорья леденит ей голые лодыжки, голые руки, голые ноздри и легкие. Даже в слабом звездном свете панорама, высокая, огромно-вогнутая, была так тиха и чиста, что животно-грубым казалось обращать хоть малую ее частицу в отхожее место.

– Старой становлюсь, – горестно вздохнула Кэти.

Когда она вернулась в темное помещение поста, ей было по-прежнему зябко и она спросила у Мак-Грегора, в самом ли деле требуется раздеваться.

– А иначе замерзнешь в мешке, и я замерзну.

Забравшись в двуспальный мешок, она разделась догола и очутилась в холодной нейлоновой оболочке, а затем и Мак-Грегор быстро влез туда, и она прижалась к мужу.

– Я вовеки не согреюсь, – сказала она жалобно.

– А вот погоди немного.

Лежа в коконе мешка, в переплетении ее рук и его локтей, они ждали, чтобы холод сменился теплом, и Мак-Грегор спросил Кэти, не подстриглась ли и дочь их Сеси.

– Нет, – ответила Кэти. – Она все еще папина дочка. Без твоего одобрения не станет подстригаться. А одобришь – так и наголо обреется.

– Ну как, оправдала Школа изящных искусств ее ожидания?

– Сначала ей надо привыкнуть.

– А усидит она?

– Если только не сбежит замуж за какого-нибудь голенастого мальчика-француза.

– Неужели новая напасть?