Сочинения Фрица Кохера и другие этюды

Швейцария в объятиях соседних государств, какая же ты маленькая и отважная! Возвышенная и очаровательная! Не страна, а феномен. Заснеженное меховое боа Европы, вот как тебя можно назвать. И природа твоя столь же чудесна, как твоя история. И твоя незыблемость так же удивительна, как твой народ. Ты похожа на готовую к прыжку пантеру. Но ты не пантера, тебе не нужны завоевания. Твой аскетизм гарантирует прочность, скромность делает тебя прекрасной, самоограничение — твой несравненный идеал. Ты политическая скала, омываемая ревущими волнами европейской политики. Пока ты такая, какая есть, ты неуязвима. Пока ты ощущаешь себя маленькой, ты имеешь право чувствовать себя сильной, самостоятельной и независимой, зависящей только от самообладания и неустрашимости. Твое достоинство — вот твоя граница. И пока ты сможешь охранять эту в своем роде необозримую границу, ты останешься великой в своем роде страной, великой, как мысль, как идея. Твое положение в мире столь же привлекательно, сколь и опасно. Твои люди умеют создавать уют, упрочивая старину, твоя торговля процветает, науки развиваются. Но к чему тебе моя лесть? Ты сама себе хозяйка, это самый лестный комплимент. И пусть заграница считает их грубыми, этих швейцарцев. Это все равно что считать французов ветреными, немцев заносчивыми, турок нечистоплотными, русских отсталыми. Как загрязняют землю подобные пошлости! Как отравляют жизнь некоторые слухи!

Едешь по железной дороге, разумеется, в вагоне первого класса. Садишься и отправляешься в неведомую дальнюю даль. Восхитительно. Понемножку овладеваешь всеми языками, объясняешься на тарабарщине. Прелесть. Все при тебе, ты настоящий путешественник, командированный. Мило, просто божественно. Сидишь в купе, за окном зимняя ночь, снег идет. С потолка, как неразгаданная глубокая тайна человеческой души, улыбается лампочка.

А у тебя глаза на мокром месте. С чего бы это? Ты же первоклассный путешественник, командированный. Чего не хватает, где болит? Да, я погружен в море печальных воспоминаний. Меня уносит в дальние страны. Впрочем, в данный момент я читаю газету. И почему-то мне вдруг кажется, что я двигаюсь назад, в свое изобилующее радостями детство. Передо мной как живые встают родители, и я глубоко заглядываю в мамины глаза. Какое счастье, какое блаженство быть маленьким! Вот сейчас войдет отец и выпорет меня… Увы, все движется, уходит все дальше, дальше. Ах да: я путешествую, а за окном полночь и идет снег. Ах да: хорошо быть путешественником. Но настоящим, командированным.

Ничего страшного, бывает хуже. По-моему, красиво сказано. Так говаривал мой дорогой брат Ханс. Золотой был человек, любил подсластить пилюлю.

Даже когда дела у нас в доме обстояли из рук вон плохо, Ханс объявлял: Бывает хуже. Просто дело выглядит скверно. Мне кажется, так говорят честь и любовь. Воспринимать жизнь трагически? Да это пошлость. Ну не достиг ты успеха в свете, так ведь ничего страшного, бывает хуже. В свете правит бал юмор. Сказал бы я здесь словечко об истинно успешном светском человеке, но, к сожалению, придется отказать себе в этом писательском удовольствии; ничего страшного. Получить под зад коленом — ничего страшного, бывает хуже. Вызвать всеобщее презрение, когда считаешь себя правым, тоже ничего страшного? А чего бояться? Малодушия и безнадеги? Так ли уж это страшно? Да, это страшно. Если я упаду и рассмеюсь, значит, ничего страшного. Но если я потерплю поражение и разозлюсь, тогда дело скверно. Но я же хотел сказать многое другое. Жизнь не одномерна, у нее много чего в запасе. Итак: даешь всякую всячину!

Если бы хоть на миг мне запретили думать и заставили действовать, я бы затосковал по жизни в эмпиреях. Когда дела мои обстоят худо, как же я мечтаю о том, чтобы все меня уважали, награждали, гладили по головке, баловали и любили! Когда приходится долгое время иметь дело с обычными людьми, как же я жажду общения с утонченными, незаурядными личностями, которые встречаются разве что в райских садах, на Елисейских Полях. Я способен погрузиться в бездну одичания, но зато потом веду себя чинно и благородно. С полным моим удовольствием. Неужели все на свете имеет противовес? Неужели судьбе так необходимо снова и снова трясти и просеивать нас сквозь сито острых противоречий? Похоже, что так. Только и жди колебаний, неясностей и расстройств. Вот и неси свое бремя снова и снова, терпи неприятности снова и снова, умиляйся и примиряйся со всем подряд, снова и снова. Никогда не создать тебе полного порядка ни в себе, ни вокруг себя. Так что не упирайся рогом в порядочность. Это мешает жить: можно потерять кураж и ослепнуть.

Мы сильно застряли в Средневековье, но те, кто брюзжит по поводу Нового времени, что оно, мол, так бездуховно по сравнению с прошлым, жестоко ошибаются. Значит, ход времени остановлен? Как? Неужели все так пусто, так поверхностно, что больше ни о чем не нужно думать? Надоела людям культура и ее мучительные проблемы, признаки утомления налицо. Даешь мир, гладкий, как стекло. Жизнь должна быть чистой, как парадная горница в воскресенье. Больше никаких церквей и никаких идей. Фу! Аж мороз по коже. Все-таки кое-какие разные всякие вещи должны быть в мире. Если меня не растрогает какая-то ерунда, я вообще не тронусь с места.

Лес

Переполненный разного рода странными ощущениями, я медленно поднимался по каменистой дороге в лес, а лес надвигался на меня как непроницаемая темно-зеленая тайна. Лес молчал, но мне казалось, что он движется навстречу мне со всеми своими красотами. Дело было вечером, и, насколько я помню, воздух наполняла сладкая мелодичная прохлада. Небо швыряло в чащу золотые отблески заката, и травы благоухали так странно, что их аромат и запах лесной почвы вконец меня заворожили, смутили и одурманили. Я шел страшно медленно, еле-еле продвигаясь вперед. И тут из низкого дубового подлеска между стволами сосен вынырнула дикая, большая, красивая, незнакомая брюнетка, в скудных одеждах и с соломенной шляпкой на голове, с каковой шляпки свисала на волосы какая-то лента. Ясное дело, ведьма. Она кивнула мне головкой, помахала ручкой и стала медленно приближаться. Ах, вечер был так хорош, птички, невидимые певуньи, так сладко голосили, да тут еще эта дриада, женщина моей мечты, идеал, гений чистой красоты. Мы сошлись ближе, поздоровались. Она улыбнулась, и я тоже улыбнулся, а куда мне было деваться? Такая улыбка плюс великолепная фигура, стройная, что твоя елка. Лицо бледное. Тут как раз сквозь ветви заглянул месяц и воззрился на нас задумчиво и серьезно. Ну, уселись мы с ней рядышком на влажный мягкий благоухающий мох, и давай глядеть друг другу в глаза. А глаза у нее красивые, огромные, печальные, и в них, казалось, таился целый мир. Обнял я ее пышное податливое тело и самым ласковым голосом (это было нетрудно) попросил показать ножки. Поднимает она подол, и тут в лесной мгле открылась моим взорам белая слоновья нога, пардон, слоновая кость небесной красоты. Я наклонился и расцеловал обе ножки. И по всему моему телу ласковым желанным потоком разлилось блаженство, и целовал я ее теперь в сахарные уста, и была она теперь сама податливость, и доброта, и любовь, и сидели мы с ней в обнимку долго-долго. К нашему взаимному восторгу. Ах, как благоухала лесная ночь, но тело женщины тоже страсть как благоухало. И лежали мы на мху, как в роскошно изукрашенной кровати, а вокруг расстилалась тишина, и тьма, и спокойствие. И сверкали над нами пляшущие звезды, и кривился добрый, беззаботный, милый, большой, божественный месяц.

Две странных истории о смерти[25]

Девушка (I)

У одной богатой дамы служила девушка Магда, которая должна была беречь дитя как зеницу ока. Дитя было нежное, как сияние луны, чистое, как свежевыпавший снег, и ласковое, как солнце. И любила она это дитя как луну, как солнце, почти как любимого Боженьку. Но однажды дитя потерялось, никто не знал как, и Магда пошла его искать, искала по всему свету, во всех городах и весях, во всех землях и странах, даже в Персии. Там, в Персии, пришла она как-то ночью к высокой мрачной башне на берегу широкой темной реки. На самом верху башни горел красный огонь, и Магда спросила этот огонь: Можешь ты мне сказать, где мое дитя? Оно пропало без вести, я ищу его уже десять лет! — Вот и ищи еще десять лет — ответил огонь и погас. И Магда искала еще десять лет, по всей земле, во всех селениях и окрестностях, даже во Франции. Во Франции есть большой великолепный город, называется Париж, туда она и пришла. Вот стоит она там как-то вечером у ворот сада и плачет, что не смогла найти потерянное дитя, и вынимает красный носовой платок, чтобы утереть слезы. И тут вдруг ворота сада отворяются, и выходит ее дитя. Она как увидела его, сразу померла от радости. Почему померла? Какой в этом прок? Она уже состарилась, ей столько радости оказалось не под силу. А дитя это теперь — взрослая красивая дама. Если встретишь ее, все-таки передай от меня привет.

Человек с тыквенной головой

Жил-был один человек, а вместо головы на плечах была у него пустая тыква. С такой головой чего добьешься? А он хотел быть во всем первым! Ну и ну! Вместо языка свисал у него изо рта дубовый лист, а зубы были такие, будто кто их ножом вырезал. Вместо глаз зияли две круглые дырки, а в них тлели два огарка. Такие вот глаза. Разве ими что увидишь? А он хвастался, что глаза у него самые лучшие! На голове носил он высокую шляпу и снимал ее, когда кто-нибудь к нему обращался, такой уж он был вежливый. Однажды пошел этот человек гулять, и тут поднялся ветер, да такой сильный, что задул ему глаза, и они погасли. Он хотел их снова зажечь, но спичек не было. И заплакал он своими огарками, потому что никак не мог найти дорогу домой. Вот сидит он, обхватив руками свою голову-тыкву, плачет и хочет помереть. А помереть не получается, не так это легко. Сперва подлетел к нему майский жук и сожрал дубовый листок, свисавший изо рта. Потом на тыкву села птица и продолбила дыру в черепе. И только потом подошел какой-то ребенок и вытащил из глазниц оба огарка. И тогда человек смог помереть. А жук все еще грызет лист, а птица долбит тыкву, а дитя играет огарочками.

Незнакомец[26]

Лень — мать всех пороков. Я большой негодяй, сам себе враг. Люди грешат от лени, сужу по себе. Вечно я жду, чтобы мне повезло. А что, если все люди будут поступать так же? Если каждый будет ждать чего-то, что непременно должно произойти? Тогда никогда ничего не произойдет. Отсюда вывод: никогда никому не следует ждать везения. То, чего ждешь и ждешь, никогда не приходит. То, чего чают все, никогда не является всем. В этом большой грех. Мне бы пойти кому-нибудь навстречу, а кому-то пойти бы навстречу мне. А вместо этого я жду, пока кто-то соизволит пойти мне навстречу, что воистину есть праздность, воистину неоправданная гордыня. Вчера вечером глядел на мое окно совершенно незнакомый малый. Что-то ему, видимо, понадобилось. Я стою у открытого окна и гляжу вниз, на него, а он глядит вверх, на меня, как будто ждет, что я подам ему какой-то знак. Мне бы только кивнуть, и установилась бы между нами странная, необычная человеческая связь. Может быть. А может быть, и нет. Кто его знает. Нельзя же знать того, что неизвестно. Ну, все равно. Я должен был подать знак темной, неизвестной личности, которая маячила под окнами в колдовском лунном свете. Незнакомец казался человеком одиноким, бедным и одиноким. Но в то же время мне подумалось, что он многое знает и смог бы поведать кое-что ценное. Что мне стоило выслушать и принять к сердцу то, что он хотел сказать. Так почему же я не пошел ему навстречу? Сам не понимаю. Вот так оно и выходит, что люди приближаются друг к другу и снова расходятся, не оставляя следов. Это нехорошо. Собственно говоря, это очень плохо. Это и есть настоящий грех. А теперь я буду, конечно, искать отговорку и внушать себе, что, может быть, в этом незнакомце нет ничего особенного. Может быть? Вот я и попался. Потому что признал, с другой стороны, то есть под иным углом зрения, что в нем что-то есть. Отсюда вывод: нет мне прощения. Я хладнокровно позволил уйти парню, который мог бы стать мне другом и которому я мог бы стать другом. Странно, странно. Я удивлен, нет, я более чем удивлен, я поражен, и в душу мою вползает печаль.

Выходит, я совершенно безответственный тип, и, можно сказать, несчастный. Но не люблю я эти слова: счастье — несчастье, не выражают они сути. Я уже дал имя тому незнакомому малому, что смотрел на мои окна. Я, когда думаю о нем, называю его Тобольд. Это имя пришло мне в голову во время бессонницы. Где-то он теперь? О чем думает? Интересно, смогу я теперь мыслить его мысли, угадывать, о чем он думает, и думать то же, что и он?

А мои мысли теперь у него, у того, кто меня искал. Он явно искал меня, а я его не пригласил, не попросил зайти, ну, он и ушел. На углу еще раз оглянулся, а потом пропал. Неужели он теперь исчез навсегда?

Уединение

Где-то в Швейцарии, в горах, есть скит, зажатый между скалами и окруженный еловым лесом. Когда видишь его, не веришь своим глазам, не веришь, что бывает на свете такая красота. Принимаешь его за фантом, за дивную грезу какого-то поэта. Словно выпрыгнув из прелестного стихотворения, сидит, лежит, стоит обрамленный садом мирный домик с распятием перед входом, расточая чистый благостный аромат набожности, который нельзя выразить словами, а можно лишь обонять, чувствовать, вдыхать и воспевать. Надеюсь, это маленькое, милое строение стоит там и сегодня. Я видел его несколько лет тому назад и разрыдался бы при мысли, что оно исчезло. И думать об этом не хочу. Живет в нем один отшельник. И нельзя жить прекраснее, утонченнее и лучше. Если дом, где он обитает, похож на картинку, то и жизнь, которую он ведет, подобна некому символу. Он живет изо дня вдень, безмолвно и независимо. День и ночь в тихом скиту сроднились, как брат и сестра, неделя протекает, как маленький спокойный ручей, месяцы знают и приветствуют друг друга, как добрые старые друзья, а год — это сон, долгий и краткий. О, как прекрасна, как богата, как завидна жизнь этого одинокого человека, который равно спокойно и неизменно творит свою молитву и исполняет ежедневную, полезную для здоровья работу. Он просыпается на рассвете под звуки священного и радостного концерта, который добровольно исполняют для него лесные птицы. И первые солнечные зайчики прыгают по его келье. Счастливчик! Он имеет полное право никуда не торопиться, и, куда бы ни обратил он свои взоры, его окружает природа. Самый расточительный миллионер кажется нищим по сравнению с обитателем этого славного приюта. Здесь каждое движение осмысленно, каждое действие — высокий ритуал. Но отшельнику не нужно ни о чем думать, ибо тот, кому он молится, думает за него. Подобно королевским сыновьям, чьи таинственные и грациозные силуэты возникают на горизонте, так приближаются к скиту сумерки, чтобы поцеловать и убаюкать мирный день, а за ними, с пеленой тумана и звездами, и чудесной тьмой, следуют ночи. Как бы мне хотелось стать этим отшельником и жить в этом скиту.

Хоровод

Внезапно, прежде чем остальные успевают опомниться, кого-нибудь объявляют великим и талантливым. Позже никто в толпе и не вспомнит, кто объявил об этом первым. Похоже, жизнь и игра жизни основана на множестве возбуждающих и раздражающих неточностей. Все знают, что благоразумие не покоряет высот. Но бывает, что люди довольствуются малым. Это поразительно, но вообще-то не так уж и поразительно. В конечном счете желания и вожделения всегда соответствуют способностям. Не пройдет и года, как человек, объявленный великим, почувствует, на что он примерно способен. И среди невзыскательных участников игры найдется одинокая душа, которая заплачет. А остальные сделают вид, что ничего не заметили, ведь, что ни говори, так принято. Если я сочувствую человеку, то должен подойти к нему, броситься на шею, обещать вечную дружбу, а это кого угодно испугает. Ведь все нежно любят и высоко ценят самих себя. Таков закон природы. На зеленой лужайке жизни любовь играет своеобразную роль. Вот любят друг друга двое, но еще и уважать? На это они неспособны. А другие двое презирают друг друга, но отлично ладят в обыденной жизни. Любовь непостижима. Любовь — цель блуждающих во тьме. Один человек жаждет власти, а по нему видно, что никогда не появится у него возможность повелевать и приказывать. Другому хотелось бы, чтоб его опекали, а ему приходится быть опекуном. Странная игра жизни. Смотришь на белоснежных бабочек и думаешь: это мысли, их судьба — порхать, изнемогать и падать на землю мертвыми. Воздух напоен несказанной тоской, раскален отречением. Где-то вдали стоит отец, и кто-то из детей человеческих бросается к нему с жалобой. Отец улыбается и просит его вернуться в круг играющих. Если дитя умрет, значит, оно выбывает из игры. А другие продолжают, продолжают играть.

Й. Гревен

Послесловие к сборнику «Сочинения Фрица Кохера»[27]

<…> «Сочинения Фрица Кохера» — первая книга, которую опубликовал Роберт Вальзер: в 1904 г. в еще молодом тогда издательстве «Insel», в Лейпциге. Ее предыстория началась с письма от 6 января 1902 г.; тогда эти тексты, вероятно, еще даже не были написаны. Но автор, начиная с первого выпуска в октябре 1899 г., поддерживал отношения с журналом «Die Insel» и публиковал там стихи, драматические этюды и небольшие истории. Сначала он был знаком только с Францем Бляем, а затем познакомился в Мюнхене с другими издателями — Альфредом Вальтером Хаймелем, Рудольфом Александром Шредером и Отто Юлиусом Бирбаумом. Он пишет своему агенту из берлинского предместья Шарлоттенбург, где навещал своего брата Карла, художника и графика:

«Глубокоуважаемый господин… Я почтеннейше подтверждаю мое вчерашнее письмо и в связи с этим хотел бы узнать, не могли бы Вы в обмен на предоставление всех моих доселе написанных писательских работ (драмы, проза, стихи) выплатить мне небольшую сумму денег (200 марок). В данный момент я, к сожалению, нахожусь в несколько затруднительных финансовых обстоятельствах, которые, разумеется, не затянутся надолго. Если же Вы пожелаете заняться изданием моих работ, я почтеннейше прошу Вас известить меня об этом и передать мне, если это возможно, указанную сумму…»

Роберт Вальзер в эти годы был одновременно поэтом и конторщиком. Он родился 15 апреля 1878 г. в Биле, кантон Берн, после окончания прогимназии в 14 лет приступил к изучению банковского дела и по окончании учебы работал писарем и бухгалтером, часто меняя место работы. Он пожил в Базеле, Штутгарте, Цюрихе, Золотурне, Туне. Изначально его мечтой было стать актером, потом он начал писать стихи. С небольшими накоплениями он в 1901 г. уехал в Мюнхен, а в конце года в Берлин и пытался здесь, поначалу безуспешно, стать писателем.

Старший брат Эрнст (учитель, впоследствии госпитализированный как шизофреник), предположительно, в его бурные молодые годы поддерживал Вальзера в его литературных и творческих устремлениях. Карл Вальзер, старше Роберта всего на год, был его лучшим другом и товарищем по играм, а теперь стал примером искусного и сознательного устройства творческой жизни. Сам Роберт Вальзер был другим, более противоречивым: самоуверенный молодой гений и бедный, неуверенный в себе нерешительный человек, чуждый миру, разрываемый настроениями фантаст и в то же время по-францискански скромный служитель; сверхчувствительный, несущий в себе психопатическое начало аутсайдер и тонкий, точный наблюдатель, очаровательный насмешник и весельчак.

4 ноября 1903 г., давно вернувшись в Швейцарию и на работу, он писал все еще сомневающемуся директору издательства «Insel»: «Я позволю себе, прилагая визитную карточку Франца Бляя, представить на Ваше рассмотрение перечисленные ниже произведения и почтительно поинтересоваться, не соблаговолите ли Вы издать их одной книгой. Я полагаю, что в простом оформлении эта книга найдет своего покупателя. Жду Вашего мнения по этому вопросу…» Список содержал в себе почти все, что до тех пор написал Вальзер. «Сочинения Фрица Кохера» тоже должны были войти в предполагаемый сборник. Очевидно, он написал их весной 1902 г. Тогда он, отчаявшись стать профессиональным писателем, бежал из Берлина к сестре Лизе, учительнице в деревне на озере Билль. Но потом его, судя по всему, приободрил Йозеф Виктор Видманн, его первый издатель и покровитель, и Вальзер снова едет в Цюрих. Он снимал комнату в Старом городе, по адресу Шпигельгассе 23, на третьем этаже, у той самой госпожи Вайс, которая позже появится в романах «Семейство Таннер» и «Помощник» и которой также адресовано «Письмо Симона Таннера». На этой же улице когда-то жил Лафатер и умер Георг Бюхнер, позже там будет жить Ленин, а в 1916 г. откроется «Кабаре Вольтер» — колыбель дадаизма. С конца марта начали публиковаться «Сочинения Фрица Кохера», на этот раз в воскресном приложении ежедневной бернской газеты «Bund», где редактором фельетонов и литературным критиком был Видманн и где еще 1898 г. Вальзер впервые опубликовал несколько стихотворений, под анонимной подписью «Из редакционной почты».

Когда юный швейцарский поэт Роберт Вальзер два года назад опубликовал в нашем воскресном номере свои этюды, подражающие стилю ученика средней школы, выдав их за сочинения рано умершего юноши, многие читатели в сомнении покачали головами и могли оправдать согласие редактора на публикацию этих работ только тем, что и он сам поверил в существование рано умершего Фрица Кохера и, возможно, посчитал своим долгом почтить его память и потому опубликовать писанину «действительно одаренного мальчика» в качестве документа, представляющего педагогический и психологический интерес. Но за «Сочинениями Фрица Кохера» последовали — также в нашем воскресном приложении — отдельные зарисовки Роберта Вальзера «Конторщик», «Художник», «Лес». На этот раз он не скрывал своего авторства, а стиль зарисовок очень напоминал фиктивные школьные сочинениями своей намеренной простотой. На этот раз головами закачали сильнее — и читатели с прекрасными локонами, и с прической ежиком, и вовсе лысые. Но больше всего некоторых злило то, что им приходилось прочитывать эти вещи до конца, хотя они и находили их «абсурдными». Было что-то убедительное в манере Вальзера выкатывать самобытные мысли без спешки и навязчивости, мягко, как бильярдные шары по зеленому сукну. И волшебство фантазии окутывало читателя ощущением чего-то прекрасного, проплывшего совсем рядом.

(И. В. Видман в газете «Bund», 9 дек. 1904 г., № 344).

Директору же лейпцигского издательства Вальзер писал, что публикация «Сочинений Фрица Кохера» в газете «Bund» была «очень тепло принята». «В любом случае это одно из моих лучших прозаических произведений». План книги, в которую должны были войти эти тексты, менялся еще много раз. Скоро в переписке заходит речь об «издании только книги прозы», затем Вальзер снова хочет «включить в этот том… стихи, они будут свободно перемешаны с прозой, что придаст книге живости…». Карл Вальзер должен был предоставить иллюстрации, а также участвовать в выборе шрифтов и оформлении книги; между Лейпцигом, Цюрихом и Берлином уже путешествовали наброски и эскизы, устанавливался и снова менялся порядок следования текстов. Чтобы ускорить дело, Вальзер обращается еще и к Хаймелю, финансисту издательства, который «очень» поддерживал идею выпустить «том Вальзера». В мае 1904 г. снова ведутся переговоры о возможном издании сборника большого формата со всеми работами Роберта Вальзера, написанными к этому моменту, в июне издательство предлагает напечатать в отдельных небольших томах сначала прозу, затем стихи и, наконец, драматические этюды. По совету брата, в конце концов уступает и даже еще сокращает объем прозы (письмо в издательство «Insel» от 12 июня 1904 г.):

Желаете ли Вы взять в том прозы следующее?:

1. Сочинения Фрица Кохера

2. Конторщик

3. Художник

возможно, 4. Лес

…Объем всех сочинений легко подсчитать, потому что все они, как Вы, возможно, уже могли заметить, состоят из фрагментов совершенно одинаковой длины. Итак, можно напечатать один фрагмент и по нему точно определить объем всей книги, вместе с местом для иллюстраций.

Сочинения Ф. К. …… 20 фрагментов

Конторщик …………… 10 фрагментов

Художник ……….……… 15 фрагментов

Лес ………………………… 10 фрагментов

итого ……………………… 55 фрагментов

В принципе можно выкинуть «Лес», если объем будет слишком большим, в чем я, однако, сомневаюсь.

Снова обсуждаются образцы шрифта, а потом и листы корректуры. Карл Вальзер готовит иллюстрации, шрифты титульного листа, обложки и заголовков. В ноябре 1904 г. книга издана. Автор находит ее «очень милой».

Герман Гессе писал пять лет спустя:

«Его первая книжка — кокетливо-элегантная вещица с веселыми рисунками его брата, Карла Вальзера… Я купил ее из-за милого, оригинального оформления и прочел во время небольшого путешествия… Сначала эти странные, наполовину детские сочинения показались мне шуточными заметками и упражнениями в стиле имеющего риторические способности ироничного юноши. Что в них притягивало и завораживало, так это их неизменно небрежный стиль, радость от написания легких, нежных, милых предложений и слов, что так на удивление редко встречается у немецких писателей. Также там были некоторые замечания по поводу языка. Например, в одном очень веселом сочинении о конторщике: «Прежде чем вонзить перо в бумагу, опытный конторщик несколько мгновений медлит, то ли собираясь с силами, то ли прицеливаясь, как заправский охотник. Затем начинается стрельба, и по райскому полю разлетаются буквы, слова, фразы, причем каждая фраза имеет очаровательное свойство выражать весьма многое. В том, что касается корреспонденции, наш конторщик — настоящий дока. Он изобретает на лету такие обороты, которые изумили бы многих ученых профессоров». Наряду с этим кокетством и страстью к письму, этой игрой словами и легкой иронией уже в той самой первой книжке случайно проявляется любовь к вещам, подлинная, прекрасная любовь человека и художника ко всему сущему, которая бросила теплый, искренний отсвет истинной поэзии на легкие, прохладно-светлые страницы говорливой прозы». Рисунки Карла Вальзера Гессе называет «оригинальными, беззаботно веселыми, забавными и очень свежими картинками», которые как нельзя лучше подходят к книге.

(Г. Гессе в газете «Sonntagsblatt der Basler Nachrichten», 5 сент. 1909 r.).

Это впечатление от первого знакомства с Вальзером, к произведениям которого он всю оставшуюся жизнь испытывал неизменную симпатию и восхищение, доказывает необычайное чутье Гессе. Ибо книга «Сочинения Фрица Кохера», какой бы милой она ни была, не принесла своему автору признания публики — судьба этой книги, скорее, повлекла за собой почти непрерывную череду коммерческих неудач, которые и определили писательскую карьеру Вальзера. Художник и автор получили за книгу всего 250 марок гонорара — Карл Вальзер мог позволить себе отказаться от своей доли. Когда в апреле 1905 г. Вальзер высказал пожелание получить дополнительный гонорар в размере 100 марок, причитающийся ему после продажи 1000 экземпляров, из издательства ему ответили, что «из 1300 напечатанных экземпляров книги на данный момент продано всего 47. Эти цифры не нужааются в комментариях…» (15 апреля 1905 г.). Позже Вальзер вспоминал, что остальной тираж осел на складах магазинов. В этих обстоятельствах издательство «Insel» слышать ничего не хотело о дальнейших публикациях, и в конце концов Вальзер обратился в другие издательства, взявшие под свою опеку его новые книги с большей готовностью, пусть и без особого успеха.

Итак, первая книга — несмотря на дружественные рецензии Видманна, Германа Гессе и некоторых других критиков (среди них Вильгельм Шефер в журнале «Die Rheinlande») — осталась практически незамеченной. Ее автор еще два года провел в безвестности странствующим конторщиком, пока снова не примкнул к брату-художнику и не добился, наконец, многообещающего места на берлинской литературной сцене благодаря вышедшим один за другим романам «Семейство Таннер», «Помощник» и «Якоб фон Гунтен».

«Сочинения Фрица Кохера» — не самые ранние прозаические произведения Роберта Вальзера (таковые вошли в сборник «Истории»). Но отсылка — естественно, ироничная и пародийная — к форме школьного сочинения имеет примечательную основу в биографии автора: есть сведения (устное свидетельство профессора Роланда Куна из Мюнстерлингена, чья мать была родом из Биля и дружила с сестрой Роберта Вальзера Лизой), что школьником Вальзер отличался блестящими успехами именно в написании сочинений — он будто бы даже писал их «на заказ» для подруг сестры, старше его на четыре года.

Фриц Кохер, фиктивный автор «Сочинений», появляется под этим именем также и в позднем рассказе, тон которого имеет с ними нечто общее: «Дневник школьника» в сборнике «Истории». Во фрагменте на диалекте «Пруд» (около 1900—1902 гг.) имя рассказчика — Фриц, а фамилию Кохер носит его больной друг Эрнст, который вызывает у рассказчика зависть тем, что обласкан материнской любовью. Фриц Кохер из «Сочинений» снова встречается нам в романе «Якоб фон Гунтен»; в обоих родительских домах есть слуга Фельман, совпадают и другие детали. Утонченный сын советника играет некоторую роль и в воспоминаниях Симона Таннера («Семейство Таннер»), кроме того, в рассказе «Мальчишки Вайбель», где его зовут Роберт фон Кэнель. Также этот персонаж встречается в эпизоде сохранившегося в отрывках «Феликса» (1925 г.), в которых слегка завуалированно изложена история из юношества Вальзера. Без сомнения, речь здесь идет о биографически-реальной модели, даже если она не известна и не зафиксирована вне творчества Роберта Вальзера: должно быть, у него был одноклассник из средней школы или же друг юности из крупнобуржуазной семьи, и Вальзера завораживала атмосфера изящества и защищенности, царившая в его семье, и, прежде всего, нежно любящая мать. Уже в мальчишеских чувствах, возможно, присутствовала эта амбивалентность, позже нашедшая выражение в литературных отражениях этого мотива: агрессия, издевка и критика, с одной стороны («Мальчишки Вайбель», сцены «Феликса»), и желание идентификации — с другой («Сочинения Фрица Кохера», «Якоб фон Гунтен»). В фигуре Фрица Кохера также может быть заложено воспоминание о старшем брате Роберта Вальзера Адольфе, который был его крестным отцом и умер 15-летним учеником прогимназии.

При этом нельзя упускать из виду, что в «Сочинениях Фрица Кохера» именно идентификация подвергается ироническому осмеянию и — конечно, игриво-неопределенной — критике. Из этого юношеского желания влезть в шкуру другого, занять его место в обществе и вкусить все прелести его жизни Вальзер, вероятно, вынес импульс и материал для своих первых из бесконечного числа литературных маскарадов, но то, какую форму он им придал, нельзя вывести из биографических и психологических факторов. То же самое относится и к остальным указанным работам, объединенным этим мотивом и все-таки разным. Декорации Вальзер нашел в воспоминаниях: это его родной город Биль, каким он был в 1890-е годы, и его окрестности.

«Сочинения Фрица Кохера» представляют собой ролевую прозу — особый способ непосредственного «миметического» языкового формирования реальности, который одновременно является ее критикой. Для Вальзера этот способ оказался особенно притягательным и продуктивным. Также в роли юного протагониста он написал роман «Якоб фон Гунтен», «Дневник школьника» и «Маленькую берлинку», другими примерами могут послужить «История Хельблинга» и «Баста», но к этому жанру следовало бы отнести и множество прозаических произведений в эпистолярной форме, начиная с текста «Дама и актер» до вещей позднейшего периода. Не будем останавливаться на переплетениях ролевой прозы Вальзера и укажем лишь на ее монологический характер, который часто определяет известную номадизацию его героев и их соприкосновения с миром; а также на то обстоятельство, что актерское присвоение чужого сознания (или маскировка собственного) происходит при этом настолько совершенным образом, что актера впоследствии невозможно отделить от его роли. Где Вальзер говорит сам, а где он иронизирует, критикует или разоблачает повторением другое, то, что он имитирует? Тот, кто задается этими вопросами, в случае с «Сочинениями Фрица Кохера» непременно попадет в тупик и столкнется с тотальной игрой, которая делает невозможным ориентирование. Вопрос следует поставить глубже, он состоит в значении такой смены личности посредством языка вообще.

В общем и целом: это забавный и оригинальный художественный продукт на фоне декаданса и югендштиля, иронически-мудрый, неоднозначный и в своей пародийности прогрессивно-наглый — Роберт Вальзер ступил на литературную сцену с творением необычайной чувствительности, поразительно своевременным, но переоценил читающих современников. Говоря о словесной игре и языковой рефлексии, нельзя забывать: Роберт Вальзер был швейцарцем, в Биле посещал среднюю школу только до четырнадцати лет, после чего пошел учиться на банковского служащего; он, вне всякого сомнения, думал и говорил на диалекте — письменный немецкий был для него едва ли не чужим языком, переработанным и отрефлексированным средством выражения.

Остальные тексты сборника, возникшие в то же время, что и «Сочинения Фрица Кохера», уже свидетельствуют о многоликости Вальзера, о его способности к перевоплощениям. «Конторщик» должен был «из-за его вступительного характера» стоять в начале сборника ранних работ Вальзера. Он отображает иронически-поэтичную рефлексию мира, с которым он познакомился уже в 14 лет и куда полностью погрузился с 17 лет, когда он, профессиональный конторщик, стал менять место за местом. Лишь позже, в Берлине, он описал эту среду и ее героев в критически-реалистическом ключе, хотя с тем же ироничным оттенком, в двух первых романах и множестве прозаических текстов.

История «Художника» перекликается с более поздним текстом «Жизнь художника» (сборник «Зеландия»), а также с эпизодами, повествующими о художнике Каспаре Таннере в романе «Семейство Таннер». Вряд ли прототипом этой первой истории о художнике стал Карл Вальзер, брат писателя; в ней Вальзер наслаждается пафосом поздних романтиков, воспевавших гений и меланхолично рассуждавших об антиномии «искусство-жизнь». Но если обратить внимание на языковые детали, становится заметно — особенно там, где стиль перетекает в маньеризм, — разоблачение клише, взятых из наследия XIX века. Намеренная изысканность сменяется здесь наивностью, новелла о художнике превращается в сказку, старые образцы преображаются и парадоксальным образом придают тексту позднейшее, более модерное звучание.

«Сочинения Фрица Кохера» представляют собой, прежде всего, игровое пространство сознания, дают волю словесной и мыслительной саморефлексии; «Конторщик», напротив, затрагивает общественную тематику, а «Художник» — тему искусства. В «Лесе» же раскрывается четвертая основная тема книг Вальзера: гимн natura naturans[28], тема с многоголосыми вариациями, размышление о природе, благословляющей и дарующей избавление, но в то же время угрожающей культурному миру, уничтожающей всё человеческое — здесь это не идиллия, которую Вальзер старался воссоздать позже, преимущественно в бильский период, а сообщение о пьянящих стихиях и благочестивая мольба, нежное обожествление. Это не сентиментальное отношение к природе, а трагически-сентименталистское — тоска по утерянному раю.

Таким образом, небольшая и, если проследить ее предысторию по переписке между автором и издательством, абсолютно случайно состоявшаяся первая книжка Роберта Вальзера содержит, если угодно, практически программу всего его творчества.

Й. Гревен

Послесловие к сборнику «Сочинения»

Сборник «Сочинения», вышедший в 1913 г. в лейпцигском издательстве Курта Вольфа, был шестой книгой, которую Роберт Вальзер вынес на суд общественности; но в этом случае ему впервые удалось найти издателя для разнородного собрания своей короткой прозы. (Уже составленный до этого том прозы «Истории» в это время лежал в другом издательстве, тянувшем с публикацией, так что Вальзер в конце концов отозвал его и передал Курту Вольфу.) Для молодого поэта и писателя это было время подведения промежуточных итогов, завершения этапа и подготовки к новому началу. Семь лет назад он приехал из Швейцарии в Берлин, чтобы здесь окончательно стать писателем, а до этого он провел несколько лет в постоянных переездах, был банковским служащим и писарем, секретарем и дворецким и при этом вел вторую, литературную, жизнь. Три романа, вышедшие после переезда в Берлин, в 1907, 1908 и 1909 гг., быстро сделали его известным, не меньший успех имели и многочисленные небольшие публикации в журналах интеллектуального модерна, от «Schaubühne» и «Neue Rundschau» до «Zukunft» и др. Старший брат Карл Вальзер, успешный театральный декоратор, иллюстратор и художник, ввел его в мир театра, в круги художников и литераторов, издателей и меценатов. Но к 1912 г. эти полные надежд годы были уже в прошлом. Роберт Вальзер не смог влиться в культурный бизнес ни как личность, ни как писатель. Его книги выпускались лишь скромными тиражами, издатель Бруно Кассирер в какой-то момент перестал оказывать Вальзеру финансовую поддержку, в салонах Вальзер подчас играл провокационную роль аутсайдера. Он растерял друзей, замкнулся и отказался от планов писать романы, что становится ясно из позднейших свидетельств. После тяжелого духовного кризиса, во время которого он не мог писать, после смерти богатой покровительницы, которая в последнее время материально обеспечивала его, он в возрасте 34 лет завершает этот период жизни, собирая написанное за прошедшие годы в книгу и в то же время подготавливая свое возвращение на родину в Швейцарию.

В начале ноября 1912 г. Вальзер, как следует из сохранившейся корреспонденции, связывается с издателем Эрнстом Ровольтом. (Тот как раз ушел из своего первого издательства, оставив его одному из совладельцев, Курту Вольфу. С середины февраля 1913 г. издательство «Ровольт» называлось уже именем Вольфа.) Возможно, их познакомил Макс Брод, высоко ценивший Вальзера. В обмен на аванс в 300 марок 9 ноября Вальзер отправил в издательство подготовленную рукопись «Сочинений». (Возможно, до этого он предлагал ее галеристу и издателю Паулю Кассиреру. На мой взгляд, следующее замечание в письме к Терезе Брайтбах от 15.01.1926 могло относиться к сборнику «Истории»: «Пауль Кассирер в 1913 г. не решился издать мои сочинения и выдать мне на руки аванс в 300 марок. Позже это сделало издательство Курта Вольфа».) Вальзер потребовал показать ему пробный набор и очень внимательно его изучил, он также посоветовался с братом, который сделал оформление и рисунок на обложку. В середине декабря текст был уже сверстан и вычитан. Тексты «Бирх-Пфайффер», «Лес», «Незнакомец», «Уединение» автор добавил к рукописи позже отдельными письмами и указал места, куда их следовало вставить, как и несколько строк в качестве эпиграфа. Последние вызвали у него сомнение: «Небольшое стихотворение, которое я послал Вам в качестве эпиграфа для «Сочинений», как я теперь думаю, все-таки не очень подходит; оно может испортить впечатление, и я прошу Вас убрать его» (18.12.1912). В постскриптуме, однако, написано: «Если есть место, можно его напечатать, правда, меньшим шрифтом». Книга вышла весной 1913 г., когда Вальзер уже покинул Берлин и вернулся в Биль.

Название «Сочинения» может показаться непонятным: в сборнике наряду с рассказами и фельетонными скетчами, воспоминаниями и парафразами к образцам драматургии, собственно, довольно мало текстов, к которым оно подходило бы в точном смысле, т. е. эссе. Безусловно, Вальзер понимал его шире, он имел в виду все «сочиненное» вообще, литературные импровизации произвольного содержания, и в самой свободной форме. Созвучие со школьными сочинениями напоминает не только о вышедшей несколько ранее самой первой опубликованной книге Вальзера «Сочинения Фрица Кохера» (главная часть которой состоит из цикла фиктивных школьных сочинений) — с некоторой долей иронически-юродивого притворства это название указывает на аспект упражнения, этюда, простой демонстрации навыка.

Указанные в оглавлении рядом с каждым текстом данные о его первой публикации свидетельствуют о том, что все тексты этого тома к моменту его выхода уже были опубликованы по отдельности, и точно указывают на время написания. Оказывается, лишь некоторые тексты написаны в первые «берлинские» годы — на самом деле, произведения этого раннего периода преобладают в томе «Истории», издание которого последовало сразу за «Сочинениями». Большинство настоящих текстов относятся к 1908–1912 гг., тем годам, когда литературная «карьера» Вальзера уже приближалась к кризису. Но дорога в журналы была ему еще открыта, хотя и здесь к концу его берлинского периода наметились перемены: связь с изданиями «Schaubühne» и «Neue Rundschau» ослабла, зато в его поле зрения появился журнал «Rheinlande» Вильгельма Шеффера. Эта художественная среда формировалась скорее под влиянием консервативных и неоромантических тенденций, и стиль текстов Вальзера, вероятно, все больше сближался с ней. Здесь уже заметен тон его бильской прозы: вместе с городскими мотивами отходят на второй план ирония, игривость и критическая рефлексия, а доминировать начинают мечтательные интонации, культ чувствительности и поклонение природе. Поскольку не сохранилось практически никаких писем этих лет, неизвестно, какие внешние причины побудили Вальзера к этой переориентации и как он сам ее комментировал — мы можем опираться только на сами тексты.

Полный энтузиазма Макс Брод писал о «Сочинениях» в «Neue Rundschau» и особо отмечал господство стиля прозы Вальзера над материалом, его изящество и естественность, представшие во всей красе. «Никогда еще не было ничего настолько искусного… Поэтому нашему Вальзеру так превосходно удаются письма: …в своих посланиях Вальзер не просто разработал новые детали, нет, он создал целый новый литературный жанр — и еще много таких новых жанров сыплется на землю из его свободно парящей книги». Кроме того, именно Макс Брод писал о симпатии Франца Кафки к Вальзеру — к очерку «Горные чертоги», который Кафка, по словам Брода, читал «с безумным весельем и восхищением, почти смакуя», и к другой малой прозе, возможно, и к тексту «Овация». С ним часто сравнивали рассказ Кафки «На галерке» из сборника «Сельский врач». (См. «Вера и учение Франца Кафки», 1948.)

Читателям журнала «Schaubühne» на «Сочинения» Вальзера указал («Читатели! Эта книга ваша!») Курт Тухольский:

«Он оживляет клише до третьего и четвертого колена <…> Как снова расцветают все те общие места, которые мы давно мысленно похоронили, как раскрывают они глаза и улыбаются нам! <…> нет, это не романтическая ирония. Это скорее любовь, бесконечно тонкая любовь — та же, что на каждой странице его романов преображает давно наскучившие вещи».

Что следует сказать о малой прозе Роберта Вальзера вообще, так это то, что она представляет собой своего рода литературное средство коммуникации, это относится также и к «Сочинениям»: необходимо предостеречь читателя от того, чтобы только удивляться свободе артиста, хождению по канату, виртуозности языка. Изнанкой такого восхищения со стороны небольшого числа современников стал для Вальзера сопутствующий ему уничижительный приговор большинства: литература такого рода — «слишком легкий товар», искусство мыльных пузырей. В этом заключается заблуждение, основывающееся даже не на формате текстов, а на их внешнем виде: при внимательном чтении они открывают читателю волнующие, часто ошеломляющие воззрения и обретают художественную ценность, которая, как раз потому, что не имеет с «материалом» в привычном понимании ничего общего, оказалась постоянной.

Примечания[29]

Примечания Йозефа Гревена приведены с сокращениями — не представлены примечания, касающиеся опечаток, авторских описок и швейцарского словоупотребления, по понятным причинам отсутствующих в русском переводе. (Прим. ред.)

Примечания к электронной версии

Перечень ошибок набора, обнаруженных и и справленных верстальщиком

Стр. 240: [Мы] => Вы можете меня сильно огорчить.

Стр. 250: Ему бы там [был] => было чертовски хорошо.

Стр. 312: 30 декабря 1901 г. Рихард Демель предложил Вальзеру написать что-нибудь для детской книги «Цветной [листо] => листок», которую он готовил.