На 101 острове

Окраины по-прежнему заливала древняя черная тьма. Грустно, слепо, жутковато было в Петербурге, по свидетельству того же Гоголя: «Фонарь умирал на одной из дальних линий Васильевского острова. Одни только каменные дома вызначивались… Деревянные сливались с густой массой мрака…»

Бр-р-р! — не слишком приятная картина!

В середине XIX века произошло первое существенное изменение: на смену маслу пришел керосин. Появились те самые фонари, которым была посвящена наша задача о фонарщике. Почти одновременно с ними загорелся на улицах и светильный газ.

Сейчас мы с вами скорее назвали бы этот газ «кухонным». Тогда он ничего нигде не варил и не жарил; зато он освещал мир.

Сначала газовая горелка была совсем простой: язычок огня, похожий на кленовый листик, вырастал над трубкой, подведенной с газового завода. Свет получался не больно ярким: газовые лампы скорее грели, чем освещали. Потом придумали накрывать огонь легким колпачком из сетки, пропитанной асбестом. «Ауэровский» колпачок раскалялся в пламени и начинал светиться белым сильным блеском. Казалось бы, надо сразу заменить все керосиновые фонари и лампы газовыми.

Но это оказалось невозможным. Замена керосина газом разорила бы нефтяных заводчиков, обогатила бы угольных. Они поделили доходы между собой: главные улицы Петербурга осветились газом, на окраинах и в боковых переулках продолжал мерцать керосин. А потом и хозяева нефти и владельцы угольных копей увидели перед собой нового соперника — электричество.

Электричество! Самая могучая из сил природы, покоренных человеком! Теперь оно вращает валы наших станков, гоняет по рельсам трамваи и электровозы, движет подводные лодки, раскаляет плавильные печи. Тогда оно только начало свой путь; начало с электрического фонаря.

В семидесятых годах прошлого века в мир брызнул первый электрический свет: его дал человечеству Павел Яблочков. Это был свет, рождаемый «дугой Петрова», пылающей между двумя углями, яркий, но не удобный в обращении источник. Почти одновременно с этим Александр Лодыгин создал свою лампочку накаливания. Мы знаем, что освещалось ими в Петербурге: свечи Яблочкова горели в марте 1879 года на новом тогда Литейном мосту. Лампочки Лодыгина публика видела на Песках возле плаца Преображенского полка.

Так в начале нашего столетия три вида освещения существовало в Петербурге: керосин, газ, электричество. На главных улицах сияли мощные фонари с вольтовыми дугами. Светя, они громко жужжали, а мы, тогдашние мальчишки, по утрам с увлечением подбирали возле столбов, огарки их углей, крепких как камень, похожих на толстые черные карандаши: мальчишкам все на свете годится! На Песках, в районе Таврического сада были уже и фонари с лампой накаливания, на высоких решетчатых столбах.

Самое любопытное в их судьбе то, что они достояли там до наших дней: еще после Великой Отечественной войны можно было видеть на Советских улицах этих могикан далекого прошлого.

Но все это было только в парадных, торговых и аристократических кварталах города. Из 14 000 фонарей, светивших тогда в Петербурге, не более одной четверти было электрических. В двух — трех тысячах горел газ, остальные же по-старому брезжили желтым, нестойким керосиновым светом. Перенесите на городскую улицу одну из тех керосиновых ламп со стеклом-пузырем, какие теперь можно еще встретить в далеких лесных колхозах, и вы поймете, что это был за свет. Подъезжая к городу в вагоне поезда, вы долго видели тянущиеся мимо окон пунктиры фонарей на окраинных улицах, ожерелья тусклых, еле мерцающих в слезливом мраке непогожей ночи волчьих глаз, задуваемых ветром, закопченных фонарей. Их было девятьсот девяносто четыре два с половиной века назад. Их стало за эти два столетия 14 тысяч. Прошло еще 40 лет, и на наших улицах сияет уже почти полсотни тысяч фонарей, — в три раза больше. Но это уже наши, иные фонари, потому что эти четыре десятилетия не равны всем предыдущим векам. Это наше, советское время.

Всяк молодец на свой образец

Что вы ответите, если кто-нибудь, не бывавший в Ленинграде, попросит вас рассказать ему, какие в нашем городе сейчас фонари? Ясно, что они электрические. Но какие именно? Как они выглядят? Я уверен, что, подумав немного, вы смутитесь и растеряетесь: их много, и все они разные. Почему это так?

Мы с вами стоим на одной из дальних улиц города, на каком-нибудь Втором Муринском, в Лесном. Перед нами фонарь. Это высокий деревянный столб, как во времена Петровы, но наверху нет плошки с конопляным маслом. Там на железном кронштейне висит и горит электрическая лампочка ватт в сто пятьдесят, а то и больше.

Все ясно, все понятно. У этого фонаря, как и у его дедов и прадедов, одна цель, одна задача: освещать дорогу у своего подножия, чтобы проезжий и прохожий мог найти ее в ночной тьме.

Приглядитесь: что за жестяной блин укреплен над лампочкой? Человек надевает шляпу с полями, чтобы она не давала надоедливым лучам великого фонаря-солнца доходить до его лица; она отражает их обратно в небо. А фонарь?

А фонарь надевает шляпу-отражатель с противоположной целью: она должна отражать вниз, к земле, его собственные лучи, не позволяя им уходить ввысь, в пустое небесное пространство. Снизу лампочка открыта: пусть весь свет бьет именно сюда. Все очень целесообразно.

Теперь перейдемте в центр города, ну, скажем, на Невский. Странное дело: здесь фонари устроены совсем иначе. Они тоже состоят из столба (на этот раз металлического, более нарядного и изящного) и из того, что инженеры называют «светильником» — лампы (более сильной, чем на окраине), снабженной различными приспособлениями. Удивительное вот в чем: там «светильник» был направлен вниз, а сверху накрыт «отражателем». Здесь же на каждом столбе-опоре три лампы: две смотрят вниз, третья — вверх. Никаких «отражателей» у них нет, а сами они заключены в большие матовые шары молочного стекла. Зачем? Неужели затем, чтобы уменьшить их яркость? Почему они не снабжены шляпами-отражателями? Или нам безразлично, что часть света уходит вверх? Нет, не безразлично, а наоборот, нужно.

Что должен был освещать фонарь — житель далеких окраинных улиц? Мостовую под шинами автомобиля, тротуар под ногами пешехода — и всё… Никому не нужно, чтобы лучи его уходили в пустое черное небо, озаряли деревянные складские заборы, пестрили бликами крыши пакгаузов или заводских цехов. А здесь, в центре города, мы хотим, чтобы его свет мягко падал на фасады великолепных зданий Ленинграда, чтобы ласкал тут колонны Исаакия, там озарял фронтон старинного Строгановского дворца на углу Невского и Мойки, в третьем месте поднимался как можно выше по стенам Зимнего, вплоть до стоящих на его крыше строгих черных статуй. Нам мало видеть освещенной мостовую. Мы хотим того, о чем и не задумывались наши предки: чтобы ночью на улицах было светло, чтобы мы могли не только находить дорогу, но и любоваться красотой нашего города. А для этого простые фонари пригородов уже не годятся. Здешние почтительно снимают шляпы-отражатели перед красотами городской архитектуры и стоят на улицах «с непокрытыми головами». Неясно только, зачем же они одновременно и светятся вдвое ярче, чем их скромные собратья, и в то же время стыдливо прикрывают молочным стеклом свои сияющие лица.

Светлота — хуже темноты

Машина на загородном шоссе идет с ярко светящимися фарами. Но при встрече оба водителя пригашают свои огни. Слишком яркий свет в глаза — хуже темноты. Бросающий его фонарь из «осветителя» превращается в «ослепителя». Вот почему строителям городских фонарей приходится решать сложную задачу: освещать как можно ярче, ослеплять как можно меньше. Надевая на лампу фонаря полупрозрачную маску-колпак, этого удается достигнуть, — правда, за счет потери части света.

Можно было бы взять пример с солнца: оно находится так высоко, что от его прямых лучей легко отвести глаза. Не делать ли фонари наши очень яркими и очень высокими?

Поезжайте на трамвае или автобусе по какой-нибудь из самых длинных наших улиц; ну, скажем, по проспекту Энгельса на Выборгской стороне. Смотрите вдоль тротуара в переднее стекло машины. Видите, что получается: даже здешние тоненькие стройные фонари сливаются вдали в сплошной забор, закрывают первый этаж домов, точно стенкой. А если бы они стали вдвое выше (и, следовательно, значительно массивней), они изуродовали бы красивую улицу, а пользы принесли бы не так уж много.

Может быть, стоит пойти еще дальше в подражании солнцу и луне? Они ведь обходятся без всяких «опор». Это фонари, состоящие из одних только «светильников». Делают и так. На многих наших улицах (например, на улице Гоголя) красивые молочные шары «светильники» подвешены на проволочных тросах без всяких столбов. Это же вы можете видеть даже над некоторыми нашими реками, скажем, над Фонтанкой. Но, с одной стороны, не везде можно поступить так; попробуйте перекинуть тросы с берега на берег могучей Невы. А с другой, — над нашими головами и без того позванивает целая паутина проволоки — трамвайные, троллейбусные, всякие провода… Есть ли смысл избегать столбов-фонарей, чтобы изуродовать город накинутой на него сверху черной металлической сеткой?

Фонарь — украшение

Ночью фонарь призван украшать город своим светом. Однако уродовать его улицы он не имеет права даже и днем. Поняли это люди уже давно, но столетие назад красивыми делали только те фонари, которые воздвигались у самых прекрасных зданий, на больших мостах, в парках… О красоте обычных уличных фонарей не думал никто. К концу же XIX века, с заменой масляных и керосиновых светильников электрическими, испортили и многие ранее поставленные художественные фонари; строителям буржуазного города мало дела было до красоты его сооружений, лишь бы они приносили выгоду хозяевам.

Мы теперь шаг за шагом восстанавливаем испорченное, поддерживаем в целости то, что сохранилось. Хотите видеть образцы старых очень красивых фонарей? Поезжайте к мосту Лейтенанта Шмидта у площади Труда: на нем высятся прекрасные старинные колонны с парными светильниками наверху. Чудесные фонари-тройчатки можно видеть возле памятника Петру, знаменитого «Медного Всадника»: они когда-то были еще керосиновыми и светили на тогдашнем Невском, а позднее перенесены сюда. Их родные братья стоят до сих пор в сквере у театра имени Пушкина. Эффектны по-своему грубовато-роскошные, причудливые тройные фонари Кировского моста, сооруженные в самом конце XIX столетия.

Это все — сохранившиеся фонари. А вот на Народном мосту через Мойку (на Невском), на Поцелуевом (ведущем к Театру оперы и балета), на мостах возле Летнего сада колонки фонарей сейчас восстановлены заново и сделаны точно такими, какими были они во дни Гоголя и Пушкина. Если бы свет никогда не зажигался в их лампах, эти фонари все равно оставались бы прекрасным украшением города.

Сохранять и восстанавливать художественные ценности прошлого необходимо. Но нам приходится решать и более сложные задачи. Мы перестраиваем улицы, прокладываем новые. Их нужно по-новому и освещать. Мало кто представляет себе, какой сложной задачей является сооружение новых фонарей, достойных нашего города.

Каждый фонарь — будущий архитектурный памятник. Он должен соответствовать тому месту, где будет стоять. Сначала делается модель из дерева, из алебастра, ставится на месте, обсуждается, оценивается… Потом, если она подойдет, приступают уже к отливке настоящих фонарей. Жители Васильевского острова гордятся прекрасными новыми, зелеными с золотом фонарями на Большом проспекте, вроде тех, что красуются с недавних пор на площади перед Московским вокзалом. Пройдите по нашим набережным днем. Посмотрите, как новые фонари сочетаются с контурами зданий, с широкой Невой. Они не нарушают строгой картины города, но дополняют ее и своими правильными линиями и сиянием своих огней. В этом — удача наших строителей.

Световое хозяйство

Когда-то вести городское «фонарное хозяйство» было легко: зажигай огни вечером, гаси утром — только и всего. Теперь — иное дело.

Знаете ли вы, что «фонарщики» сегодняшнего дня работают по указаниям астрономов? В Ленинграде — темные зимние дни и чудесные белые ночи летом. Было бы очень нелепо, если бы «прозрачный сумрак, блеск безлунный» этих ночей прорезали огни никому не нужных фонарей. Было бы еще досаднее бродить вслепую по полутемным улицам в хмурое зимнее утро только на том основании, что сейчас — день и, значит, света не нужно.

Наши ленинградские фонари имеют летом месячный отпуск: с первых чисел июня по июль они не горят совсем. В декабре — январе наоборот, для них страдная пора: гореть приходится очень долго. Переходят же они от отдыха к труду постепенно, по указанию обсерватории: в октябре, например, 1-го числа фонари зажглись в 19 часов, 5-го — на десять минут раньше, а 31-го уже в 17 часов 30 минут, раньше на полтора часа. Это было сделано не «на глазок»: именно в это время, по заключению астрономов, начинались в Ленинграде «гражданские сумерки».

Так наши фонари приспосабливаются к требованиям природы. Но еще сложнее иной раз требования людей, рабочих людей, хозяев нашего города. Глубокой ночью свет на наших улицах несколько ослабляется: на Невском, например, на каждом фонаре из трех ярких светильников среди ночи горит лишь один. Казалось бы, и везде можно соблюдать это правило. Однако нет!

Рядом две улицы: широкий Кировский проспект и узенькая, вся в садах и глухих заборах, улица академика Павлова. Оказывается, на Кировском проспекте ночи светлее, чем здесь. Тут нет ни витрин, ни квартирных окон; темно — хоть глаз коли. И рабочим здешних заводов приходится идти в ночную смену в потемках. Они заявили об этом тресту «Ленсвет», который ведает освещением Ленинграда; и теперь огни на улице Павлова еще горят, когда рядом на Кировском они уже погасли, а зажигаются раньше, чем там.

В три минуты

За три минуты загорелись все фонари Ленинграда, — нам посчастливилось увидеть это с самолета, Потому за три минуты, что в городе незаметно для вас работают триста пунктов питания уличных огней. На каждом пункте стоят приборы управления, работает телефон, соединяющий его с центральным диспетчерским пунктом города. Тут на распределительных щитах имеется множество кнопок, подобных тем выключателям, которые вы привыкли нажимать или поворачивать у себя дома. Но вы зажигаете одну лампочку, а диспетчер одним движением включает фонари на улицах, площадях, переулках целых районов. Еще не так давно на это уходило не менее получаса; сейчас довольно и трех минут, а ведь каждая минута горения или темноты расценивается нынче не дешево, совсем не дешево. Тот свет, которым вы, почти не обращая на него внимания, пользуетесь на улице, обходится за год городу в четырнадцать миллионов рублей. А попробуйте на полчаса выключить его: убытки окажутся огромными. Начнутся наезды машин и трамвайных вагонов друг на друга, будут происходить всякие недоразумения и уличные происшествия; сразу нарушится нормальная жизнь.

Сегодня и завтра

Жалким было освещение Петербурга во времена Гоголя. Но ведь ему оно казалось очень пышным и ярким. «Он опасен, этот Невский проспект… Огни делают его почти транспарантом… когда сам демон зажигает лампы… чтобы все показать не в настоящем виде…» Что же, может быть, и мы только потому восхищаемся блеском наших фонарей, что не представляем себе ничего лучшего?

Неправда! Мы это лучшее отлично предвидим. Мы теперь уже привыкли к свету. Свет в наши дни пролился в самые недра земли.

Знаете ли вы, сколько лампочек горит на платформах станций, в вестибюлях и туннелях, в наклонных шахтах нашего метро? Здесь освещают ваш путь тысяча двести люстр, бра и торшеров (фонарей на колонках), здесь сияют вдоль трассы тридцать тысяч никогда не потухающих ярких электрических глаз.

Если все эти лампочки поставить в виде фонарей в двадцати метрах один от другого, их цепь протянулась бы от Ленинграда почти до Москвы. Если бы их можно было поднять над Ленинградом в ночное небо, город осветился бы, пожалуй, как ясным днем.

Свет в наши дни начинает проникать туда, где раньше в нем никто и нужды не видел… Знаете ли вы, что в нашем городе уже сейчас есть такие теплицы и оранжереи, где ранние овощи зреют не на солнце, а под лучами электрических ламп? Скоро искусственным сиянием зальются целые поля и огороды пригородных совхозов: на них будут по ночам работать и овощеводы и сами зеленые труженики — плодовые растения.

Известно ли вам, что в Зоопарке специальными лампами в зимнее время подолгу освещают слона и бегемота, фламинго и обезьян? Этим южанам не хватает нашего северного солнца; мы их кормим дополнительным световым пайком — облучаем.

Нет, мы знаем: в нашем городе через пять, через десять лет будет во много раз больше света. И сам он станет другим.

Мы с вами убедились, как это трудно: наставить много фонарей, — они портят вид улицы. Подвесить лампы на проволочных тяжах, — проволока как бы пачкает наше небо. Зажечь немного, но зато очень ярких фонарей, — они из осветителей станут ослепителями и нам придется жмурясь ходить по улицам. А ведь разрешить эту задачу нужно!

Она и будет разрешена. Как? Кто знает как? Может быть, мы начнем поднимать высоко-высоко над городом на привязных аэростатах или геликоптерах десять, двадцать, сто искусственных лун, и они зальют его сверху никому не мешающим ровным сиянием. Может быть, придумаем еще что-нибудь… А всего вероятнее, что в недалеком будущем по городу, по фасадам наших зданий, по столбам фонарей протянутся уже знакомые нам трубки ламп дневного света; мы уже привыкаем к ним в наших магазинах. Эти лампы не образуют нигде слишком ослепительных точек огня. Они сияют тихо и равномерно. Они осветят нам наши городские районы, побегут по Московскому проспекту к Пулкову, по проспекту Энгельса к Выборгу, озарят новые площади, клубы, станции метро, стадионы…

А в старом центре города мы сохраним наши прекрасные фонари прошлого… Пусть они озаряют здесь строгий гранит Исаакия, белые колонны Главного штаба, легкую и стройную Адмиралтейскую иглу.

И всюду и везде наш Ленинград будет городом света.

Лошадиная сила

Вам нужно во что бы то ни стало попасть от Нарвских ворот к стадиону имени С. М. Кирова: там футбольный матч. Расстояние не маленькое — километров пятнадцать. Как добраться? Да как хотите: вы ведь живете в громадном городе. Выходите на улицу — глаза разбегутся от возможностей. Здесь забирает публику троллейбус, подальше — трамвай. Остановка автобуса — вон у того сквера. Если вы опаздываете, — к вашим услугам метро: за 12 минут оно преодолеет половину пути, и вы выиграете немного времени. Наконец у Дома культуры — шесть новеньких «Побед» с шашками на кузове — стоянка такси. При желании и надобности можно прибегнуть и к их помощи. Так или иначе, — минут за сорок вы доедете до места.

А вот как от тех же Нарвских ворот стали бы вы путешествовать на Стрелку Крестовского острова пятьдесят лет назад? В 1907 году — ни трамваев, ни троллейбусов, ни автобусов… Вам предстояло бы одно из двух: либо, подобно пилигриму, отправиться туда пешечком, либо же «сесть на извозца» и трястись два часа с лишком. «На извозца?» А что это такое?

Давайте же поговорим здесь о них, о добрых, старых, давно забытых «ваньках», о питерских извозчиках.

Да, конечно, больше всего в Петербурге было именно извозчиков; по подсчетам знатоков, тут тарахтело по булыжной мостовой не менее ста тысяч различных упряжек. Извозчики были «легковые» и «ломовые». Разница между ними такая же, как между легковыми такси и грузотакси. Обычный легковой извозчик, или попросту говоря ванька, выезжал на промысел в ободранной пролетке, на литых резиновых, а то и на железных шинах. Тощая лошаденка в оглоблях еле трусила по булыжной мостовой. На козлах восседал, закутавшись в старый армяк, подпоясанный красным поясом, ее «автомедон» — водитель. Очень редко он был собственником своего выезда; гораздо чаще работал «от хозяина»: и лошадь и экипаж были чужими. В дождь и в пургу, в сорокаградусный мороз и в летнюю жару трясся ванька по улицам с рассвета и далеко за полночь, мерз и промокал до нитки, поджидая седока. Его гоняли от барских подъездов хриплоголосые городовые и сердитые дворники. Задорные мальчишки дразнили его, крича: «Эй, извозчик! Вокруг тумбы без поворота сколько возьмешь?» И в кои-то веки попадался седок, который прежде всего начинал с ним яростно торговаться.

— Извозчик, — кричал насквозь промокший наниматель где-нибудь на Литейном, — на Петроградскую сторону… угол Большого и Введенской!

— Четвертак положите? — осведомлялся ванька. Четвертак означало четверть рубля, двадцать пять копеек.

— С ума сошел, болван! — слышал он в ответ. — Пятиалтынный (то есть пятнадцать копеек) — красная цена!

— Помилуйте, барин… Где это видано, — пятиалтынный! За двугривенный пожалте-с!

Барин давал семнадцать копеек, извозчик спускал до девятнадцати. Наконец они приходили к согласию. Нелегка была извозчичья жизнь. Лучше всего, пожалуй, она описана у Чехова.

«Крупный мокрый снег лениво кружится около только что зажженных фонарей и тонким мягким пластом ложится на крыши, лошадиные спины, плечи, шапки. Извозчик Иона Потапов весь бел, как привидение. Он согнулся, насколько можно согнуться живому телу, сидит на козлах и не шевельнется… Его лошаденка тоже бела и неподвижна… Выехали они со двора еще до обеда, а почина все нет и нет… Но вот на город спускается вечерняя мгла…

— Извозчик, на Выборгскую! — слышит Иона. — Извозчик!»

У извозчика Ионы Потапова огромное горе: только что умер его сын, единственная надежда старика. Кому рассказать об этой беде? Он заговаривает с седоками… «Поезжай, поезжай, — говорит один, — эдак мы и до завтра не доедем». — «Все помрем, — вздыхает другой. — Ну, погоняй, погоняй…» И вот ночью, в конюшне рассказывает Иона о своем несчастье единственному другу — кляче, которая таскает за собой его санки.

«Пьет, как извозчик», «Груб, как извозчик» — любили говорить в те дни люди из другого мира. «Ты что, извозчиком хочешь стать?» — пугали родители ленивых детей.

Рядом с ваньками, с гортанным криком: «Па-ди, берегись!» — летели по центральным улицам «лихачи» на великолепных рысаках. Там, где ванька запрашивал четвертак и не получал его, лихач без всякого спора зарабатывал синенькую (пять рублей). У него была отличная коляска или легкие саночки с медвежьей полостью; на оглоблях горели электрические фары. У самых роскошных сзади, на поясе, для удобства пассажира были даже подвешены небольшие часы. Отличный конь под плетеной сеткой дышал паром сквозь резиновые кружки удил. Лихач картинно сидел на козлах, широко разведя локти, натянув синие или красные, тоже плетеные, возжи. У него была круглая шапка «под бобра», хороший синий тулуп, окладистая борода, самодовольное лицо. Это был кулак среди извозчиков. Ваньки завидовали ему и ненавидели его.

Досадовали они также и на «веек».

Когда наступала масляная неделя, в Петербург из окрестностей со всех сторон приезжали «вейки» — пригородные крестьяне-финны на лохматых маленьких лошаденках, запряженных в самые разнокалиберные сани, дровни, розвальни…

Слово «вейка» по-фински означает нечто вроде «земляк, товарищ». Вейка, молчаливый и спокойный, как все финны, важно сидел на козлах в меховом треухе, с трубкой в зубах и, куда вы его ни нанимали, называл всегда одну цену — «рицат копеек». Но зато дуга его лошаденки, ее грива, а порою и хвост были украшены цветными ленточками и бумажными розанами; под дугой и на оглоблях висели медные бубенчики и колокольцы… Вейка ехал по Васильевскому острову, а на Петербургской стороне уже был слышен веселый звон. И понятно, что на маслянице все ребята тех дней клянчили неотступно: «Мам, поедем на вейке! Па-ап! не бери извозчика! Хочу на вейке!»

Легковые извозчики возили «седоков», а груз транспортировали ломовые. Огромные дроги — «качки» — на полутораметровых колесах, окованных тяжелыми, с палец толщиной, железными шинами, тащили могучие мохноногие «ломовые» лошади-битюги. У них были пудовые расписные дуги, ременные сбруи, украшенные множеством медных блях и кожаных кистей. Извозчики подпоясывались длиннейшими разноцветными кушаками.

Бесконечными обозами, голова в голову, следовали они по всем окраинным улицам города. На Николаевском, на Литейном мосту «ломовые качки» шли непрерывным потоком. Грохот от колес стоял такой, что оглушал только что прибывшего в город человека. Пара хороших битюгов могла без труда увезти на качке столько же груза, что и нынешняя грузовая машина.

Вот что заменяло в дореволюционном Петербурге наши современные такси и грузотакси. А как обстояло дело с трамваями, автобусами, троллейбусами? Очень просто: их вовсе не было. Их место занимала конка.

Что такое конка? Это большой, метров восемь в длину, металлический вагон, выкрашенный в темно-синий цвет. Он катится по рельсам, как наш обыкновенный трамвай. Внутри вагона тоже, как в трамвае: две продольные скамьи. Кондуктор с рулончиком билетов на груди получает плату. Вечером тускло мерцают маленькие керосиновые фонарики; один из них прикреплен на лацкане кондукторской шинели, чтобы тот мог рассмотреть хоть что-нибудь. Похоже на трамвай, только темный, медленный, древний.

Но выйдите на площадку — ой нет, совсем не похоже! С задней площадки на крышу ведет винтовая лесенка. Там тоже две длинные скамьи спинками друг к другу. Заплатив вдвое дешевле, вы можете ехать здесь, на «империале» конки, посиживая на чистом воздухе и поглядывая на улицы сверху. Это довольно приятно в ясную летнюю погоду, а вот в дождь или мороз… И все же империалы всегда полны: билет-то стоит дешевле.

Трамвайный вагон нашего времени влечется мотором мощностью в десятки лошадиных сил. Конку тащили обычно две тощие «лошадиные силы» — гнедые, вороные или другой масти. Управлял ими вожатый — кучер — при помощи самых обыкновенных возжей и кнута. Но тут же на незастекленной, открытой площадке был укреплен перед ним и настоящий тормоз — изогнутая рукоятка, наверху которой висел еще сигнальный колокол.

Вращая рукоятку, можно было остановить вагон, не прибегая к обычному кучерскому «тпррр!» А нужен ли был такой тормоз? Подумайте сами…

Вы едете с Выборгской стороны на Литейный. Пока конка катится по ровному месту, все идет хорошо. Но приближается мост, а каждый мост подобен горке, пусть и не слишком высокой. Опытом установлено: четвероногие двигатели не могут вдвоем втащить на ее вершину тяжелый и высокий вагон. Как же быть? Все предусмотрено. Из особой загородочки, расположенной поодаль, специальный человек выводит к остановившейся конке дополнительную «лошадиную силу», особенно унылого вида, с особо резко выступающими на боках ребрами. На ней уже надет хомут с постромками, прикрепленными к специальному вальку с крюком. Эта дополнительная сила быстро впрягается в вагон «на пристяжку»; кучер взмахивает кнутом, и трамвай начала XX века, поскрипывая, ползет на пологую гору моста.

Верхняя точка достигнута. И тут — новая беда: громадная повозка начинает катиться вниз, грозя раздавить собственные «моторы». Вот и пригодился тормоз. Кучер звонит в колокол, крутит рукоятку… Вагон неторопливо спускается вниз — его колеса сильно прихвачены колодками. Внизу еще одна остановка. Пристяжную лошадь отводят за такую же загородку. На морду ей надевают торбу с овсом, в ожидании встречной конки, а переваливший через мост вагон, расцвеченный женскими платьями и пестрыми зонтиками на крыше, звеня и гремя, продолжает свой путь.

Неспешен и нетороплив был этот удивительный вид транспорта: но, представьте себе, газеты того времени были полны заметок об опасности уличного движения:

«НАШИ АВТОМЕДОНЫ ПРЕВРАЩАЮТСЯ В УГРОЗУ ДЛЯ ЖИЗНИ!»

«ЕЩЕ ОДНА СУПРУЖЕСКАЯ ПАРА ПОД КОЛЕСАМИ КОНКИ.

ПОРА УНЯТЬ ЛИХАЧЕСКИЕ ПОДВИГИ КОНОЧНЫХ КУЧЕРОВ!»

Современный ленинградец ума не приложил бы, как можно попасть под еле движущуюся по рельсам синюю черепаху. У каждого свои представления о быстроте движения.

Рельсовый путь конных железных дорог был в основном одноколейным. Местами устраивались разъезды со стрелками, и пассажиры терпеливо ждали, сидя внутри вагона или на империале, пока в конце улицы не покажется встречный «поезд».

Такими были обычные конки. Летом на пути выпускались и другие: открытые вагоны с развевающимися на ветру полосатыми занавесками. В таких конках скамейки стояли не вдоль, а поперек, а подножки устраивались вдоль всего вагона. Встав со своего места, вы могли тут же сойти на мостовую.

Вот какой была конка XX века, потешная предшественница теперешних трамваев, автобусов, троллейбусов.

Предшественница трамвая? Это не совсем точно. В Петербурге лет шестьдесят назад имелся один маршрут электрического трамвая, но вы знаете, где он был проложен? Один конечный пункт его лежал на набережной возле Адмиралтейства, другой — на Петербургской стороне за Невой. Вы не удивляетесь? Видимо, трамвай ходил по двум мостам — Дворцовому, через Большую Неву, и Биржевому, через Малую. Очень хорошо, но дело в том, что в те дни никакого Дворцового моста в этом месте города еще не было. Вот в этом-то все и дело.

Трамвай ходил прямо по самой Неве. Маршрут был сезонным: ежегодно, когда могучая река покрывалась толстым зимним льдом, а зимы в начале века были суровыми, по метровой ледяной коре настилались шпалы, прокладывались рельсы, и два маленьких вагончика начинали весело бегать по широкому гладкому полю между Крепостью, Дворцом и Биржей. Они не походили на наши большие трамваи: над крышами у них возвышались не дугообразные бугеля, а шесты, похожие на те, что теперь установлены на троллейбусах.

Пассажиры смотрели в окна на огромные проруби — майны, из которых хмурые бородачи выволакивали на мокрых дровнях голубовато-зеленые призмы невского льда: нынешних хладокомбинатов еще не было, замораживать продукты твердой углекислотой не умели, холодильники были совершенной редкостью, и бесчисленные ледники города заблаговременно снабжались только естественным льдом с самой Невы.

Раз уж мы начали говорить о разных видах транспорта старого Петербурга, придется упомянуть, что наряду с обыкновенной конкой работала тогда и другая конка — паровая. Странное это сочетание слов — «паровая конка», «паровая конная железная дорога»! А впрочем, говорим же мы — «зеленые чернила», и никого это не удивляет.

Паровую конку тащил по улицам, заняв место кляч, забавный, кубической формы, паровозичек. Он очень мало походил по виду на обычные железнодорожные паровозы: вагончик с котлом в середине, с топкой в задней части и с открытой площадочкой впереди, на которой, обдуваемый всеми ветрами, стоял вожатый-машинист. Наверху из крыши торчала коротенькая труба, валил густой угольный дым, все — честь честью. Но вот привычного гудка или свистка у этого локомотива не было, а если и был, то в ход его обычно не пускали. Под рукой у машиниста имелась точно такая же тормозная рукоять, как у кучера конки, и на ней хитроумно устроенный колокол, язычок которого бился вправо и влево, когда вожатый двигал вверх и вниз коротенькую медную муфточку — ручку.