Особое мнение

— Обижаете, Петр Ильич. В дом-то войти надо или нет?

И с этой минуты Петр Ильич словно бы перестал принадлежать самому себе. Все делалось не по его воле, и он всему подчинялся. Его ввели в дом, усадили на почетное место, рядом с маленькой веснушчатой невестой, налили громадный фужер водки и потребовали, чтобы он выпил до дна.

— Но я же не могу столько, — изумленно бормотал Петр Ильич, тщетно разыскивая глазами председателя, — это очень много. У меня сердце больное…

— Все мы сердешные, — почти в самое ухо Петра Ильича засмеялась Настя. — А вы пейте столько, сколько сможете.

Петр Ильич выпил за счастье молодоженов, ткнул куда-то вилкой, что-то добыл и закусил. Настя не умолкала:

— А вот еще одну выпьете, и мы плясать пойдем. Или и плясать не можете?

— Нет, — замотал головой Петр Ильич.

— Да как же ваша баба с вами живет?

— Живет, — словно бы и сам удивился Петр Ильич.

— Чудеса. А я бы не стала.

— И я бы с вами не стал, — неожиданно расхрабрился Петр Ильич.

— Эт-то почему? — ахнула Настя и плечом легонько привалилась к Бармину.

— Да вот, не стал бы, — с удовольствием повторил Петр Ильич, легонько освобождаясь от Настиного плеча.

— С молодой и не стал бы? — взвихрилась Настя. — А я бы хотела посмотреть, как это — «не стал бы»?

— Дорогие гости, — появился Алексей Иванович, — есть предложение выпить за то, чтобы жизнь у Сережи с Леной…

— За разоружение! — крикнула Настя.

— Настя!

— А чего? Чтобы невеста сегодняшней ночкой разоружилась. Ай не так?

За столом засмеялись, захлопали Насте, и Алексей Иванович, неожиданно улыбнувшись, согласно пророкотал:

— Нехай будет так.

— Петр Ильич!

— Да.

— А вы?

— Настя, не могу, честное слово.

— Со мной сможете, берите!

И опять Петр Ильич выпил, с тоской думая о том, что нитроглицерин остался в портфеле. А потом как-то так случилось, что Петр Ильич встал из-за стола, поднял фужер и предложил выпить за «незыблемое счастье молодых». И все его послушались, все поднялись и выпили, и Петр Ильич уже не различал, где он, а где другие, и лишь Настино присутствие вызывало в нем смутное чувство тревоги.

— Вам сколько лет, Петр Ильич? — спрашивала Настя.

— Пятьдесят, — с некоторой гордостью ответил Бармин.

— Ну а мне тридцать. Всего-то двадцать годков. Это даже лучше.

— Вы… вы зачем так говорите? — перепугался Петр Ильич. — Я вас прошу, Настя, очень прошу, не надо так говорить. Шуткам есть предел. — Он беспокойно заерзал на стуле, потом поднялся и хотел уйти, но Настя как-то ловко вновь посадила его на место и неожиданно тихо сказала:

— Неужели и в самом деле не узнаёте, Петр Ильич?

— Кого? — Бармин уловил перемену в Насте и насторожился.

— Меня, Петр Ильич. Настю Зубову.

Петр Ильич ошалело посмотрел на Настю, мгновенно вспомнил ее, но все еще не хотел верить, что это именно она. Заполошная, развязная бабенка и вдруг — Настя Зубова?

— Вы изменились, — растерянно пробормотал он. — Простите, не узнал…

А застолье шумело, набиралось силы, и никто уже не обращал внимания на Настю и Петра Ильича.

— Вы так больше и не учились? — спросил Петр Ильич.

— Не до учебы было. Закрутило меня тогда, чуть совсем не умотало, — грустно сказала Настя. — А я вас сразу, с первого взгляда, узнала. Думала, что и вы узнали, да не хотите сознаваться.

— А вы… вы еще сердитесь на меня, Настя? — осторожно спросил Петр Ильич.

— Зачем? — Настя усмехнулась. — Ведь все было решено по справедливости. Слишком уж счастлива я была тогда, а за счастье платить надо. Вот я и заплатила.

Петр Ильич покосился на Настю и увидел, что нет больше разбитной бабенки с шальными глазами, вместо нее сидела рядом усталая женщина, Настя Зубова.

— Я вас очень прошу, — тронул Петр Ильич Настю за руку, — помогите мне выбраться отсюда. У меня в самом деле разболелось сердце, а лекарство в гостинице…

4

Сразу после войны, устав от нее, отупев, Петр Бармин с жадностью набросился на мирную жизнь. Высидев три года в блиндаже командира полка ординарцем, он лишь однажды попал в серьезный переплет, когда немцы неожиданно прорвали фланг и взяли их в полукольцо. Петя Бармин вместе с командиром полка, тучным бывалым воякой, отстреливался до последнего момента, а когда этот последний момент наступил, его ранило, и очнулся он только в прифронтовом госпитале. Его командир не любил менять ординарцев и проследил за тем, чтобы после госпиталя Бармин вновь вернулся к нему. Здесь Петя Бармин получил медаль «За боевые заслуги», и на том исключительные эпизоды его воинской биографии закончились. Были Варшава, мелкие бои в предместьях, 9 Мая, долгий путь домой, к мирной жизни. Тогда многие возвращались и многие слишком долго праздновали победу, иные празднуют до сих пор по случайным забегаловкам. Петр Бармин поступил иначе: в этом же, 1945 году стал студентом Института инженеров железнодорожного транспорта. Поступил он довольно-таки легко: фронтовик, боевые награды, коммунист с трехлетним фронтовым стажем, да и подготовился сравнительно хорошо. Два года его лихорадило: учился неровно, были взлеты и падения, но потом выровнялся, и когда закончил институт, ему предложили остаться в аспирантуре. Петр Бармин подумал и согласился. Тяги к научной работе не было, но лекции он читал с удовольствием, добросовестно готовился к ним, изучал литературу, интересовался новинками. Любил, когда студенты слушали, что называется, разинув рты. Потом появилась Маша, через год родился Вадим, еще через год он получил хорошую квартиру и был избран секретарем партбюро института. Вначале он испугался новой должности, но очень скоро партийная работа понравилась ему, и он добросовестно ушел в нее с головой. Шут его знает, может, было в этом крохотное властолюбие Петра Бармина, а может быть, и не было, но парторгом он оказался хорошим: деловой, исполнительный, думающий человек. Конечно же именно эти качества сыграли решающую роль, когда через пять лет Петра Бармина выдвинули в партийный аппарат Кировского района. Но это было через пять лет.

Когда умер отец, он был на трехмесячной партийной учебе в Москве. Пока дали знать в Хабаровск, пока Маша отбила телеграмму в Москву, прошло четыре дня, и на похороны он не поехал. Но потерю отца переживал долго, так как после войны только дважды навещал отца и чувствовал перед ним сыновью вину.

В 1963 году Петр Бармин стал героем института благодаря тому, что на вечере отдыха справился с вооруженным бандитом. Слава эта польстила ему, и он организовал институтскую дружину. Все были довольны его активностью, и только один человек эту самую дружину поставил ему в упрек. Высокая худощавая женщина пришла к нему перед обедом, назвалась Кудрявцевой Зинаидой Степановной и попросила уделить ей десять минут. Через десять минут у него начиналось собрание на факультете, и он сказал об этом женщине.

— Хорошо, я вас не задержу.

Она была некрасива и чем-то неприятна Петру Бармину.

— В вашей дружине есть Настя Зубова?

— Да, есть. Это одна из наших активнейших дружинниц.

— Вот, вот, даже слишком активная она у вас, — женщина язвительно усмехнулась.

— Простите, я что-то не пойму — о чем вы говорите?

— Так вы знаете их, своих дружинниц. Сука она, а не дружинница! — взорвалась Зинаида Степановна. — Сука она, вот кто!

— Попрошу… — растерялся Бармин.

— Меня нечего просить, — резко оборвала его Зинаида Степановна, — вы ее попросите, чтобы она чужих мужиков не сманивала.

— Но каким образом, — попытался отвести удар от себя Петр Бармен, — дружина и…

— А таким, что притащила его пьяного домой и еще адрес свой оставила. Вы лучше ее спросите — каким образом, пусть расскажет. Студентка, называется. Я в горком партии пойду, предупреждаю вас, и выведу вашу дружину на чистую воду… Пусть узнают, чем вы занимаетесь, — женщина всхлипнула и разрыдалась.

Петр Бармин основательно перепугался. Он и вообще-то робел перед женщинами, а перед плачущими женщинами — терялся совершенно.

— Успокойтесь, прошу вас, — неприязнь к Зинаиде Степановне смешалась с жалостью, — выпейте воды. Успокойтесь. Это ни к чему.

— У нас и так-то жизнь не складывается, а тут еще эта сопля. — Зинаида Степановна всхлипывала, громко сморкалась в платок, но постепенно успокаивалась, и Петр Бармин счел возможным сказать, что он опаздывает на собрание.

— А как же с ней? — встревоженно спросила женщина.

— С кем? — наивно переспросил Бармин.

— Ну, с вашей дружинницей. — Слезы Зинаиды Степановны мгновенно просохли, и лишь кончик носа был как-то странно красен. — Настей Зубовой?

— Мы проведем беседу, — не совсем уверенно начал Петр Бармин, — не беспокойтесь, дела этого так не оставим. Поручим комитету комсомола…

Зинаида Степановна уловила эту неуверенность, нахмурилась и, поднимаясь с кресла, решительно заявила:

— Я еще раз предупреждаю, не примете серьезных мер — буду жаловаться в горком партии. До свидания.

— До свидания, — растерянно пробормотал Петр Бармин, наблюдая за тем, как стремительно пересекла его кабинет высокая женщина в сиреневом платье, и почему-то думая о том, что ужасно глупо надевать на себя сиреневые одежды. И еще Бармин думал о том, что женщина в таком платье непременно дойдет до райкома партии, дойдет до крайкома, а то и ЦК, только бы спасти для себя мужа.

Настю Зубову он помнил смутно. Брюнетка, невысокого росточка, глаза черные, очень живые. Пожалуй, более всего, они и запомнились — черные глаза. В общем-то совсем еще девчушка, кажется, из деревни. Кой черт дался ей этот… Кудрявцев? Что за глупая история? Надо было подробнее расспросить эту сиреневую женщину, узнать, какие у нее доказательства. Какой-то там адрес… Зачем?

Петр Бармин расстроился. Он был почти уверен, что ничего серьезного, в этой истории нет, что здесь гораздо больше фантазии ревнивой жены, чем вины ее мужа и Насти Зубовой. Однако какие-то меры принимать надо было, и он пригласил Настю Зубову для беседы на десять часов утра следующего дня.

Петр Бармин любил сидеть за своим письменным столом: этакая двухтумбовая громадина, занимающая чуть ли не половину его кабинета. Настольная лампа, календарь, графин с водой и стакан, на черном коленкоре белая стопка бумаги и авторучка — больше на столе ничего не было. И именно отсутствие лишних вещей на столе Петр Бармин более всего почитал.

Когда, предварительно постучавшись, вошла Настя Зубова, Бармин отложил авторучку и по возможности приветливее пригласил ее сесть. Настя неловко, бочком как-то, присела на стул, поправила платье на коленях и вопросительно посмотрела на него. А Петр Бармин не знал, с чего начинать разговор, и это его слегка раздражало. Он задал ей несколько необязательных вопросов типа: «Как вы учитесь?», «Нравится вам будущая специальность?», и получил такие же необязательные ответы. Разговора не получалось, и Бармин резко сократил вступление.

— Скажите, Настя, э-э-э, вы знаете Кудрявцева?

Нет, этого вопроса она от него не ожидала. Бармин видел, как Настя вздрогнула и густо покраснела. И сразу же вызрела уверенность, что сиреневая женщина приходила не зря. Это маленькое открытие было почти неприятно Бармину, так как он до последней минуты надеялся, что визит сиреневой женщины — досадное недоразумение. Теперь же надеяться на это уже не приходилось.

— Так знаете или нет? — чуть построже повторил вопрос Бармин.

— Да, — тихо ответила Настя, не поднимая головы и не вкладывая в это «да» почти никакой интонации.

— И давно вы знакомы?

— Нет.

— А точнее?

— …

— Когда вы познакомились?

— …

— Вы что же, не хотите мне отвечать? — Бармин чувствовал себя скверно. К таким разговорам он еще не привык и хотел закончить его как можно быстрее.

— Зачем вы меня об этом спрашиваете? — Настя подняла голову и посмотрела Бармину прямо в глаза. Вопрос этот его возмутил. Возмутила и прямота Настиного взгляда.

— А затем, Зубова, — твердо ответил Петр Бармин, — что вчера ко мне приходила жена Кудрявцева. Теперь вы понимаете — зачем?

— Нет.

Он растерялся. Он не ожидал такого ответа. И он опять не знал, как вести разговор дальше.

— Она сказала, что вы, Зубова, отбиваете у нее мужа.

— …

— Это правда?

— Не знаю, — бесцветным голосом ответила Настя.

— Да вы понимаете, что творите?! — взорвался наконец Бармин. — Вы, студентка нашего института, разбиваете семью! Вы что же, не понимаете этого?

— …

— Не понимаете?

Настя поднялась, как-то странно посмотрела на него и вышла из кабинета.

— Вернитесь! — Бармин прокричал, когда дверь уже закрылась за ней.

Через неделю было общее комсомольское собрание института. Петр Бармин выступал, говорил горячо и гневно. Говорил долго и искренне. Он понимал, что урок Насти Зубовой должен послужить добру, должен предупредить, предостеречь других от опрометчивых поступков. В первом ряду сидела женщина в сиреневом платье и с благодарностью смотрела на него.

Общее собрание большинством голосов решило: за аморальное поведение Настю Зубову из института исключить…

5

У кинотеатра они разделились на три группы, и каждая из групп пошла своим маршрутом. Настя Зубова и Вера Леднева направились к Амурскому бульвару. Вечер еще только начинался: солнце красно багровело над сопками, на улицах было шумно и многолюдно, хлопали двери магазинов, взвизгивали тормозные колодки автомашин, воздух пах бензином и остывающим к вечеру асфальтом. Именно в эти часы вспоминался Насте дом, река, подвесной мост, горы, тайга, все, что с детства окружало ее. Вспоминалась отцовская пасека, деловитое гудение пчел, сам отец с дымокуром в руках, липовая роща и еще тысяча самых различных мелочей, которые она раньше умудрялась не замечать.

Они вышли на Амурский бульвар. Вера предложила: