Мириад островов. Строптивицы

— Все люди, все человеки, — кивнула Барб. Она уже успела и штаны натянуть, и коралловые бусы нацепить под рубаху. — Прибыль гадательная — один розыск сколько будет стоить, — а убыль пребывает в границах от левой руки до правой… тьфу, до головы. Закон ужесточили, вместо ног сразу то, что наверху, отсекают. Впрочем, под местным наркозом, в отличие от конечностей.

— Как это?

— Наливают ковшик выдержанного вина из подвалов дедушки Акселя. Или кто он нам был по свойству?

— А разве он…

— Разумеется. Давай посчитаем колена с заду наперёд. Приемный папочка Великой Ма Эстре. Условный дед короля-монаха, а, значит, и нашего папы-по-судебному-решению Рауди. Побочный прадед, вот. Довольно хрупкая цепь родственных связей, но даёт при оказии право на двойную порцию вестфольдского эшафотного.

— Ты это к чему? — с подозрением спросила Олли.

— Да показалось, тебе не терпится податься на большую дорогу, караванщиков потрошить.

— Уж лучше потренироваться на собственном муже, — ответила старшая.

— Лучше? В смысле безопаснее или наоборот — веселее?

Ответа она не получила, потому что Олавирхо с показным возмущением фыркнула, кони стали ей вторить на четыре голоса, а в дверь сортира деликатно постучали рукоятью кучерского хлыста.

И экипаж тронулся дальше…

Путь их вначале пролегал как бы навстречу давней материнской авантюре — из столицы по приморским холмистым равнинам, оставляя в стороне Вестфольд. Постоялые дворы и харчевни в этих местах заслуживали куда лучшего названия, чем было им дано, каменные плиты были уложены стык в стык, сменивший их гравий — отлично утрамбован. Но постепенно дорога сужалась, гонцы одвуконь, на резвых скондских меринах, и в седле грозно рычащих сайклов попадались изредка и в конце концов исчезли насовсем Трактиры испарились тоже: путники останавливались в селениях на две-три лачуги, прилепленных к каменистому уступу. Впрочем, лачуги были чистые и без паразитов — здешние клопы мёрзнуть в соломе явно не желали.

После одной из таких ночёвок девицы смеха ради уселись напротив одна другой, колено к колену — посмотреть, как поступят их наречённые. Однако близкого соседства не выторговали: юноши просто повторили ход, а к тому же загромоздили межеумочное пространство вещами — получилась как бы невысокая перегородка. И вовсю пытались не глядеть в сторону противоположного пола.

Гладкое сменилось тряским, влажная весна — сухим, как кремень, летом, а за скалистыми холмами как-то незаметно возвысились горы. Рыдван раскачивало на осях, девушки цеплялись за потолок и стены, юноши тихо ругались сквозь зубы, чайная посуда и ночные вазы то и дело норовили расплескать содержимое.

— Верхом было бы приятнее, — однажды сказала Олли. — Правда, Барб?

— Вы умеете, сэния? — неожиданно для неё вмешался Армин.

— Ну как тебе сказать, — объяснила она. — На этих слонопотамах да в дамском седле — вряд ли у нас что-то путное получится. Но на Чумном Острове, бывало, мулагров подсёдлывали, а это куда как похлеще. Ещё у мамы чистокровный жеребец был, ему нарочно родовитых подруг с континента выписывали. Но дети шли не под седло, а для торговли.

— Хороши были, наверное, жеребчики и кобылки, — заинтересованно спросил Сента. — Я бы не продавал, пожалуй. Ваша семья были зажиточна, разве не так?

— Золото-серебро у нас водилось, и верно, — объяснила рассудительная Барб. — Одним рейсом увозили раритеты и всякие домашние поделки, рукописи там, самоцветное низанье, другим привозили монету. Но зачем корабли пустяками грузить? Торговать не с кем, одно семейство всю округу держит. Нам были нужны вещи.

— Ну а себе оставить?

— Оставляли, конечно, — кивнула Олли. — Старине Сардеру уже под два десятка, карьером не пустишь. Молодая смена требуется. Для радости — но и для красы тоже. И ради пользы. Пустишь такого на корде вокруг посадок — вся вредная мелкота, полёвки там, землеройки — из-под копыт прямо шарахается!

— Как цепную собаку, что ли? — рассмеялся Армин.

— Пса или волка не дело привязывать, — авторитетно объяснила Барбара. — Сердитей становятся, а оборонять могут куда меньшую площадь.

— Волки? Это как же?

— Если кормить волчьего щенка грудью или хотя бы к своей груди соску с молоком прикладывать. Мама Орри говорит — старый готийский обычай.

Юнцы только головами качали…

Это был интересный момент для всех четверых путешественников. Но дальше снова началась рутина: в дороге для любого день идёт за два, а юных дворянчиков, тем более, уже третий раз тягали оттуда-сюда и обратно.

Но вот, наконец, ближе к полудню передовой охранник — он был из местных — свернул назад и сказал, наклонясь к окошку:

— В виду кастель Шарменуаз-а-Октомбер, милорды и высокие сэнии.

— Как Игрица, разлилась от дождей? — спросил Армин.

— Не буйствует, мэсы маркизы. Но сам я не переправлялся.

Через некоторое время карета свернула к берегу речки, бултыхнулась с обрыва и покатилась по береговой гальке, разбрызгивая её в стороны, а потом решительно влезла в мокрое и бурное по ступицу.

Волны, вызванные движением, крепко поддавали в кузов, иная заплёскивала внутрь, но сёстры молчаливо постановили между собой не визжать.

Наконец, кони выкарабкались на другой берег, чуть более пологий. Здесь начиналась тропа — явно не езженная, а хоженая, однако довольно торная. Вся она умещалась между колёс: всадники перестроились цепью и рысили позади.

Смысл последнего прояснился, когда через некое время пассажиров учтиво попросили вылезти наружу и вместе со всеми подставить плечо под дверцы и колёса: тропа резко пошла ввысь.

— Эх, дубина моя, ухнем… — фальшиво пропела Олавирхо. — Штанцы жалко — удобные, а стираются плоховато.

Уперлась спиной в кузов и попятилась. Кони послушно потянули лямку. Экипаж тронулся, у Армина конкретно отвалилась челюсть.

— Долго ещё работать? — с задышкой проговорила его невеста. — Пока кураж не ушёл, я могу, но через пол-фарсаха явно сдохну.

— А ну перестань, — сказала её сестра. — Отойди, кому говорю. Простонародья и так много, а тебе вдруг да в самом деле рожать придётся.

И Армину:

— Ты что ли, не знал, маркиз, кого берёшь? Олли не просто полукровка ба-инхсани, а помесь из самых драгоценных.

Девушка невольно повторила слова, какие говорились мамой Орри о папе Рауди и предназначались маме Галине.

А чуть позже все разговоры стали неактуальными, потому что все — и люди, и лошади — встали и разом глянули вверх.

Они находились у подножия огромного утёса, похожего на монумент. Река, в среднем течении буйная, резала скалу пополам и с гулом ударялась в гранитные берега ущелья. Наверху высилась цитадель — две одинаковых восьмигранных башни из того же серого камня, что и скалы. Обе части крепости соединялись мостом-перемычкой, в полутьме похожим на яркую белую нить.

— Оль, красота какая. Цельнокаменная. Видишь? — прошептала Барбара.

— Вижу. А что именно — о том как-нибудь погодя доложусь, — так же тихо ответила сестра.

— Прекрасные сэнии! Мы находимся у подножия замка Шарменуаз, — проговорил Армин учительским тоном. — Он куда более сохранен, чем замок Октомбер. Вверх, как вы видите, ведёт удобная лестница с перилами, вырубленная в боку горы. Это путь для господ. Лошадей и экипаж слуги заведут вниз, в конюшню, и уже оттуда перенесут вещи наверх. Сэниям не стоит беспокоиться — наряды, посуда и кушанья на первое время вам приготовлены.

Указал вверх — и все четверо начали карабкаться по гранитным ступеням, посередине выгнутым и источенным сотнями ног: Армин — вперёдмотрящим, девицы — следом за ним и Сентемир — замыкающим шествие.

Окованная железными лентами дубовая дверь в полтора человеческих роста была гостеприимно распахнута. Крытая галерея вела ко второй двери, решётчатой и довольно ржавой. За ними обеими гостей уже поджидали гостеприимные сквозняки.

— Ух ты, какой воздух свежий! — сказала Олли, подрагивая плечами, как цыганка. — Прямо как на воле. А прислуга здесь имеется?

— Кастеллан готовит для нас второй замок — мой, — объяснил Сентемир. — Мы решили пока жить там, чтобы не создавать дамам неудобства своим присутствием. Друг к другу вполне можно ходить по мосту.

Выдали совместный церемонный поклон и удалились.

Некоторое время девушки, оставшись наедине в восьмигранной комнате со сводчатым, затканным паутиной потолком и прахом гобеленов на стенах, изучали боковые двери, особенно ту, за которой без следа исчезли женихи. Было их ровно восемь, как и следовало ожидать, но открывались явно не все.

— Оль, тут и в самом деле нет лишних ушей, — наконец сказала Барба. — Я бы учуяла. Помнишь, па Барбе на корабле говорил, что у меня нюх как у эльфа или него самого — собачий?

— Ну конечно, нет — отмёрзли бы сразу, — ответила сестра, потирая свои собственные. — Лишние или не лишние — всё равно. И потайных ходов тоже нет? Тех, какие камнеточцы сверлят?

— Не думаю. Монолит очень твёрдый, кремнем пахнет. Сухая кладка. Ма Гали ведь чертила нам примерные схемы Замка-на-Скале. Скондских братцев-синоби, понимаешь? Ну, где она до твоего рождения училась. Там нарочно внутри стены кирпичные — для патерн.

— Отлично, Барба. То есть тут и на стены потихоньку не поднимешься и в тылы врага не зайдёшь?

— Почему же. Ты разве не поняла, что каждая башня двойная и там внутри чего только не может быть? Между внешней стеной и основным корпусом где-то четыре мужских шага — и тайный отряд проведёшь, и отличная ловушка для незваных пришельцев. Но акустика там, пожалуй, скверная — звук уходит наружу. Вот. А теперь говори, что снаружи увидела.

— Да никакой это не секрет, — ответила Олавирхо. — Мост нависает над боевыми ходами или чем там ещё, ведёт из донжона в другой донжон и узкий, двум обыкновенным людям не разминуться. Перила ниже, чем на внешней лестнице.

— А на ней спасибо если до пояса, — кивнула Барба.

— И насчёт сохранности — не скажу. Кавалеры что — полагают, мы к ним на пузе приползём?

— Или вообще не явимся нарушить их уединение. Единение.

— Ладно, это задача номер два. Стратегическая. А перед нами — тактическая: проверить насчёт гигиены и комфорта, — решительно сказала Олли. — И, пожалуй, носильных тряпок.

Интерьер их более или менее удовлетворил: никаких необъятных зал и пыльных коридоров — крошечные (или таковыми кажущиеся) клетушки, вытянутые кверху. Вопреки опасениям неоштукатуренные, лишь кое-где по отполированным глыбам — мазки смутной белизны. Спальня: двойная кровать с опускным пологом, чтобы в холода согреваться своим теплом, с медвежьим покрывалом и даже кое-какими пледами и простынками. Столовая над с погребом, в такое время, как сейчас, вроде бы и не нужным. («Лето в этих местах вообще-то гостит? — ворчала Олавирхо. — Или постояло чуточку и дальше пошло?» «Так камень же кругом, — ответствовала младшенькая. — Могильный».) В столовой — буфет с надбитым фарфором, двумя-тремя разнокалиберными серебряными пиалами и вязанкой ножей и вилок, небольшой круглый стол на одной ноге (три других ампутированы) и четыре табурета разной вышины и сложения: да одном питаться, на двух сидеть, в недрах четвёртого (четыре стойки, между которыми закреплены полки) — там держать скудную снедь.

В данный момент там находилось полкаравая чёрного хлеба, предусмотрительно нарубленного острым тесаком на тонкие ломти, скляница домашнего вина и головка плесневелого овечьего сыра на треснутом глиняном блюде.

— Барб, а мы уже хотим есть или пока нет? — подумала вслух Олли, созерцая картину.

— Нет. Захотим — спустимся вниз. Вообще-то сыр похож на благородный камамбер и явно местного приготовления. Кажется, я видела в долине пастуха с герлыгой, пока ты изображала из себя бурлака навыворот.

Гардероб, занимающий отдельную каморку, удовлетворил девиц куда больше — дамские наряды, пребывающие в строгом заточении за дверцами полированных шкапов из морёного дуба, напомнили им мама-Галины драгоценные раритеты, только были слегка трачены молью и посеклись по швам.

— Как по-твоему, стоит осквернить своим немытым телом одежды предков? — спросила Барба у своей старшей.

— Если не будет другого выбора. В нашем пеньковом полотне, признаться, холодновато, — ответила Олли. — И кое-какой иной морозец по коже пробегает. Здесь привидения водятся, не знаешь? В порядочном замке должны быть тени предков, стоны, зубовный скрежет, лязг цепей, скелеты в шкафу и тому подобные развлечения.

Но тут они одновременно обнаружили за четвёртой дверью ванную, оборудованную не хуже, чем во дворце. Круглый бассейн никак не менее знаменитого иудейского «медного моря», с двумя кранами и эмалевой облицовкой, наполнялся холодной водой из колодца, расположенного где-то на уровне скалы-основания, и горячей — из подземного озера глубоко внизу. Девушек учили распознавать такое по звуку работающих насосов.

— Фортификация, — глубокомысленно произнесла Олли. — Во время осады пить одно и лить на головы противнику другое.

— А помои куда? — спросила младшая. — Тоже на него, прямо из окошка? Не вижу камня-поглотителя.

Поискав, обнаружили в полу лючок с натянутой в глубине частой решёткой. Поискав ещё — кусок недурного мыла и морскую губку размером с детскую голову. Полотенец явно не полагалось, но было решено, что оботрутся своим старым тряпьём. Или так обсохнут.

Потом они быстренько сбегали за одеждой, выбрав себе по тугой сорочке, обтягивающей формы, и суконному платью из тех, что кроем попроще и без дырок от моли: для старшей винноцветного, для младшей — цвета пуганой блохи. В просторечии — бледно-янтарного и рубинового. С туфлями было куда хуже: от времени все они ссохлись и были куда меньше, чем надобно. Пришлось оставить свои башмаки в надежде, что юбки всё скроют.

После мытья, которое длилось в общей сложности два часа, расчёсывания и укладки кос с помощью костяного гребня, отысканного в гардеробе, полностью экипированные барышни почувствовали нехилый аппетит. Который кстати придал и вину, и сыру, и даже хлебным сухарям оттенок старомодной изысканности.

— Ну что, пойдём дальше смотреть владения? — спросила Олли, сыто ковыряясь костяной шпилькой в крепких зубах. — Пожалуй, меж двух слоёв кожи пока лезть не будем — глянем сверху, что там во внутреннем дворике.

— По теории здесь должны быть смотровые бойницы для луков, — задумчиво ответила сестра. — Где-то на уровне третьего высокого этажа. Эх, надо было теорию больше учить, а не мотаться по лугам и лесам, словно шайка бродяг!

— Ты так говоришь, словно нас был легион, — возразила Олли.

— То, что было в книгах, — ответила Барба, — выдуманные герои и декорации, что мы возвели в мечтах. Они тоже стояли рядом и направляли.

В поисках лестницы, ведущей вверх, они влезли на самый краешек моста — полотно, куда спускались три крутых ступени, находилось много ниже пола, а под ним возвышался пирамидальный хаос балок и перекрытий. Остальные три двери оказались заперты.

— Оль, — подытожила Барба, раскачав их по очереди. — Я снова слышу. Эта на одном лезвии врезного замка держится, другая ещё и на засове с той стороны, лязгает как проклятая, а третья будто замурована или вросла в косяк. Посодействуй.

— Кормить меня надо лучше, — Олавирхо оттеснила сестру, уперлась ладонями в якобы вросшую дверь — и та с мерзостным воем подвинулась вбок ладони на две.

— Не заперта. Задачка для деток, — заметила с удовлетворением. — Рельсы вот сильно заржавели, по которым ходит. Там внутри замок врезан двуязычный, раздвоенный.

— Откуда ты знаешь?

— Папа Рауди такой прилепил на камору, где у него столярно-слесарный инструмент, — хмыкнула морянка. — Гнездо Т-образное или «ласточкин хвост», поверх него пластину вмуровывают, если не хотят исхитряться — с поворотом долбить. Летит с одного нехилого удара по дверному полотнищу. Это он сам мне растолковал после того, как вторглась и от него ****юлей огребла: в утешение. А то, чего доброго, и во второй раз бы в скважину чёрного пороха насыпала.

— А. Тут с куда большим умом сделано — если заперто, так в любом случае цепляется, а если нет — выходит метафора.

— Ты о чём, Барбариска?

— Некто хочет нам показать, что не стоит ломиться в дверь, пока не убедишься, каким ключом она открывается.

— Кавалеры?

— Не знаю. Что-то такое витает в воздухе… — проговорила Барба, заходя внутрь. И ахнула.

Все три двери выходили в анфиладу с широкими проёмами — каждый увенчан аркой. Дуги терялись в запылённом свету раннего вечера, что лился из узких окон, длина помещения тяготела к бесконечности. По стенам выстроились бронзовые и посеребрённые статуи. Мечи и сабли самого разного вида и формы щетинились в своих подставках, как иглы дикобраза, луки и самострелы, щиты — высокие, прямые, в рост человека и круглые, с елманью или железной рукавицей, что торчала посередине, — были укреплены посередине стен, как инкрустация или орнамент.

— Арсенал, — Олавирхо обхватила сестру за плечи, стала рядом, любуясь. — Какая красота! Какое богатство! Да за то, что здесь собрано, десяток крепостей можно было починить.

— Зачем они тогда, крепости и замки? — резонно ответила Барба. — Если пустые. Без того, чем можно гордиться и что надо оберегать.

— Разве эти слова относятся не к таким, как мы? — рассмеялась Олли.

Барба тоже улыбнулась:

— Не торопись в живые сокровища: их положено держать за крепкой дверью и высокими стенами.

А сестра уже нацелилась на ближайший доспех со шлемом в виде головы морского чудища:

— Серебряная инкрустация, золотая чеканка, а уж работа — сам рутенец Негроли бы позавидовал.