Особое мнение

— Присядем?

— Давай.

Выбрав скамейку поукромней, подруги сели и принялись наблюдать за прохожими. Время за этим занятием бежало незаметно, и они лишь изредка обменивались репликами:

— Смотри, где-то тетка яблоки урвала.

— Этот к ночи насосется.

— Еще ходить толком не научилась, а уже туфли на высоком нацепила.

Потом напротив них сел мужчина в полувоенной форме. Настя сразу и не поняла, чем он привлек ее внимание: или этой странной полувоенной формой, или тем, что был, кажется, навеселе и с каким-то добродушным удивлением посмотрел на них. Но ее почему-то тянуло еще и еще раз взглянуть на этого мужчину, и она поглядывала на него украдкой, пока Вера не сказала:

— Пошли, Настя, проверим участок.

Они поднялись и медленно побрели по бульвару, и Настя не выдержала, оглянулась — мужчина провожал их взглядом.

— Странный какой-то, — сказала Настя.

— Кто?

— А этот, что напротив сел.

— Пьяница.

— С чего ты взяла? — Насте не хотелось, чтобы это было так.

— Так пьяный ведь. Не видела?

— Ну, мало ли…

Они прошли по бульвару, постояли над Амуром, невольно залюбовавшись его гладью, далекими сигнальными огоньками теплоходов, и двинулись назад. А до конца дежурства оставалось еще два часа.

Уже издалека она заметила его и невольно укоротила шаг. Было чувство, что ждет он ее. Откуда такое чувство взялось? Бог его знает. Откуда-то взялось. И она не ошиблась.

— Девушки, вы студентки? — спросил не совсем твердым голосом мужчина, как только они поравнялись с ним.

— А вам-то что? — с вызовом ответила Вера.

— Да ничего, — мужчина смутился. — Я тоже студент.

— Что-то поздновато вы в студентах ходите.

— Заочник я. А поздновато — так получилось. Посидели бы со мной?

— С какой это стати? — Вера насмешливо прищурилась.

— А без «стати» нельзя? Просто так? — Это он уже говорил ей, Насте, и ее, Настю, просил рядом присесть. — Юбилей у меня, девчата, такой юбилей, что хоть вой. А повыть-то и не перед кем.

— Вот еще… — начала было Вера, но Настя дернула ее за руку и тихо прошептала:

— Посидим. Просит же человек.

— Так что же за юбилей у вас такой? — Вера недоверчиво покосилась на мужчину.

— Антоном меня зовут, — сказал он, — а юбилей… юбилей, девчата, у меня невеселый.

— А все же?

— Два года назад из авиации списали. Вот и весь юбилей. Теперь в Иркутске на охотоведа учусь. — Антон усмехнулся и добавил — Загулял вот, домой страшно идти. Может быть, вы защитите?

— От кого?

— Да это я так, — смутился вдруг Антон, — шутки ради.

— А почему вас списали? — это уже спросила Настя.

— Да как вам сказать? Побывал в аварии, кости помяло, не очень уж здорово, а комиссия прицепилась. Вот и все причины. У нас это делается просто. Впрочем, теперь уже не у нас. — Он задумался, повторил: — Не у нас.

— Летать страшно? — поинтересовалась Вера.

— Страшно не летать, — грустно сказал Антон, — все остальное не страшно.

— Ну, нам пора. Извините, — они поднялись со скамьи.

— Можно я с вами пройдусь?

— Как хотите, — не очень охотно согласилась Вера, а у Насти заколотилось сердце. Теперь она уже знала, что так просто это случайное знакомство не закончится. И действительно, как-то само собой получилось, что она пошла рядом с Антоном, а Вера чуть замешкалась и отстала, и теперь уже неловко было ей подойти.

— Вы часто дежурите?

— Раз в неделю.

Но не это хотел он спросить и не это она хотела ответить. А что — неизвестно. С ним было покойно Насте, с этим Антоном, бывшим летчиком и будущим охотоведом. Но и не покоя хотела сейчас Настя. А что? Неизвестно. Она догадывалась, понимала, что Антон не один, что такой мужчина не может быть один, но это ее почти не беспокоило. Почему? Его голос, глаза, грусть его были как-то по-особому близки и понятны ей. В его мыслях она словно бы угадывала свои мысли, в его словах были и ее слова…

— Можно будет мне зайти к вам в гости?

— Конечно.

— Я запишу ваш адрес?

— Пишите.

Он достал папиросы и на коробке крупно записал ее общежитие и номер комнаты, ее фамилию и имя.

— А как зовут вашу подругу?

— Вера.

Она знала, что ему совсем неинтересно, как зовут ее подругу, но так требовал какой-то неписанный закон, и он спросил ее об этом, и она ответила ему.

— Вы на каком курсе?

— На втором.

— А я — первокурсник, — Антон засмеялся, — мне уже двадцать восемь лет.

— У нас тоже есть такие ребята. Они хорошо учатся.

— А что им остается делать? Все фортели — позади.

— Вы были военным летчиком?

— Да.

— А я после школы два года работала в леспромхозе учетчицей. Теперь мне двадцать один год. У нас дома я уже в старухах числюсь.

— У вас дома очень молодые старухи…

Они шли и шли по бульвару, совершенно забыв о Вере, с каждой минутой все больше узнавая друг друга. Узнавая без удивления, словно наперед догадывались, что все именно так и будет. Будет эта случайная встреча, и эта ночь, и только их два голоса во всем городе. Насте казалось, что уже целую вечность идет она с Антоном по бульвару, и эта вечность не была для нее утомительной…

Через два дня Антон пришел в общежитие. Был он все в той же полувоенной форме: защитная офицерская рубашка, защитные брюки, форменная фуражка без кокарды, и только пиджак был гражданский. Он вошел в ее комнату, улыбнулся, пригладил густые волнистые волосы и лишь потом поздоровался. А она уже измучилась ждать его эти бесконечные два дня. Она уже думала, что все было шуткой или просто приснилось ей. Но нет, все было явью, и он теперь стоял в ее комнате и немного растерянно смотрел на нее.

Они пошли в парк. Настя мучительно ждала, что он ей скажет. Сказал Антон совершенно неожиданное:

— Знаете, Настя, ведь я женат.

— Знаю…

— Как? — он искренне удивился и тревожно посмотрел на нее.

— Я еще позавчера догадалась об этом.

Он помолчал, потом остановился и взял ее за руку.

— Я ничего не буду говорить об этом, хорошо?

— У вас действительно был юбилей в тот день?

— Да, Настя, был.

— В следующий раз я выпью вместе с вами.

Он понял все так, как она хотела ему сказать, и благодарно улыбнулся ей.

— У вас дома очень прекрасные старухи. При случае передайте им это от меня.

— Хорошо.

— Что мы будем делать?

Они бродили по парку, они видели, как оформляется лето из лопающихся почек, шумного гвалта птиц, просыхающих луж, поднимающихся к солнцу травинок и медленного затухания дня. Они бродили по парку, мимо прекрасных деревьев, выросших словно для того, чтобы полюбоваться их счастьем, чтобы послушать их согласное молчание и ощутить волнующую теплоту их взглядов. Пространство расступалось перед ними, и они видели далекие сопки в вечерней голубоватой дымке, изящные рожки нарождающегося месяца, огни манящих костров на островах и стремительный полет моторных лодок над Амуром. И еще — звезды, таинственно мерцающие планеты, яркие вспышки сигнальных огней взлетающих самолетов, огонек его папиросы, свет ее глаз…

Где-то в безбрежной Вселенной неслась в эти минуты комета Кагоутека, которая пришла к Земле из неведомых глубин Галактики и вновь отринулась от Земли, в поисках новых планет…

Люди не знают, как целуются деревья и птицы, реки и моря, земля и небо, потому как думают, что целуются только они одни…

А вечер все не кончался, он не хотел уступать ночи, и они, как могли, помогали ему в этом. Они бродили по притихшему парку, и вечер неотступно следовал за ними. Такой это был вечер.

6

Когда Настя пыталась припомнить, было ли в ее жизни что-либо похожее, ничего подобного ей не припомнилось. Какие-то пустяки, глупые и наивные. Но она размышляла дальше и приходила к выводу, что глупыми и наивными эти пустяки кажутся ей только теперь, а раньше, в свое время, они такими не были. В первый раз это случилось в пятом классе. Такой чистенький, аккуратный мальчик с длинными ресницами и задумчивыми глазами. Он не походил на остальных мальчиков из школы, он был особенный — городской. Его мама приехала работать в Мухоловку бухгалтером в промхоз. Она была важной, пышной и сильно накрашенной дамой. В деревне так и говорили: «Вон, Дама пошла». А мальчика звали Сережей. Это был красивый и нервный мальчик. Он мог хорошо учиться, но не делал этого из принципа: он не хотел быть выскочкой. И еще — он не обращал на нее внимания. А уж как она старалась понравиться ему. Лезла в драку с мальчишками, ныряла с подвесного моста, одной спичкой разжигала костер, и все это у него на глазах. Но он — скала, монумент, полный дурак, по деревенским понятиям. Своими сногсшибательными трюками она могла покорить любого деревенского мальчишку, потому что они знали цену этим трюкам, а его вот — нет. Он этой цены не знал и не пытался понять. Когда она, встав на раскачивающийся мазутный трос, держась одной рукой за проволочную перемычку, а другой поправляя волосы, замирала над бурлящей, в грязной пене и маленьких воронках, рекой, когда мальчишки замирали, с восторгом ожидая прыжка, он оставался равнодушным. Она прыгала, она летела над рекой, выбросив вперед руки, зажмурившись до красных пятен в глазах, она уходила в Ледяную воду, мгновенно сжавшись в комочек, чтобы не разбиться о камни, она неслась в упругих струях воды, отчаянно выгребаясь к берегу, а он что-нибудь читал в это время.

— Отчаюга, Настька! — восхищались ребята.

— Серега, прыгнуть слабо? — спрашивали они новенького.

— А зачем? — Сережа усмехался.

Этот вопрос ставил ребят в тупик, потому что каждый из них прыгал с моста, не задумываясь над тем, зачем он это делает. Так было принято. Никто не рождался и не умирал в Мухоловке, чтобы не прыгнуть с моста. Так было всегда.

Дошло до того, что Настя попыталась выведать у своей бабки, как привораживают женихов. Когда бабка спросила, кто же это такой, ее желанный, что она ему голову завертеть не смогла, она соврала ей, что желанный есть не у нее, а у подруги.

— Волос нужон, — строго сказала бабка.

— Какой?

— Ну его, желанного.

— Зачем?

— Тю на тебя, слухай, когда спрашиваешь. Волос нужон. С головы. Как добудешь, так с пятницы на субботу тот волос, с его головы, в русскую печку бросить надо. Как затрещит он там, волос еный, так три раза и повтори: волос в огне, жених — ко мне… Твой будет.

— Да не мой, бабушка.

— А я и говорю…

И началась охота за Сережиным волосом. Однажды, когда она подкралась к нему на речке и уже занесла над одной из прядок его русых волос ножницы, он поднял голову, удивленно посмотрел на нее, на ножницы и презрительно сказал:

— Или я дурак, или у вас в Мухоловке шутки дурацкие.

Наверное, дураком был все-таки он, так как не понял, что его хотели приворожить.

Потом Дама уехала. Исчезла так же неожиданно, как и появилась. Уехал и Сережа. Уехал, так и не прыгнув с моста, так и не поняв, зачем прыгала она.

Второй раз она влюбилась в веселого парня, киномеханика. Звали его Пашей. Он ездил по деревням с кинопередвижкой, и в каждой деревне у него было по девушке.

Так говорили в Мухоловке. Она этому не верила. Ей уже было шестнадцать лет, и она ходила на танцы. Когда не было Пашки, танцевали под гармошку, на которой хоть и лениво, но умело играл захолостяковавшийся Борька Безносюк. Но это были не те танцы, и народа на них приходило мало. Другое дело, когда приезжал Пашка. После кино он включал проигрыватель, и над Мухоловкой с ревом и визгом проносился вихрь никому здесь не ведомой музыки. От нее Борька Безносюк забивался в угол, вздыхал и затравленно вращал громадными глазами. Вначале, как и все девчонки, она лишь обожала Пашку. Но однажды он повел по девчатам своими быстрыми веселыми глазами и остановился вдруг на ней. Настя тут же умерла и воскресла лишь потому, что увидела Пашку перед собой. Он приглашал ее танцевать! Ее, Настю Зубову, которая до этого удостаивалась приглашений только от своих одноклассников. А здесь — сам Пашка! Было от чего закружиться голове. А Пашка станцевал, раза два что-то смешное сказал, сам же и посмеялся, и укатил по другим деревням. А Настя осталась ждать. Когда приехал, развеселилась до истерики, после танцев — плакала, не пригласил. И так прошел целый год. Она извелась, запустила учебу, и когда уже начала потихоньку ненавидеть его — он пригласил. После танцев пошел провожать. Это была победа. Она громко хохотала, она чуть ли не кричала, разговаривая с ним, чтобы подружки знали, с кем она идет. А на речке струсила, притихла, хотела поскорее домой. Но Пашка не любил терять вечера попусту, и уж если он с нею пошел…