Украденное счастье

Как и следовало ожидать, Гайда превратилась в красавицу. У нее были роскошные волосы, пышное, как цветущий розовый куст, тело, грациозная походка и пленительный взгляд. Черная родинка на ее щеке была подобна капле амбры на белоснежном фарфоровом блюде. Разглядывая себя в зеркале, Гайда забывала об окружающем мире и думала только о вечных, непостижимых тайнах женственности, о своей ослепительной красоте.

По-своему прелестная, но не обладающая броской внешностью Эсма не завидовала сестре, однако ей тоже хотелось иметь что-то такое, что отличало бы ее от остальных девушек. Когда ей исполнилось десять, она попросила отца научить ее читать и писать. Тарик хорошо знал Коран; ни в одной из сур не говорилось, что женщины не имеют права изучать грамоту, поэтому он согласился. В результате к пятнадцати годам Эсма могла без запинки и с выражением читать любовные стихи, назидательные повести и веселые сказки.

Как всякая девушка, она много думала о любви, об этом горячем, завораживающем, прекрасном чувстве, не задаваясь, однако, вопросом, как скоро оно может ее настичь и случится ли это вообще. Между тем в жизни семьи Тарика назревало важное событие: почтенный кади Рашид ал-Джибал, у которого служил Тарик, надумал женить младшего сына Хатема. Поскольку тот должен был получить меньшую по сравнению со старшими братьями долю наследства, кади задумал заслать сватов к одной из дочерей Тарика. Тот был очень доволен этим предложением, но все же решил посоветоваться с любимой женой.

— Это очень выгодно для нас, — сказал он Уарде, когда они легли в постель. — Хатем — добропорядочный и умный юноша; уже сейчас он служит хаджибом[6] у верховного кади и получает сто тридцать дирхемов в месяц.

— А как он выглядит? — спросила жена.

— Красивый и стройный. Ему двадцать лет.

— И к которой из наших дочерей он намерен посвататься?

— Рашид спрашивал у меня, кого я намерен выдать замуж первой, Гайду или Эсму, и я ответил, что они одногодки, приданое и одной, и другой готово.

— Гайда вполне созрела для замужества, ее тело налилось, тогда как Эсма все еще выглядит как девочка, — помедлив, произнесла Уарда.

— Я согласен с тобой, однако Рашид решил, что Хатем должен увидеть обеих девушек и сказать, кто ему больше по сердцу. Мужчины придут к нам в ближайшую пятницу после посещения мечети.

— В этом случае либо Гайде, либо Эсме придется почувствовать себя обделенной. Мне неприятно сознавать, что наши дочери вынуждены будут соперничать между собой!

Уарда так сильно разволновалась, что вскочила с постели. Тарик удержал ее за руку.

— Пойми, я не могу возражать Рашиду. Постараемся, чтобы все прошло гладко.

Тарик притянул жену к себе, и вскоре она забылась в его объятиях. В такие минуты Уарда не могла надышаться мужем, а он — ею. И мужчине, и женщине казалось, что их тела пронизывают огненные сполохи. Они прожили в браке пятнадцать лет, произвели на свет троих сыновей и все еще сходили с ума от любви. Иногда Уарде и Тарику казалось, что у них общее, одно на двоих сердце. Ему и в голову не приходило взять вторую жену, а ей — посмотреть в сторону другого мужчины. Конечно, они мечтали о том, чтобы судьбы Гайды и Эсмы сложились столь же счастливо, как и их собственная.

На следующий день девушкам сообщили новость. Гайда пришла в страшное возбуждение, хихикала и покусывала губы, а Эсма свела вместе тонкие брови, сложила на коленях худенькие руки и молчала. Она вспоминала, как восемь лет назад сидела на этом диване и слушала исповедь Уарды и Тарика. Сейчас все происходило столь же неожиданно, и она опять не знала, чего ждать от этой вести.

Когда они вернулись к себе, Эсма с облегчением произнесла:

— Конечно, он выберет тебя.

— Меня? Почему меня?

— Потому что ты красивая.

— Разве ты — нет? — снисходительно промолвила Гайда.

— Не знаю. В любом случае нам придется расстаться, а я не хочу расставаться с тобой, — задумчиво произнесла Эсма, вспоминая их разговоры по душам, когда над черными опахалами пальм горели яркие звезды, а тишина в саду нарушалась лишь стрекотом цикад.

Они с Гайдой прекрасно дополняли друг друга. Иногда их беседы горячили душу и тело так, что этот огонь не мог охладить даже ночной ветерок, слова слетали с губ, обгоняя друг друга, словно быстрокрылые птицы. А порой их мысли становились горькими, как степная полынь, — девушки вместе печалились и страдали.

— Мы будем часто встречаться. Хатем живет на соседней улице.

— Ты его видела?

— Мне кажется, да. Если это тот, о ком я думаю, он очень хорош собой, — сказала Гайда и призналась: — Я буду рада, если он выберет меня.

— Тебе не страшно выходить замуж? — спросила Эсма, заведомо уступая сестре.

— Что в этом страшного?

— Ты знаешь, что я имею в виду.

Гайда загадочно сверкнула глазами, взяла сестру за руку и прошептала:

— Хочешь совет? Когда ляжешь спать, подними рубашку, потрогай себя и представь, что это делает муж. Тогда ты наконец поймешь, что тебя ждет, и перестанешь бояться.

Эсма выдернула руку и покраснела от стыда. Ей и в голову не могло прийти заниматься такими вещами! Пожалуй, лучше сразу сказать родителям, что она не хочет замуж и не собирается выходить к гостям.

Она так и сделала, но Тарик был непреклонен. Эсма и Гайда должны надеть лучшие платья и постараться очаровать Хатема.

К пятнице Гайда была истомлена ожиданием, тогда как Эсма, будь ее воля, тянула бы время до бесконечности.

Эсма не стала долго раздумывать над своим нарядом: чем проще и строже, тем лучше. Она надела рубашку белого полотна и кафтан черного бархата с серебряной застежкой на груди и разрезами по бокам. Волосы заплела в две тугие косы и набросила на них прозрачную газовую шаль. В отличие от сестры девушка не стала белить лицо, сурьмить ресницы и брови и навешивать на себя множество звенящих украшений.

Эсма завершила приготовления первой. Ожидая Гайду, она с любопытством приблизилась к занавеске, прикрывавшей вход, нашла крошечную прореху и заглянула в парадную комнату, где сидели гости.

Девушка увидела почтенного мужчину, в бороде которого поблескивала седина, а рядом с ним — юношу в вышитом цветными узорами темном кафтане с широкими рукавами, красиво облегавшем стройное тело. Голову сына кади обтягивала суконная шапочка, его пальцы были изящными и длинными, а лицо… Взглянув на него, Эсма почувствовала, как что-то внутри взмывает ввысь и вместе с тем опускается ниже земли.

Хатем что-то говорил ее отцу. У него был приятный бархатистый голос, его красивые темно-карие глаза блестели, а кожа была гладкой и смуглой. Когда он улыбнулся, меж алых губ сверкнула полоска ослепительно-белых зубов.

Чтобы унять стук сердца, Эсма прижала ладони к груди. Почему она не надела яркую, как цветы рая, одежду, отчего не украсила себя похожими на звезды серьгами, не нацепила напоминающие радугу браслеты, зачем не распустила волосы, чтобы они струились, как Млечный Путь?!

Известно ли этому юноше, что она, едва ли не единственная из багдадских девушек, умеет читать и писать? Что ее интересуют не только наряды и безделушки, что она способна постигать красоту мысли и слова?

— Выбери меня! — прошептала Эсма, обращаясь к Хатему, а еще — к Богу.

Она совсем его не знала, но была готова выйти за него замуж. И пусть бы он сделал с ней то, что мог делать по праву мужа, она бы не испугалась.

Девушка была готова отдать сестре все, что имела, все, кроме этого юноши.

Эсма сделала шаг вперед и вошла в комнату зажмурившись, будто ступила в ледяную воду.

Открыв глаза, девушка увидела, что мужчины смотрят на нее с любопытством. Во взгляде сына кади вспыхнул интерес. Он ответил на ее приветствие и улыбнулся: Эсма впервые поняла, какие неповторимые чувства могут расцвести в душе, когда улыбка мужчины предназначена только тебе.

Ее счастью суждено было длиться всего лишь несколько мгновений, и Эсма это знала. Знала, что ее мечта умрет, едва родившись, потому что, когда в комнату войдет Гайда, взор Хатема будет прикован только к ней. Он станет следить за каждым ее движением, за малейшей искоркой в глазах.

Появилась закутанная в покрывало Уарда, а с ней — ее дочь.

Красота Гайды была подобна красоте диковинного цветка, щедро обласканного знойным солнцем и политого прохладной водой. От взгляда Хатема не ускользнули ни кокетливо опущенные ресницы девушки, бросавшие тень на нежные щеки, ни плавное покачивание крутых бедер, ни колыхание высокой и полной груди.

Лицо ее сестры казалось одухотворенным и умным, но во внешности Эсмы не было ничего соблазнительного, тогда как Гайда, казалось, исходила соками любви и жизни. Хатем мигом представил, как ложится с ней в постель, и это определило его выбор.

Рашид сообщил о решении сына на следующий день и сказал, что пришлет сватов. С тех пор Гайда говорила и думала только о свадьбе.

Чувства Эсмы были сложны, как узор, нарисованный хной на руках ее сестры в день, когда она сочеталась браком. С одной стороны, девушка искренне желала Гайде счастья, с другой — в ее душе прочно поселилось убеждение, что ей самой никогда не суждено познать взаимную любовь.

Когда девушка узнала о выборе Хатема, ее будто опалило огнем. Чувство уязвленного самолюбия настигло Эсму как удар и надорвало душевные силы.

Девушка решила, что никто никогда не узнает о ее чувствах, и мужественно выдержала свадьбу сестры. Она помогала Гайде одеваться и краситься, смеялась и шутила.

В ту ночь Эсма впервые спала в комнате одна. Постель сестры навсегда опустела — отныне Гайде суждено нежиться в объятиях Хатема. Подумав об этом, Эсма дала волю слезам. Первый раз в жизни девушка чувствовала себя не просто одинокой, а покинутой.

Через несколько дней сестра подробно рассказала, как прошла ее брачная ночь.

Дожидаясь Хатема в постели, Гайда так распалила свое воображение соблазнительными картинами, что оказалась совершенно готовой к тому, чтобы муж овладел ею. Несмотря на легкую боль, она получила огромное удовольствие от близости.

— Увидев кровь, он принялся меня благодарить и одновременно просил прощения. Потом спросил, согласна ли я повторить то, что мы только что сделали. Разумеется, я не стала ему отказывать. За одну ночь он оросил мой цветок пять раз! Он невероятно красивый и страстный! — Гайда зажмурилась от восторга. — И мы так часто занимаемся этим, что мне кажется, я скоро забеременею.

— Ты этого хочешь? — спросила Эсма.

— Конечно, я предпочла бы подождать, но ведь главный долг каждой мусульманки — родить своему мужу сына.

Гайда сдержала слово и приходила в родительский дом два-три раза в неделю. И когда они с Эсмой уединялись в комнате или в саду, Гайда подробно рассказывала сестре про свою жизнь. Хатем очень доволен ею, он осыпает ее ласками и подарками. Они изобретают все новые и новые способы доставить друг другу удовольствие и каждую ночь занимаются любовью.

— Хатем способен так сильно разжечь мою плоть, что я начинаю умолять, чтобы он поскорее оказался внутри, а он смеется и дразнит меня, — говорила Гайда.

Эсма сомневалась, что когда-нибудь сможет проявить такую пылкость. Пожалуй, Хатем правильно сделал, выбрав ее сестру. Когда Эсма, случалось, приходила к ним в гости, он держался с ней вежливо, но равнодушно. Все его взоры были устремлены на жену. Казалось, Хатем ослеп от блеска ее глаз и оглох от звука ее голоса.

Эсму сжигала и сушила тайная ревность; возвращаясь домой, она тайком плакала и грустила.

Тарик понимал ее чувства; желая загладить вину, он позвал дочь к себе, дал ей денег и предложил сходить на базар, чтобы она купила себе новую одежду и украшения.

Эсма поблагодарила отца, хотя знала, что покупки не доставят ей истинной радости. Однако вид шумного базара и гомонящей толпы неожиданно оказал на нее целительное воздействие.

Отныне красота Гайды надежно укрыта от посторонних взглядов, ею может любоваться только один мужчина. Сестра заперта на женской половине дома, занята домашним хозяйством, тогда как перед ней, Эсмой, простирается целый мир, разнообразный, интересный и яркий. Мир неразгаданных возможностей, мир, в котором ее поджидает неведомая судьба.

Эсма долго бродила по базару, наблюдая за людьми, прицениваясь к товарам, как вдруг увидела человека, которого почти позабыла за эти годы.

Между рядов неторопливым шагом двигался юноша. Он был одет так, чтобы не привлекать внимания, не казаться ни богачом, ни бедняком. Темно-синий полотняный халат, сыромятная обувь. В его внешности не было ничего примечательного, кроме одного — цвета глаз, прозрачных, как крыжовник, нежно-зеленых, как молодая трава.

Его взгляд, пронзительный и неотступный, к счастью, был направлен не на Эсму, а на товары, разложенные на прилавках. Иногда молодой человек брал какое-нибудь украшение, вертел в длинных и гибких пальцах, потом клал на место.

Эсма вспомнила о красивых, изящных руках Хатема. Нет, в движениях пальцев этого юноши было что-то хищное, похожее на шевеление щупалец морских обитателей, стремящихся схватить добычу.

Тот ли это человек, что украл жемчужную нить Гайды? Это было легко проверить, ведь мальчик назвал свое имя. Эсма помнила его до сих пор: Таир. Красивое, как название звезды, обманчивое, как и все в этом юноше.

Вряд ли все эти годы он надрывался на тяжелой работе, пытаясь заработать на кусок хлеба! Скорее всего, воровал.

Девушка пошла следом за юношей. Вскоре Эсме показалось, что одно из колец, которое он держал в пальцах, не вернулось на прилавок. Она не знала, что делать: сказать об этом торговцу, который в это время спорил с покупателем, или позвать стражников? Юноша наверняка успеет удрать! А если она ошиблась?

Заметив двух воинов халифа, Эсма без колебаний подошла к ним и сказала:

— Мне кажется, я узнала одного вора. Когда-то он обманом проник в наш сад и взял дорогое украшение. Я боюсь ошибиться, потому должна с ним заговорить. Если я сделаю вам знак, вы сможете его задержать?

Воины внимательно выслушали хорошо одетую девушку, которая пришла на базар в сопровождении старой служанки и раба-евнуха, и пообещали помочь.

Эсма приблизилась к юноше.

— Таир?

Он осторожно обернулся и замер, готовый, казалось, тут же сорваться с места.

— Госпожа? Мы знакомы?

— Восемь лет назад ты украл жемчужное ожерелье, которое принадлежало моей сестре.

К ее удивлению, он рассмеялся.

— Восемь лет назад?! Тебе приснилось, красавица! Кстати, тебе не говорили о том, что добропорядочная девушка не должна разговаривать с посторонними мужчинами?

— А тебя никогда не учили, что брать чужое — большой грех? Думаю, если раздеть тебя и обыскать, можно обнаружить много неожиданного.

— О да! Ты наверняка не видела ничего подобного!

Он продолжал смеяться. К счастью, Эсма знала, как сбить с него спесь.

— В нескольких шагах за твоей спиной — два стражника. Стоит мне сделать знак, и тебя задержат, — сказала девушка. — Итак, где жемчуг?

Таир быстро оглянулся, в досаде тряхнул головой, сжал кулаки и процедил сквозь зубы:

— Об этом надо спросить у Юсуфа.

— Кто это? Твой отец? — строго произнесла девушка.

Глаза юноши потемнели и сделались мутно-коричневыми, как воды Тигра в непогоду.

— Я с большей готовностью согласился бы считать своим отцом шайтана! — бросил Таир и добавил с неприкрытой злобой: — Зачем ты ко мне пристала? Что тебе нужно? У тебя наверняка полным-полно украшений!

— Пусть так. Но ты только что украл кольцо.

— Ничего я не крал! — воскликнул юноша, оттолкнул девушку и бросился бежать.

Эсма закричала. Стражники погнались за Таиром. Верткий, как угорь, он мелькал меж рядов, намеренно опрокидывая корзины с фруктами, ловко перепрыгивая через прилавки. В конце концов его удалось схватить, ему скрутили руки, набросили на шею веревку.

При нем не оказалось ни кольца, ни других драгоценностей, однако торговец подтвердил пропажу.

— Где то, что ты украл? Выбросил? Кому-то передал? — спрашивали стражники.

Юноша не отвечал. Воины ударили Таира; на его лице появилась кровь. На миг перед Эсмой предстал испуганный, беспомощный мальчик, который сидел на стене, не решаясь спрыгнуть в сад богатого дома, и девушка невольно почувствовала угрызения совести.

Таира увели, а она вернулась домой. Эсма знала, что городская тюрьма была ужасным местом, Тарик не раз говорил об этом. Там были грязные стены, по углам шныряли крысы, в щелях прятались слизни, а воздух был пропитан запахом нечистот и крови. То было пристанище отверженных, забытых Богом людей.

Несколько дней Эсма безуспешно сражалась со своими мыслями, а потом пошла к отцу.

Тарик сидел в кабинете и по обыкновению что-то писал. Увидев дочь, он отложил калам и улыбнулся.