Третья половина жизни

– А что в нём должно быть?

– Если я правильно рассуждаю, три буровых журнала в провощенном брезенте. И в газетах «Заполярная правда». Погодите, Мартыныч. Но газеты Ольга нашла в углу. Если Шубин завернул в них журналы, как они там оказались?

– Я и думаю… Так полагаю, что тот, кто очистил тайник, бросил газеты в угол. Они ему без надобности.

– Кто это мог быть? Сами говорили, что здесь лет десять никого не было.

– Выходит, был.

– Андрей, о каких журналах речь? Техническая документация с той загадочной буровой?

– Да.

– Вы уверены, что они там были?

– Мартыныч говорит – слышал.

– Я не только слышал. Я видел. Выглянул, не удержался. Шубин как раз пакет в тайник укладывал. Кто же его мог взять? Как думаете, Андрей Павлович?

– Понятия не имею.

– А вы, Николай Тихонович?

– Есть у меня кое-какие соображения.

– Какие?

– Если я прав, скажу… Андрей, поставьте половицу на место… Мартыныч, сеанс связи был?

– Был. Теперь только утром.

– Отправьте радиограмму. Я сейчас напишу…

...

НАЧАЛЬНИКУ ЭКСПЕДИЦИИ ШУБИНУ. ПРОШУ СООБЩИТЬ, НАВОДИЛ ЛИ КТО-НИБУДЬ ЗА ПОСЛЕДНИЕ ПОЛТОРА ГОДА СПРАВКИ О БУРОВЫХ НА ИМАНГДЕ. КТО, КОГДА, ЧТО СПРАШИВАЛ. СЛЕДОВАТЕЛЬ ЕГОРОВ.

...

ИМАНГДА, ГИДРОГЕОХИМИЧЕСКИЙ ОТРЯД, ЕГОРОВУ. ИНФОРМАЦИЮ О БУРОВЫХ ЗАПРАШИВАЛ НЕВЕРОВ В МАРТЕ ПРОШЛОГО ГОДА. ЕГО ИНТЕРЕСОВАЛ СОСТАВ КЕРНОВ. ДАННЫЕ ПО ДЕВЯТИ ПРОБУРЕННЫМ СКВАЖИНАМ БЫЛИ ПЕРЕДАНЫ ЕМУ РАДИОГРАММОЙ. ШУБИН

XVIII

Бревенчатая изба гидрологов состояла из одной комнаты с большой русской печкой. На печке была просторная лежанка, на которой спали рабочие Иннокентиев и Терехов. Иннокентиев, которого все звали Кешей, был потрепанный жизнью плюгавый мужичонка лет пятидесяти. Память его переполняли случаи, которые приключались с ним в самых разных местах, от Калининграда до Камчатки. За два часа, которые Егоров провёл в избе гидрологов, он раз десять начинал их рассказывать, но сразу сбивался, перескакивал с одной истории на другую. Единственное, что Егоров понял, так это то, что однажды Кеша попал в облаву, которую норильские менты устроили на бичей в городской теплоцентрали. Обещали посадить, если не устроится на работу, и направили в Гидрологическую службу. На посту он уже пятый год и возвращаться в город не желает ни за какие коврижки.

– Сам посуди, чего мне там делать? – напористо спрашивал он, близко придвигая к Егорову тёмное лицо с жиденькой бородёнкой. – Обратно бичевать? А здесь у меня всё есть, сам себе хозяин. Бухла вот только мало привозят.

– Отдохни, Кеша, ты уже достал человека, – прервал его напарник. – Дай и нам поговорить.

– А я что? Я ничего, – послушно согласился Кеша и полез на печку.

Терехов был приземистый, с широкими плечами, с ранней лысиной на большой голове, с густой черной бородой, неровно подстриженной. В избе у него был свой угол со столом из двух досок, с полкой, на которой стояли технические учебники. Егоров вспомнил, что он заочно учится в Норильском индустриальном институте, поинтересовался:

– Вы на каком курсе?

– На третьем.

– Кем станете?

– Инженером-электриком.

– Я тоже учился на заочном. Знаю, каково это – учиться и работать.

– Я потому и устроился сюда. Понял, что в городе не потяну. Друзья, пьянки. И не откажешься. А здесь ничего не мешает.

– Вы Вадима Неверова хорошо знали? – продолжал Егоров.

– Ну, знал. Зиму вместе работали.

– Что он был за человек?

– Нормальный человек. Будто и не москвич. Помогал мне курсовые по математике писать.

– Москвичи все ненормальные, – подал голос с лежанки Кеша. – Я однажды на Казанском вокзале…

– Уймись, – приказал Терехов.

– Ну, молчу, молчу!

– Он часто бывал на Имангде?

– Не скажу, что часто, но приходил. Иногда ночевал. Особенно когда на дальнюю буровую ходил. На ту, что у сопки Плоской. От нас до неё километров двадцать. А если идти от Макуса, то все сорок. За день не обернёшься.

– Не говорил, зачем он туда ходил?

– Я как-то спросил. Он сказал: интересно. И всё. Он вообще-то всё больше молчал. Что-то у него в жизни было, какая-то беда. Переживал, потому и молчал.

– Что за беда?

– Откуда мне знать? Думаю, что-то с женщиной. Он же молодой был, всего года на три старше меня. В таком возрасте все беды от женщин.

– Верно говоришь, – подал голос Кеша. – Все беды у мужиков из-за баб. Вот у меня одна была…

– Кеша!

– Ну, молчу, молчу!

– Вот и молчи.

– Вы в другие дома в посёлке заходили? – перевёл Егоров разговор на другую тему. – Две избы разобрали на дрова, это я знаю. А в другие дома? Просто из интереса?

– Да чего там ловить? – снова не выдержал Кеша. – У меня однажды курево кончилось. Так домов двадцать обшмонял, даже бычка не нашёл!

– Я не ходил, – объяснил Терехов. – А Вадим интересовался. Тем домом, где вы разместились, там у буровиков контора была. Однажды два дня туда ходил. Будто что-то искал.

– Нашёл?

– Вроде нашёл.

– Что?

– С виду – пакет в брезенте. Как три больших книги. А что в нём, я не спросил.

– Что он с ним сделал?

– Забрал на Макус. Почему вы спрашиваете? Там что-то пропало?

– Ничего серьёзного. Так, старые бумаги. Когда это было?

– Сейчас точно скажу. В начале марте. Как раз за две недели до того случая. Ну, понимаете, о чём я.

– Понимаю, – сказал Егоров.

На следующее утро он отправился на Макус. Погода стояла солнечная, без единого облачка. Снег успел слежаться, наст подморозило, лыжи скользили по нему, как по накатанной колее. За все двадцать километров Егоров остановился лишь раза три. И то не для того, чтобы отдышаться, а чтобы насытить глаза бескрайним снежным простором, вызывающим стеснение в груди и беспричинный восторг.

Саулис встретил его настороженно. Молча завёл в избу, накормил рыбными котлетами, заварил крепкого чая.

– Котлеты из тех щук, что тогда поймали? – поинтересовался Егоров, чтобы нарушить тяжелое молчание.

– Ну?

– Вкусно, даже не ожидал. Ладно, Эрик, не буду темнить. Ты спрашиваешь себя, зачем я пришёл. Скажу. Мне нужны бумаги Вадима Неверова.

– Нет никаких бумаг.

– А если я обыщу избу и найду?

– Не имеете права. Вы ревизор горисполкома, мне геологи сказали.

– Тебе не всё сказали. Я следователь норильской прокуратуры. Ордер на обыск могу выписать прямо сейчас.

– Всё равно не имеете права без понятых.

– Выговор за процессуальное нарушение я как-нибудь переживу. Но знаешь, что будет, если я бумаги найду? Тебя обвинят в препятствии отправлению правосудия. Это серьёзное правонарушение. Получится, что ты не выполнил условия досрочного освобождения. Хочешь вернуться в лагерь?

Саулис угрюмо молчал.

– Я не хочу этого делать, – добавил Егоров. – Но сделаю. Бумаги Неверова очень важны, они позволят узнать, почему он ушёл из жизни.

Саулис молча поднялся и вышел в сени. Минут через десять вернулся и положил на стол пакет в провощённом брезенте. Егоров развернул брезент. В пакете было три буровых журнала и общая тетрадь. В тетрадь вложены несколько писем без конвертов. Все они начинались одинаково: «Любимый мой!» Последнего письма из Красноярска, полученного Нестеровым, в тетради не было.

– Сам читал? – спросил Егоров.

– Ну?

– Почему не отдал это следователю?

– Не знаю, – не сразу ответил Саулис. – Не хотел, чтобы менты лезли в его жизнь. Он писал не для них.

– Для кого?

– Не знаю, – повторил Эрик. – Для себя.

Егоров просмотрел буровые журналы скважины Т-6. В них были отчёты смен, метры проходки, рапорты о поломках оборудования. В конце третьего журнала приведены сводные данные о составе кернов:

«41 м. – аргелиты… 52 м. – алевролиты… 64 м. – алевролиты и песчаники тунгусской серии… 70 м. – мергели… 76 м. – габродолериты… 124 м. – песчаники… 144 м. – песчаники…»

XIX

«Любимый мой! Я не раз проклинала себе за то, что приняла предложение работать в норильском театре. Первый сезон был ужасный. Мне всё здесь не нравилось – холодный каменный город без единого деревца, лишь с овсом на газонах коротким летом, равнодушная публика, бездарные режиссёры. Всё изменилось после встречи с тобой. Я до сих пор не понимаю, каким ветром занесло тебя в наш театр. Директор встретил тебя на входе, раздел в своём кабинете, усадил в своей ложе. Всё городское начальство суетилось вокруг тебя. И уж совсем непонятно, чем твоё внимание привлекла актрисуля второго плана в проходном спектакле. Я очень удивилась, когда мне в гримуборную принесли цветы от тебя (где ты в зимнем Норильске нашёл цветы?) и приглашение поужинать в ресторане «Лама».

Это был незабываемый вечер и незабываемая ночь. Я полюбила этот город за то, что он подарил мне встречу с тобой. И город полюбил меня. Мне стали давать главные роли и даже ставить спектакли для меня. Многие из них шли с аншлагом. И это тоже благодаря тебе. Любовь раскрыла во мне таланты, о которых я даже не подозревала.

Ты улетел в Москву. И тысячи километров, разделившие нас, рождают тоску и надежду на новую встречу.

Твоя Н.»

«Любимый мой! Что с тобой происходит? Ты пишешь, что жизнь для тебя словно бы обесцветилась, работа потеряла прежнюю привлекательность и ты понял, что я – единственное твоё спасение. Я рада этому признанию, но оно меня очень тревожит. Любовь не может быть единственным содержанием жизни для мужчины. Даже такая любовь, как наша. Я не перецениваю себя и хорошо понимаю, что не смогу заменить тебе всё. Ты многого добился, не каждый в твоём возрасте становится доктором наук и лауреатом Ленинской премии. Но вся жизнь ещё впереди. Помни об этом. Очень надеюсь, что твоё письмо продиктовано просто плохим настроением. Это бывает. Через неделю я прилечу в отпуск и постараюсь вернуть тебя к жизни. Твоя Н.»

«Любимый мой! Вот уже месяц, как я снова в Норильске и переживаю всё, что с нами случилось. Скажу откровенно, меня неприятно поразило то, что я увидела. Эта запущенная съемная квартира, пустые бутылки по углам, твои приятели-алкаши. Что у тебя с ними общего? Они друзья, пока у тебя есть деньги, а деньги кончатся и где они? То, что ты ушёл из семьи, меня не радует. Жена и сын привязывали тебя к жизни. Ты говорил, что женился по глупости, не подумав. Но ты взял на себя ответственность за их жизнь, нельзя об этом забывать.

Извини за нравоучения. Я и сама живу не как правильно, а как получается. Больше не буду о неприятном.

Три недели в Пицунде были восхитительными. Чистое море, мандарины и финики в саду, чудесные тёплые вечера. А самое восхитительное – это был ты, заботливый и нежный любовник, каких у меня никогда не было. Ты разбудил во мне женщину, и я этого никогда не забуду.

Сегодня в Норильске выпал первый снег, ночи стали заметно длиннее. Меня они уже не угнетают, мне есть о чём вспоминать в бессонницу.

Твоя Н.»

«Любимый мой! Меня очень обрадовала твоя телеграмма о том, что ты решил переехать в Норильск. И одновременно встревожила. Что ты здесь будешь делать? Ты сообщил, что в Норильской экспедиции тебе предложили возглавить группу математического анализа, но та ли та работа, которая тебя устроит? Это всё-таки не академический институт с его возможностями для научной деятельности. Не получится ли так, что работа быстро тебе наскучит?

Я думаю и о другом. Сейчас ты для города знаменитость, а станешь привычным, своим. А к своим всегда относятся без всякого пиетета. Не будет ли это ударом по твоему самолюбию?

Но если решил – приезжай, жду.

Твоя Н.»

«15 ноября. Макус.

Вот уже второй месяц я в тундре на гидрологическом посту номер 14. И только сегодня понял, что уже в состоянии спокойно разобраться в том, что произошло. А разобраться можно только тогда, когда напишешь об этом. Честно, ничего не приукрашивая и ничего не стесняясь.

Я никогда не понимал, что означает слово любовь. Произносил его, не задумываясь. Но в глубине души, наверное, всё-таки чувствовал, что это не просто слово, и старался не говорить его всуе. Даже жене говорил не часто, хотя был уверен, что её люблю.

Встреча с Ниной перевернула во мне все представления о любви. Всё началось со случайной связи, какие нередко бывали в командировках. Сейчас я даже не могу сказать, чем привлекла моё внимание эта актриса, тускло игравшая тусклую роль в заурядном спектакле. У неё были длинные чёрные волосы, зеленые глаза на смуглом лице и низкий доверительный голос. Ничего особенного. Но чем-то она меня зацепила. Я попросил директора театра достать цветов и передал ей вместе с приглашением поужинать. Она согласилась, а после ужина пошла со мной в гостиницу, где у меня был «люкс». Это было очень смело с её стороны – в небольшом городе, падком на сплетни.

Не могу сказать, что эта ночь была какой-то необыкновенной. Но уже в самолёте, уносившим меня из Норильска в Москву, я ощутил что-то похожее на тоску – по её зелёным глазам, по её доверчивости. В Москве я окончательно понял, что не могу без неё жить. Эта фраза, затертая в романах, наполнилась для меня смыслом.

20 ноября. Макус. Три тысячи километров, разделявшие нас, превратили мои чувства к Нине в болезнь. Ещё два раза я прилетал в Норильск для консультаций, хотя никакой надобности в них не было. И каждая встреча становилась для меня праздником. И для неё тоже. Мы встречались уже не в гостинице, а в её квартире в центре города. Однажды я пошёл на её спектакль. И был поражён тем, что увидел. Это была совсем другая актриса, ничем не похожая на ту, какую я видел раньше. Каждое её появление заставляло зал затихать, каждый жест был актом, каждая пауза наполнена смыслом. И откуда всё взялось? Она писала, что встреча со мной раскрыла её талант. Вряд ли так, но читать это было приятно.

10 декабря. Макус.

Вот и пришла полярная ночь. Вторую неделю держится минус 40. Теперь и я понял, Нина, как ты здесь жила.

Но продолжу. Хоть это и нелегко.

Чувство к Нине, которое можно назвать любовью, а я называю болезнью, изменило моё отношение к жизни. Меня перестала интересовать работа, она превратилась в скучную обязанность. Я стал много и часто пить, друзья постепенно сменились собутыльниками. Из дома ушёл, невмоготу было видеть осуждающее лицо жены. И то, что она в своём осуждении права, ещё больше озлобляло меня. Я понимал, что ничем хорошим это не кончится и нужно что-то предпринимать. Летом Нина прилетела в отпуск. Три недели мы провели в Пицунде, они подвигли меня к решению всё бросить и переехать в Норильск. Об этом решении я сообщил Нине телеграммой. Она ответила странным письмом. Мне показалось, что её почему-то испугало моё решение.

До переезда нужно было закончить некоторые дела. Я взял командировку в Новосибирск и Красноярск, где в научных центрах велись работы по моим проектам. В Красноярске меня поселили в крайкомовскую гостиницу. Утром по радио я услышал, что в городе гастролирует Норильский драматический театр, привезли спектакли по Арбузову и Шекспиру. В «Укрощении строптивой» главную роль играла Нина Уразова. Я помчался в театр и весь спектакль просидел в счастливом ошеломлении. И от её игры, и от предвкушения того, что увижу её. Это был чудесный подарок судьбы. Тогда я ещё не знал, что за свои подарки судьба всегда выставляет немалый счёт.

Встреча прошла совсем не так, как я ожидал. Пойти было некуда, обкомовская гостиница не место для свиданий, а в гостинице «Север», где разместили театр, у Нины был номер на двоих с другой актрисой. Норильские артисты, среди которых у меня было много знакомых, устроили в своём номере грандиозную пьянку. Не знаю, как в эти дни они выходили на сцену, но пьянка не прерывалась. На четвёртый день я обнаружил, что Нина исчезла. Искали её по всему городу, но так и не нашли. Снова я увидел её только в аэропорту перед отлётом самолёта в Норильск. Держалась она отчуждённо. Возможно, потому что вокруг были люди. Я сказал, что заканчиваю дела и через месяц прилечу к ней. Она ответила: «Прилетай, жду».

Больше я её никогда не видел.

15 января. Макус.

В Норильск я прилетел в начале сентября. Нины в городе не было. В театре мне сказали, что она получила приглашение β Красноярскую драму и уволилась. Директор театра был очень расстроен, потому что она была занята во многих спектаклях и найти ей замену очень непросто. А мне сказал странную фразу: «Может, это и к лучшему? Не стоит заглядывать в театральное закулисъе. Ничего там хорошего нет».

Две недели я прожил в «люксе» норильской гостиницы, куда меня поселили по старой памяти. Приходили знакомые артисты, выпивали и рассказывали, как Нина жила в Норильске, с кем спала. А спала она с теми, кто был ей полезен. С главным режиссёром за роли, с кем-то из городского начальства за квартиру. Они говорили об этом свободно, так как решили, что для меня всё уже в прошлом. А для меня это не было прошлым. Для меня это было настоящим, открытым, как рана.

Нужно было возвращаться в Москву или идти работать к геологам. Я не сделал ни того, ни другого, а пошёл в Гидрологическую службу и через неделю оказался на Макусе. Самое подходящее место для человека, который хочет разобраться в себе. Вот я и разбираюсь.

6 марта. Макус.

Сегодня я узнал, что мои предположения о том, что Имангда может быть продолжением Талнахского рудного узла, не подтвердились. А когда теория не подтверждается в мелочах, то чаще всего она вообще неверна. Может быть, и Талнах открыли случайно и Ленинскую премию мне дали не за что? Но это меня мало волнует.

По-прежнему мучит один вопрос: почему Нина боялась моего приезда? Почему она так поспешно уехала из города? Норильск небольшой город, здесь все на виду. Боялась, что мне расскажут, как она здесь жила без меня? Да, радости мне это не доставило бы. Но кто я такой, чтобы требовать целомудрия от человека, которого сам обрёк на одиночество? Она жила как могла, и не мне её за это винить. Неужели она этого не поняла? А как же наша любовь?

С прошлым вертолётом я отправил ей письмо на Красноярский театр. Жду ответа. Если ответа не будет, это тоже ответ.

На этом записи обрывались.

XX

...