На 101 острове

Но если каждому из нас ясно, что «Литейный» происходит от слова «лить» и, значит, от тех металлургических сталелитейных заводов, которые некогда стояли тут, возле Невы, между нынешними улицами Воинова и Чайковского, по нечетной стороне проспекта, то на первый взгляд кажется, что название «Моховая» скорее говорит о топографической особенности места: вероятно, тут было болото, «мшара», «моховая трясина». На деле же оказывается, что это совсем не так. Нынешняя Моховая на старых планах носит название «Хамовая». Слово это звучит странно, даже как-то грубовато. Что может значить такое имя?

Вспомним, что одна из старых улиц Москвы называется «Хамóвники». «Хамовник» — древнерусское слово, означающее «ткач», «человек, который занимается ткацким ремеслом». И в Москве, и в Петербурге в этих районах жили ткачи с ближайших «мануфактур», тогдашних заводов. Значит, наша «Моховая» означает: «улица ткачей, ткацкая».

Ленинград всегда, еще будучи Петербургом, был не только городом моря и моряков, он был и городом рабочих, мастеровых, городом промышленным. Это его лицо отражено и закреплено в именах его улиц.

В нашем городе есть Бумажная, Ватная, Прядильная, Стеклянная, Глазурная улицы. И если мы посмотрим, где они находятся, то увидим, что названия их возникли не случайно. Так, например, и Глазурная и Стеклянная расположены возле старого «Стеклянного завода», где теперь Фарфоровый завод. Рядом с ним есть и Фарфоровая и Фаянсовая улицы.

Дегтярная улица тянется от Невского проспекта в направлении Смольного и бывшего Смольного буяна. Там, на буяне, выгружалась и готовилась для нужд флота смола; весьма естественно, что неподалеку располагались и склады технического дегтя.

Чугунная улица находится в старом заводском районе Выборгской стороны. Старые справочники показывают, что на ней действительно были расположены строения металлургических заводов. Любопытно, что пересекает ее Лабораторное шоссе.

Пожалуй, самым неожиданным в этом роде является название одной из улиц, расположенных за Обводным каналом: «Альбуминная улица». «Альбумином» в химии именуется белок, сложное химическое вещество. Каким образом оно могло дать имя городскому проезду? Загадка разрешается очень просто: рядом с Альбуминной улицей издавна находились старые городские бойни. Различные вспомогательные предприятия при них, вероятно, выделывали разные химические препараты, в том числе и альбумин.

Есть у нас даже такие улицы, которые уводят в область теоретических наук. Таков Филологический (то есть языковедческий) переулок, упирающийся в Университетскую набережную Васильевского острова. Таков и переулок Зоологический, ведущий от проспекта Добролюбова к Биржевому мосту. Любопытно заметить, что примерно на равных расстояниях от концов этого переулка находятся: к западу — Зоологический музей Академии наук, к востоку — Городской зоологический сад, Зоопарк, а прямо во входные ворота Зоопарка упирается Зверинская улица.

Пройдут годы, и возможно, оба эти учреждения будут переведены на новые места. И наши потомки, только разбираясь в старых документах и планах, смогут установить, почему и когда переулок и улица получили такие необычные для улиц имена.

Точно так же нелегко будет после тех изменений в городском хозяйстве, которые, несомненно, к тому времени произойдут, решить, какие причины заставили другой городской проезд назвать Водопроводным переулком, хотя сейчас для нас это не составляет вопроса: он проходит как раз рядом с учреждениями городского водопровода.

На южной окраине города, возле путей Витебской дороги, имеется улица с летучим именем — «Воздухоплавательная». Рядом расположена и первая железнодорожная остановка Витебской дороги — «Воздухоплавательный парк». В наши дни даже само слово «воздухоплаватель» почти забылось: летающих людей мы теперь называем летчиками, реже — авиаторами. Но тот, кто, едучи в Пушкин на электричке, будет внимательно наблюдать окружающий пейзаж в правые по ходу пóезда окна, тот, миновав Обводный канал, скоро увидит поодаль силуэт странного здания, напоминающего стоящую прямо на земле высокую крышу, снабженную громадными воротами. Это старый эллинг; тут некогда, в самом начале века, стояли на причале первые русские дирижабли — «Лебедь», «Комиссионный» и другие. Рядом была расположена и «Воздухоплавательная школа». Все это отошло в прошлое, а название улицы и станции осталось и сохранится еще долгие годы, как бы сообщая будущим поколениям ленинградцев о прошлых судьбах этого городского района.

Интересны названия, связанные с той или иной ошибкой населения. Мы уже говорили о Зелениной и Моховой, которые было бы правильнее называть Зелейной и Хамовой. Но ими дело не ограничивается. Рядом с Васильевским островом, к северу, отделенный от него одной из трех Черных речек, протекающих в Ленинграде, лежит остров с суровым дореволюционным названием: «Голодай». Откуда и почему возникло это имя? Связано оно с какой-нибудь катастрофической голодовкой или же в нем отразилась вся нелегкая, полуголодная жизнь населения городской окраины в старое время? Оказывается, эти предположения лишь отчасти совпадают с истиной. На территории острова находились когда-то земли богатого петербургского купца, англичанина, по фамилии Холлидэй. Слово «холлидэй» по-английски значит «праздник». Но русское население окрестных мест по-своему поняло значение этой «веселой» фамилии. Вполне возможно, что рабочие, служившие у Холлидэя, были не слишком довольны его жалованием и продовольствием. Они превратили чужое слово в понятное всем русское «голодай»; казенное обозначение: «Остров Холлидэя» понемногу забылось и заменилось народным: «Остров Голодай». Постепенно это название-ошибка вошло в официальные документы, и потом уже никто не помнил купца Холлидэя. Остров Голодай, на котором погребены казненные Николаем Первым декабристы, только после революции был переименован в остров Декабристов. А среди населения его и сейчас нередко именуют Голодаем.

Другой такой случай произошел на Петроградской стороне. Там вдоль одного из переулочков тянулись в свое время земельные участки, принадлежавшие англо-шотландским выходцам, по фамилии Дункан. Городские власти обозначили небольшой проезд, не имевший особого имени, как переулок Дункана. Но народ затруднялся понять, что значит это «Дункан». Поэтому он превратил непонятное слово в другое, понятное. Переулок стал именоваться Дунькиным; обычно все же до самой революции его писали во всех справочниках, нарушая правила русской орфографии, как Дункин переулок: без мягкого знака.

Жизнь города проходит разные ступени. Кончается одна эпоха, наступает другая. Каждая из этих эпох наслаивает новые пласты на древнейшие городские названия. Порой бывает трудно, а то и невозможно установить, кто, когда и при каких обстоятельствах и почему дал эти имена тому или другому месту. Иногда уже много позже образуются целые сложные предания и легенды, будто бы объясняющие эти названия. Немало таких сомнительных объяснений связано, например, с именем «Васильевский остров». Ссылаются на некоего перевозчика Василия, работавшего на Неве, приводят другие догадки, но точного объяснения никто не знает, легенды остаются легендами. По сути дела, не имя объясняется этими преданиями, а наоборот, предания появляются потому, что народ хочет хоть как-нибудь истолковать себе непонятное для него имя. Примеров этому много.

Так, скажем, нынешний город Пушкин когда-то назывался Царским селом. Огромное большинство ленинградцев, хоть немного знающих историю наших пригородов, уверено, что так он назывался потому, что издавна был резиденцией русских царей, что там имелся царский дворец, и даже не один. На деле же это название возникло совершенно иным образом. На месте нынешнего Пушкина в начале XVIII века существовала шведская мыза, носившая финское имя «Саари-мойсе» — «Островная мыза». Позже это название было переделано на русский лад — «Саарская мыза» — «Саарское село». И лишь после того, как Екатерина Вторая, воздвигнув в «Саарском селе» дворец, поселилась там, слово «Саарское» превратилось в «Царское». В языкознании такие превращения, замена непонятного чужеязычного слова похожим на него русским называются «народной этимологией».

Бывает и так, что чужое слово оказывается просто неудобным для русского произношения и переделывается на другой лад. Около Пушкина, чуть ближе к Ленинграду, есть маленькая станция со странным именем Шушары. Не подумайте, однако, что это название дано в честь злой крысы Шушары из сказки «Золотой ключик» А. Н. Толстого.[3] Это то же самое финское слово «саари» — «остров», еще раз переделанное на русский лад. В XVII–XVIII веках место это и деревня именовались «Суо-Саари» или «Суй-Саари» — «Болотный остров»; так и сейчас именуется небольшой островок в Финском заливе.

Многие ленинградцы знают дачное место Парголово, но очень мало кто может догадаться, что, возможно, слово это есть измененное финское название «Перкеле-ярви», то есть «Чертово озеро».

Так обстоит дело с большим числом старых имен. Многие из них вполне понятны нам, но нет ни исторических указаний, ни даже легенд об их возникновении. Конечно, немыслимо установить, когда именно и кто первый назвал «Песками» район Суворовского проспекта; назвал его народ. Найти прямого автора названия здесь также невозможно, как определить, кто именно сочинил народную песню, пословицу или поговорку.

Однако среди городских имен мы встречаем и другую группу, прямо противоположного характера. Это названия, данные уже в более поздние времена и, так сказать, совершенно официально.

Можно подробно проследить историю главной улицы нашего города и довольно точно выяснить, что сначала она была просто длинной просекой среди окружающего дремучего леса и носила название «Главной перспективы». Потом получила такое же официальное название «Невской перспективы». И лишь позднее, в XIX веке, уже окончательно превратилась во всем нам знакомый «Невский проспект» или просто «Невский». Теперь же мы (и на это стоит обратить внимание) так свыклись со словом «Невский», что нужно некоторое усилие, чтобы понять, что слово это — прилагательное, образованное от существительного «Нева».

Про громадное большинство названий наших улиц можно точно сказать, кто, когда и почему их придумал.

Мы издавна привыкли всему окружающему нас, будь то природа или поселения, давать имена в память о великих событиях или людях, заслуживающих общую признательность, славу. Посмотрите на карту мира: какое множество островов, проливов, рек, гор, озер связано с такими воспоминаниями! Мыс Челюскина, мыс Дежнева, остров Баранова, острова Октябрьской Революции, пик Ленина — все это названия-памятники, данные либо в честь путников, открывших тот или иной уголок мира, либо в память о военных событиях и великих людях.

Точно так же и городам, улицам, площадям, даже отдельным домам чаще всего даются имена, связанные с драгоценными воспоминаниями народа. Ленинград с этой точки зрения является огромным музеем, собранием мемориальных памятных досок, в большинстве своем связанных с людьми и событиями, имеющими прямое отношение к самому городу. Однако все множество этих имен необходимо, прежде чем рассмотреть, разбить на две части: данные до Октября 1917 года и после него. Между теми и другими великая разница.

В дореволюционном Петербурге названием улиц и площадей ведало царское правительство. Оно ничуть не было заинтересовано увековечить память событий и действительно великих людей из народа, тех, кто любил свой народ и по-настоящему служил ему.

Едва ли не единственной областью государственной жизни, которая в глазах правительства еще как-то заслуживала прославления, было военное дело. Но, конечно, даже вспоминая славные даты военной истории, тогдашние градоправители мало думали о русском солдате. Эта история казалась им скорее цепью громких генеральских имен. Только они заслуживали увековечения, да и то имена не тех военачальников, которых знал и любил народ, а главным образом тех «вояк», которые звенели шпорами при дворе, помогали царю держать в повиновении простых русских людей.

Нужны были поистине необыкновенные заслуги, блестящая слава, чтобы полководец удостоился великой чести и какая-нибудь улица оказалась названной его именем.

Суворовский проспект на далеких от центра Песках; маленький Румянцевский сквер на Васильевском острове да Александро-Невская площадь и улица на далеком конце Старо-Невского проспекта — вот, пожалуй, и все, чем царское правительство почтило память трех славных русских воинов. Да и то Александр Невский вспоминался в этом названии не как замечательный полководец, а главным образом как «святой», в честь которого был построен богатый монастырь — лавра.

Значительно большее число улиц названо в память знаменитых сражений прошлого. Бородинская улица на Загородном напоминает «про день Бородина». Забалканский (ныне — Московский) проспект был назван в честь трудных кампаний русской армии, освобождавшей южных славян от турецкого владычества. Были в Петербурге улицы: Березинская, имя которой связано с бесславным концом Наполеоновской армии, Артурская, получившая название после героической, хотя и несчастной обороны Порт-Артура в японскую войну 1904–1905 годов.

В дореволюционном Петербурге было множество объектов, носивших царские имена: два Александровских проспекта и улица, Александровский мост, Александровская колонна… Имелись тут и бесконечные Николаевские: железная дорога и вокзал, улица (ныне — Марата), набережная Невы на Васильевском острове и мост (теперь — Лейтенанта Шмидта), военное училище и прочее, и прочее, и прочее…

Но то хоть были цари; а кто такие, спрашивается, были Плуталов, Шамшев или тот самый, насмешивший девочек, Бармалеев, в честь которых названы маленькие улочки Петроградской стороны и других районов города? Не знаем, не помним.

«Апраксин рынок» на Садовой вовсе не увековечивает память знаменитого флотоводца петровских времен, Федора Матвеевича Апраксина. В справочнике говорится: «Назван по фамилии владельца зданий графа Апраксина, получившего их в наследство от своей бабки, графини Разумовской».

Сохранившийся до нашего времени на левом берегу Невы Палевский проспект стал им только потому, что вдоль него были расположены участки некоего Кондратия Паля, богатого фабриканта и заводчика.

До сих пор в нашем городе есть бесчисленное множество улиц, улочек и переулочков, в названиях которых еще живет последний след людей никому не дорогих, никому не любопытных, ничем не примечательных, а только богатых.

Таковы улицы Крестовского острова — Белосельская, располагавшаяся на землях князей Белосельских-Белозерских, Эсперова. Таковы Горсткина улица у Сенного рынка, пригородные станции Ланская (были графы Ланские), Кушелевка, Левашово, Бернгардовка. Память обо всех этих людях давно уже стерлась, остались только названия, которые даже неинтересно и расшифровывать.

На Охте, уже на окраине города, есть речка, название которой звучит совершенно неожиданно. Это речка Оккервиль. Спросите у десяти своих друзей, в какой стране такая речка может течь, и они наверняка укажут вам на Англию или на Ирландию. «Собака Баскервилей», «Кентервильское привидение», «Оккервиль», — пахнет далеким Западом!

Надо произвести довольно сложные изыскания, чтобы обнаружить, что в XVIII веке возле этой речки имелась мыза, принадлежавшая полковнику шведской армии, господину Оккервилю. Кости его внуков давно уже истлели в земле, а имя «Оккервиль» все еще звучит среди жителей Охты.

В данном случае оно даже не изменилось, не превратилось, как фамилии Холлидэя в Голодай и Дункана в Дунькин переулок.

Улицы, названные именами великих русских художников, поэтов, музыкантов, попадались столетие назад редко, совсем редко. До 1917 года в Петрограде были улица Глинки, улица Гоголя, улица Жуковского, Пушкинская улица (узенькая второразрядная уличка с еле заметным, похожим на куклу, памятником на ней), Лермонтовский проспект; на Выборгской стороне была улица знаменитого врача Боткина (так же, как больница «Боткинские бараки», за Московским вокзалом); набережная, названная в честь прославленного хирурга Пирогова. Но все это редкие исключения. Самая мысль об увековечении истории города и памяти его славных граждан в названиях проездов и площадей мало кого занимала.

Положение резко изменилось после Октябрьской революции.

В 1917 году наш народ стал одним из народов великого и свободного содружества наций — Советской республики, а позднее — Советского Союза. В жизни Ленинграда произошли грандиозные перемены. Они, естественно, отразились и на топонимике его. Наши улицы теперь громко возглашают народную славу во всех областях жизни советского народа. Их имена служат как бы вехами, напоминающими важнейшие события в жизни города, неизгладимыми памятками, рассказывающими о жизни и деятельности его великих сынов.

Нередко случается так, что имя, данное той или другой местности, улице, заводу, фабрике по самому ничтожному поводу, постепенно приобретает совсем новое, грозное или славное значение: таким его делает история, пролетающая над ним.

У нас есть славные имена «путиловцев», «лесснеровцев», «обуховцев». Так с гордостью именовали себя лет тридцать назад стойкие воины революции, питерские пролетарии, рабочие заводов Путилова, Лесснера, Обухова. В начале Великой Отечественной войны московские рабочие, обращаясь к ленинградцам, назвали их именно этими старыми именами: с каждым из них связались самые незабвенные страницы нашей истории. И сейчас мало кто помнит Павла Обухова, основателя огромного петербургского завода. Нам важно другое: от этой фамилии родилось название, прогремевшее по всему миру.

Даже сегодня, когда Обуховский завод давно уже так не называется, улица, ведущая к нему, носит имя проспекта Обуховской Обороны, в память жестокого боя — первого уличного сражения, данного тут в 1901 году рабочими завода царской полиции и войскам.

Выборгская сторона получила свое имя просто потому, что с нее начиналась дорога, ведущая на Выборг, — Выборгское шоссе. А для нас теперь слова «Выборгская сторона» звучат как могучий призыв к мужеству, стойкости, как напоминание о благородных борцах за революцию.

Рядом с такими названиями мы встречаем во всех районах города улицы, площади, мосты, уже сознательно названные в память о великих людях и замечательных событиях истории и революционной борьбы.

Мост Лейтенанта Шмидта, самый нижний по Неве, самый близкий к морю, напоминает о герое-офицере, нашедшем в себе мужество в дни первой русской революции встать на сторону народа и гордо погибнуть во славу будущего.

Очень большое число городских названий связано с героическими днями 1918–1919 годов, с теми моментами в истории, когда враг приближался к непокорному городу на Неве, но был разбит и уничтожен революционным народом под водительством коммунистической партии, по планам, выработанным Лениным и его соратниками.

Вот параллельно Невскому проспекту идет улица Ракова. Она говорит нам о подвиге славного сына народа, комиссара красноармейской бригады, товарища Ракова. В ночь с 28 на 29 марта 1919 года товарищ Раков, преданный изменниками, был окружен врагами в деревне Выра у станции Сиверская и, не желая сдаваться живым, в горячем бою приберег последний патрон для себя.

Улица и трамвайный парк Блохина на Петроградской стороне, Дом культуры имени Капранова на Московском проспекте, многие другие проезды, заводы, учреждения Ленинграда носят имена вышедших из народа героев и тружеников этих горячих лет.

Есть имена всем хорошо известные, которые прямо и непосредственно говорят нам о событиях Октября, славят величайших людей советской страны, напоминают нам отдельные эпизоды из их славных жизней, связанные так или иначе с нашим городом. Улица Восстания, начинающаяся от площади Восстания, площадь Революции на Петроградской стороне, рядом с Кировским мостом, десять Советских улиц на бывших Песках, длинный ряд Красноармейских улиц у Варшавского вокзала — все они повествуют о создании советской власти и борьбе за нее.

Проспекты Фридриха Энгельса и Карла Маркса, улица Ленина, Кировский проспект увековечили славнейшие из славных имена учителей и вождей народа. В нашем городе есть улица Ленина; здесь Владимир Ильич жил сразу по приезде в Россию в 1917 году; есть у нас и переулок Ильича, у Загородного — в конце улицы Дзержинского; он назван так потому, что здесь помещалась некогда одна из квартир того, кого суровые рабочие называли теплым и почтительным словом-отчеством — Ильич.

Десятки и сотни наших улиц носят имена прославленных героев гражданской и Великой Отечественной войн.

Вот на Петроградской стороне улица Талалихина напоминает о смелом летчике-комсомольце Викторе Талалихине. Он первый на воздушных подступах к Москве, обрушившись из облаков на фашистский бомбардировщик, таранил его винтом своего самолета, сбил на землю, как бывало соколы во время охоты сбивали одним ударом медленных коршунов. В тот раз он благополучно приземлился на своем аэродроме.

Виктор Талалихин погиб как герой в 1941 году.

А улица Смолячкова на Выборгской? Снайпер Феодосий Смолячков во время Великой Отечественной войны смело сражался на Ленинградском фронте; о его подвигах рассказывали легенды. Улица его имени хранит память о нем в самом городе; а на Карельском перешейке за Зеленогорском есть поселок, который зовется сейчас — «Смолячково».

А есть и другой ряд городских имен, — тех, что увековечивают память людей науки, культуры, искусства, жизнь которых так или иначе, частью или полностью была прямо связана с нашим городом.

Есть у нас, скажем, улица Гоголя. Спрашивается, — почему именно этот сравнительно небольшой городской проезд заслужил честь именоваться так, в память одного из величайших русских писателей?

Пройдите по правой стороне этой улицы, внимательно оглядывая ее дома. Между улицей Дзержинского и проспектом Майорова вы заметите на одном из небольших старых домов мраморную мемориальную доску. Здесь жил и работал автор «Ревизора», гениальный создатель «Мертвых душ». По этой именно причине бывшая Малая Морская была переименована в улицу Гоголя.

На параллельной ей улице, на бывшей Большой Морской или просто Морской, вы тоже можете отыскать памятную доску. Тут проживал в сороковых годах прошлого века великий публицист, страстный борец за свободу — Александр Иванович Герцен. Удивительно ли, что улица, по которой ходил он так часто, названа теперь в его честь улицей Герцена!

Есть в Ленинграде тихая улочка имени академика Павлова (бывшая Лопухинская); в конце ее вы можете разыскать научное учреждение, во дворе которого находится странный «памятник»: на высоком пьедестале сидит бронзовый пес. Здесь помещался институт экспериментальной медицины. Делая замечательные опыты на собаках, великий физиолог совершил тут открытия, во многом перестроившие науку о нервной деятельности организма, о работе мозга живых существ. По его желанию и была воздвигнута здесь любопытная статуя-монумент неведомому псу, «отдавшему жизнь», так сказать, для торжества науки.

Неподалеку от улицы Павлова проходит параллельная ей улица Попова (бывшая Песочная). Здесь высится здание Электротехнического института имени В. И. Ульянова-Ленина, в котором долго работал А. С. Попов, изобретатель радио. Да как раз сравнительно недалеко находится и одна из крупнейших наших телевизионных станций.

Блуждая по нашему городу и вчитываясь в названия его улиц, начинаешь постепенно все яснее понимать, сколько светлых умов, гениальных художников, поразительных мастеров техники жило в его стенах, трудилось и училось здесь.

Здесь половину своей жизни провел гениальный помор — Михаил Ломоносов. Здесь, по тем же плитам набережных возле университета, по которым размашисто шагал он в XVIII веке, быстрой походкой проходил сто лет спустя человек в черной разлетайке — русский гений — Дмитрий Иванович Менделеев. Недаром ближняя улица называется теперь: Менделеевская линия.

Пройдите по Лермонтовскому проспекту, поглядите сквозь чугунную решетку на памятник одному из величайших поэтов нашей Родины, стоящий в сквере перед военным училищем, где когда-то учился Михаил Юрьевич Лермонтов. Остановитесь над широким разливом Невы между Ростральными колоннами на новой Пушкинской площади; здесь когда-то и сам Пушкин стоял так же, как вы, смотрел на «Невы державное теченье», на «береговой ее гранит», вспоминая прошлое родной страны, мечтая о ее будущем.

На углу улицы Некрасова и Литейного проспекта — дом, где жил поэт-борец. Вот его окна, а точно напротив них, на другой стороне Литейного проспекта, — огромное казенное здание с роскошным подъездом; во времена Некрасова его занимал один из вельмож тогдашней России. Именно у этого подъезда увидел поэт жестокую сцену холуйской расправы с пришедшими из далекой деревни крестьянами-ходоками; именно в этой квартире, за этими окнами написал Некрасов свое пламенное стихотворение «У парадного подъезда».

В нашем городе жили, творили, страдали, радовались Белинский и Чернышевский, Добролюбов и Писарев, Глинка и Чайковский, Мусоргский и Римский-Корсаков. Великие зодчие сооружали его здания, гениальные художники расписывали его стены.

Талантливый народ наш создал все это. Так разве не справедливо, если теперь наши улицы и площади, проспекты и мосты будут называться именами его героев, вождей, ученых и художников?

Таких имен со времени революции становится все больше и больше. Изучайте их, знайте их, цените их! По ним, как по издалека видным вехам, можно судить об истории нашего города и всей нашей страны.

Фонарики-сударики

Арифметическая задача

В осенних сумерках самолет из Москвы приближался к Ленинграду. Все мы, пассажиры, старались с обоих бортов разглядеть за стеклами очертания нашего города. Но было уже темно. Смутно, как призрачная пятипалая рука, брезжила внизу дельта Невы; на западе еще поблескивал красным залив. Все остальное тонуло в потемках. Где же он, Ленинград?

Вдруг впереди, глубоко под правым крылом машины, произошло то, чего никто в этот миг не ожидал. Словно кто-то сбросил сверху на город длинную, пересекшую его из конца в конец нитку бус, и нитка эта, упав на землю, загорелась сияющими ясными огнями… Вторая линия огненных точек пересекла первую, мгновение спустя, под прямым углом… Сразу целая сеть золотых пунктирных линий прорезалась из мрака где-то там, за Невой… Туда, сюда во все стороны брызнули прерывистые лучи; какие-то световые фигуры, сменяя одна другую, сливались; огненный чертеж этот разрастался, охватывая все большее пространство… И не успели еще замолкнуть удивленные восклицания, как там, под нами, уже сияло, сверкало, переливалось целое море огней.

— Три минуты! — сказал человек рядом со мною. — Вот, по часам… За три минуты осветили весь город…

— Да! — согласился я и замолчал: мне вдруг вспомнилась задача. Одна из школьных арифметических задач моего детства.

«Фонарщик зажигает фонари на городской улице, перебегая зигзагом с одной панели на другую.

Длина улицы — верста триста сажен, ширина — двадцать, расстояние между соседними фонарями сорок сажен, а движется фонарщик со скоростью двадцати сажен в минуту. За сколько времени будет выполнена его работа?»

Я вынул из кармана блокнот и карандаш…

Самолет шел на посадку, а я торопливо решал задачу. Гм! Ширина улицы — двадцать сажен, то есть сорок метров… Между фонарями — восемьдесят метров… Значит, путь от фонаря через улицу равен пятидесяти семи метрам… Двадцати восьми саженям с половиной…

Колеса самолета покатились по бетонной дорожке. Задача была решена: «Фонарщик выполнил свою работу за пятьдесят пять минут». Понадобился почти час, чтобы загорелись сорок фонарей на одной-единственной улице моего детства…

Я хорошо помню и эти улицы и этих фонарщиков.

С легкими лесенками на плечах, они и на самом деле торопливо перебегали зигзагом от панели к панели, карабкались на каждый столб. Они откидывали дверцу фонаря, снимали с лампочки стекло, чиркали спичку, поджигали фитиль… Утром они же гасили свет, а среди дня надо было «заправлять лампы» — чистить стекла, обрезать фитили, наливать горючее… От них за версту пахло керосином.

Людей с лесенками, занятых этой неустанной работой, в городе было несколько сотен. Людей много, хлопот у них еще больше, а вот света мало, мало, мало! Почему?

Фонарики-сударики

Пели наши девицы лет сто назад такую невеселую песенку:

«Фонарики-сударики, Скажите-ка вы мне, Что видели, что слышали В ночной вы тишине?»

Много печального и темного могли видеть они:

«Вы видели ль, сиротушка, Прижавшись в уголок, Как просит у прохожего, Чтоб бедной ей помог?»

Но…

«Фонарики-сударики Горят себе, горят — Что видели, что слышали, О том не говорят…»

Ну что ж, может быть, фонарики и верно видели что-нибудь, но вот люди при слабом мерцании фонарей не видели почти ничего. Светили они еще совсем тускло, а приближаться к ним было небезопасно.

«…Далее, ради бога далее от фонаря! — восклицал Гоголь в „Невском проспекте“. — И скорее, сколько можно скорее проходите мимо. Это счастье еще, если отделаетесь тем, что он зальет щегольской сюртук ваш вонючим своим маслом!»

Вот каковы были они, фонари того времени! Между ними и ясными светочами наших ночей — целая бездна. У ленинградских фонарей своя длинная история. В нескольких словах расскажем ее.

* * *

234 года тому назад в Санкт-Питербурге по приказу Петра Первого «учинили изрядное освещение». На деревянных столбах зажглись фонари: в плошках горело в них зеленое конопляное масло. С этим маслом приятно кушать деревенские блины. Горит оно совсем плохо.

Через сто лет после Петра в Питере горели точно такие же «конопляные» фонари, как и при нем; их вонючего масла и боялся Гоголь. Да и они освещали только самые людные улицы, с палатами, дворцами богачей и вельмож.