Мириад островов. Строптивицы

— Эта клятва ведь не означает одиночества, — проговорил Юлька с непонятной для себя иронией. — Для многих жена — не друг, а своего рода удобство.

— Ваше величие, подобное мы считаем недостойным, — владелец замка Октомбер явно выступал в этом союзе за старшего. — Постель должна венчать телесный союз и сердечную приязнь.

«А ведь красно говорит, ой, красно, — подумал молодой король. — И хитроумно. Венчать в смысле «ложиться поверх» или «совокуплять между собой»? Или парень нарочито допустил двусмысленность?»

— По слухам, между вами обоими такое уже произошло либо произойдёт вскорости, — проговорил без обиняков. — Посему или вы принимаете дары из моих царственных рук, или…

— Что «или»? — гневно спросил Сентемир.

— Вышлю за пределы жилого Верта, на острова. Слава богам и пророкам, по одному доносу мы не сжигаем. Замки разберу по камешку — они ведь сухим методом сложены, как изгороди между крестьянскими полями.

— Или крепости древних инков, — совсем уж неучтиво вставил Арминаль, демонстрируя диковинную начитанность.

— Молчите. Справлюсь как ни на то с работой. Ломать — не строить. Морян призову в помощь — силы и умения им не занимать. А без своих больших домов вы и вообще получитесь бесфамильные сервы.

— У вас, ваше величие, всего-навсего один донос? — Арминаль выделил два последних слова интонацией.

«Наглец. Тем мне и нравится».

И вслух:

— Дознание с пристрастием мой батюшка отменил, но мне, уж поверьте, ничего не стоит вернуть сию практику обратно — in occasio, как вроде говорят попы. Специалисты Вольного Дома не растеряли ни навыков, ни специфического инструментария. Только донос и без того еле поместился в изрядную папку. Со стальными застёжками, чтоб поперёк шва не лопнула.

— Мало будет нашим жёнам от нас радости. Скорее всего, мы не сумеем родить им потомство, — примирительно сказал Арминаль.

— Как то есть? Я и то сумел родить, а вам-то уж подавно… — Юлька почувствовал, что явно проговаривается, и внезапно оборвал себя. Мальчишки ведь и вообще по-библейски путают сами роды и зачатие.

— Так кого нам приготовила судьба в лице вашего юного величия? — Сентемир тоже явно шёл на попятный.

— Своих родственниц, прелестных и учёных Олавирхо и Барбару из лона самой Галины Рутенки. Прикиньте как следует — немалую честь вам делаю. Даю на размышление… ну, скажем, неделю. Обручаться — не блох ловить и не кур воровать, тут торопиться грешно. И отъезжать от своего королевского дворца не велю: покой вам уже готовят.

Отправив восвояси, для отдыха пошелестел документами, поставил подпись и печать на самых понятных и срочных. Позвонил:

— Торкель, гони сюда девчонок. Они скорей всего в библиотеке один безразмерный фолиант на двоих ворочают. Тот, где анатомия морянских полов во всех деталях расписана.

Когда Олли и Барба возникли на пороге, счастливо запыхавшиеся (наверное, крупных размеров была та книженция), с ходу огорошил:

— Готовьтесь, девы, сговорил я вас за ваших желанных. Красивые молодые люди, замки, владения — всё как положено. Огромный простор для труда и фантазии.

Те, как по команде, повернули головки друг к другу и затем к Ольке:

— Ты что, дядюшка, угадал?

— Наверное, а то худо мне сейчас придётся.

— Армин и Сента. Так они друг друга называли, когда обнимались в потайном зазеркалье.

— А вы, так я думаю, как раз в то зеркало гляделись. Свет мой зеркальце и далее по тексту.

— «…скажи и всю правду покажи. Кто на свете нам милее, и румяней, и белее», ага? — рассмеялась Олли.

— И это очень нас обеих забавляет, — солидно заметила Барба. — В жизни так мало радостей, на самом деле! Только ты, дядюшка, уж выдай нам обеим по полной потребности. Не сразу — мы ещё не видели, что там надо поднимать из праха, а что и так обойдётся.

— Вы, я вижу, понимаете, в какую историю влипли, — облегчённо вздохнул король. — А то сомнения кое-какие возникли. Ну, быть по тому!

— Только не шибко радуйтесь: сразу вас под венец не поставим, — добавил он. — Мы тут с вашим любимым Барбе посоветовались. Обмен кольцами сделаем на уровне царской свадьбы, это само по себе путы да узы, а вот утверждать телесно пока не будем. Успеется — когда и если деток понесёте.

Девицы хором фыркнули:

— От кого — от кота или от вольного духа? Чудишь, дяденька.

— Я вам оставляю лазейку, насмешницы, — по-доброму усмехнулся Олька. — Брак — он в этих краях навечно, аж до гроба, а обручение и расторгнуть не залежится. При моих-то королевских возможностях.

Как в насмешку, ложе в комнате оказалось лишь одно — многоспальное, под атласным балдахином, сведенным на потолке в пышную розетку. Совершенно такое, на каких друзья располагались, кочуя из одного своего замка в другой и обратно: разве что не такое ветхое.

— Не понимаю, о чём там думать, — Армин запрокинулся на спину на самой середине. — Взяли за жабры, словно карпа, — и нате вам. Ты хоть видел этих дев на выданье?

— И ты тоже разглядывал, — кивнул Сентемир, прилаживаясь к краю шикарного одра. — Эти, что из правящей палаческой триады. По бокам старшей королевы. Смуглянка и белянка в серебре и пурпуре, в крутых кудрях и мягких локонах.

— Эк его! Стихи бы тебе писать, Сент. Скажи лучше, какую бы ты себе выбрал?

— Да какую тебе не жалко. Одна другой стоит. В черномазенькой явно морская кровь набуянила, а бледноличка — тихий омут, где, по присказке, нечистая сила водится.

— Вот незадача-то, — вздохнул Армин и притянул к себе друга. — Надо было нам сразу на Восток подаваться. В Скондии ты до тех пор не виновен в содомии, пока четверо независимых свидетелей не увидят её так же ясно, как макание кисти в тушечницу. Подумаешь, досужие сплетни! Из них настоящего дела не сошьёшь.

— Угу. А замки на кого бы оставили? — риторически спросил практичный Сента. — Прикипели к сердцу. И ведь рухлядь рухлядью, побелка отваливается кусками, во все щели ветер дует, даром что кладка знаменитая. Боевые ходы насквозь протекают, в погребах из припаса — одна зелёная плесень. Мыши и то селиться побрезговали, о тараканах и людях уж не говорю.

— Оружейная у меня хороша, только что искусных рук требует, — заметил Армин.

— Вот и бери строптивую ба-нэсхин: глядишь, умается железо ворочать, так и помягчеет характером.

— Как-то уж очень прытко на континенте исполняются желания, — философски заметила Барба, усаживаясь в кресло. — Но, по-моему, вот так и должна приходить истинная любовь — в единый миг, без зова, воровски.

— Но изысканно, — ответила Олли. — И как его? Романтично, вот:

Что смуглый шёлк струятся между пальцев Твоя улыбка, кожа и дыханье: …Натягивать и вышивать на пяльцах Причудливые руны мирозданья. Волос твоих темнейших изобилье Раскинулось по стану гобеленом: …Основой натянуть для древней пыли Утка, что свита в вервие для плена. Так арфою изогнут ты упруго, Что харфами звенят лады и струны, На нотный стан ложатся друг за другом Знаменья, начертанья, солнца, луны. И ткётся век узорным покрывалом Из времени, в котором нас лишь двое. … Понуждены Уробороса жалом Родить Единое, пребыть в Покое.

— Приятные строки. Это, похоже, снова твой потайной родитель наваял, — спросила сестра. — А почему харф? С потолка, ради благозвучия или что-то значит?

— Это у арабов, они похожи на скондцев. Или наоборот, скондцы похожи на арабов, потому что нас всех изобрёл Филипп по земному образу и подобию. Харф — буква-слог, какими записывают Коран, стихи и мелодии. Их суфии верят, что мелодия и слова любви заново пересотворяют Вселенную.

— Понятно, — кивнула Барба. — Слушай, мы уж до ручки дошли, а всё никак не разберёмся: нам что, охота пара на паре венчаться?

— А чего? Было бы здорово.

— Тут не Сконд, однако. Да этакий номер и там бы не прошёл. Чтобы нам не ссориться: ты кого предпочитаешь, Олли, — тёмного или светленького?

— Для контраста бы светлый подошёл. Но у тёмного — как его, Арминель? Арманталь?

— Арминаль.

— У Армина волос гладкий, что вода в спокойной реке. Рядом с моими кучерявками тоже неплохо смотрится. А ты с осенним юношей такую пару составишь — прямо умереть можно со счастья. Ночь и день.

— Значит, при случае так и объявим старичкам и старушкам?

— Так и объявим.

Разделавшись с делами, король торопливо проследовал в женину спальню.

— Как Эли? Как вообще мальчики?

— Да уже получше. Сначала оба вовсю озоровали — это при таком жаре и такой жаре, как на улице, нормально. А потом разморило, спят вон в одних рубашонках.

На этих словах Фрейя указала на раскрытую постель, где, эапутавшись в тонких льняных простынях, в обнимку сопели оба сводных брата: потные лбы с прилипшими прядками, стиснутые кулачки. Армант, самый боевой из двоих, зажал в своём золотистый локон с головы Эли, который как бы в отместку выставил локоть, упёрся Арманту в грудь.

— Как бы Арми от брата вирусов не нахватался.

— Ничего, и так и этак мимо не пронесёт. Лекарь говорит, что лишнюю закалку получит. Оба во сне горячекй переболеют и встанут здоровенькими.

«Вот что значит вердомское воспитание, — подумал Юлиан. — Земная кровь — а как они все, фаталистка. Я же сколько ни живу здесь — всё не могу Москву-матушку с её утробными страхами изжить».

Впрочем, если признаться, за «перекрёстных» детишек он боится не только по причине заразы: опасения коренятся куда глубже. Эли, который получился от рутенки и вертдомского принца, белокур и зеленоглаз, спокоен и покладист от природы: его легко здесь примут и уже принимают. А вот Арми, черноволосый и синеокий, тот самый Арми, насчёт которого Юлька едва не проговорился… потому что, вопреки всем очевидностям, сам Юлька ему мать, а не отец, отец же гуляет в прибрежных водах с тем самым бывшим наследником… Армант весел до прямого буйства, искренен до безумия, и это сейчас, когда и говорить-то путём не научился. Только братец с ним и умеет совладать — без слов, одним прикосновением.

— «По злату чернь, сапфир и изумруд», — шепчет про себя Юлиан строку не написанного никем стиха. И тотчас же соображает, что видит перед собой: копии. Уменьшенные и более яркие копии обречённых обручников. Даже в одном из имен созвучные той паре.

— Судьба, что ли, злодейка себя являет, — бормочет король и тут же отворачивается: как бы не сглазить малышей.

Ритуал был, к облегчению всех четверых, не таким уж помпезным. Минус венцы с бриллиантами, орган кафедрального ромалинского костёла, кардинал-епископ в алтаре; плюс малый королевский чин обряда, старинная челеста с божественно хрупким звуком в качестве музыкального сопровождения и до блеска отмытый старичок-ассизец, освятивший кольца и бережно опустивший их на четыре указательных пальца: два мужских и два девичьих. Барбару и Олавирхо обрядили в платья, похожие на те, в каком их матушка шла на эшафот — простите, в круг чистого песка. Эти наряды словно бы и не шили, а выгнули из плотного гибкого шёлка скондской работы — кремовато-бежевые, самого простого покроя, даже без опояски, но с длинным текучим шлейфом. Под стать были и колечки, явно не из худых жениховских сундуков: бледного золота с карим морянским жемчугом. Сами женихи обручались золотом червонным, с агатовой печаткой-инталье: у Арминеля — растопыренная во все стороны сосновая шишка, у Сентемира — лист платана. Родовые гербы, однако. Камзолы, штаны и туфли им негласно подбирал сам великий модник Барбе — от иных обязанностей езуит учтиво самоустранился. Так что на фоне невест оба смотрелись вполне скромно, хотя совсем неплохо на взгляд знатока. Во время процесса король Юлиан то и дело сверялся с записью — наверное, боялся, что перепутают и в конечном счёте окрутят не тех. Спасибо, что пока начерно.

Наконец, дело было завершено, и их выпустили из небольшого изящного храма на свежий летний воздух окольцованными, точно перелётных птиц.

Причём некоторое время они так и шли через весёлое скопище народа, повинуясь рефлексу, — Олавирхо под руку с Армином, Барбари — с Сентой. Но объёмистую карету, запряжённую парой гнедых вестфольдских тяжеловозов, подвели к самому порталу, и когда понадобилось в неё садиться, Армин высвободил локоть из нежных невестиных тисков и подтолкнул её вперёд:

— Располагайтесь с сестрой как вам удобнее, а мы сядем к вам лицом.

— Интересно, где бы они оказались, если бы ты влезла к кучеру на облучок, а я взяла у него из рук вожжи, — шепнула Олли. — Лицом к конскому хвосту?

— Не дури. Вон какие за нами самими хвосты по мостовой волочатся, — одёрнула сестра. — В карете хоть переодеться можно будет.

— При мужчинах? Это ты сама не дури.

Разговор и шлейфы тем временем переместились внутрь кузова. Дамы, натурально, сели лицом к направлению движения и укутали колени шёлком — иначе между коробок не втиснешься, приданое, блин! Кавалеры с несколько меньшими затруднениями втиснулись задом к конечной цели путешествия и упряжным лошадям.

— А говорят, что в Рутении бывают свадебная поездка и медовый месяц, — вздохнула Олли. — Вот у мамы Галины и здесь, в Верте, такая получилась.

— Вместе с мамой Орри, — подтвердила младшая сестрица. — Они ещё поначалу друг друга дичились и дулись, как мышь на крупу. Оль, а как это мышь дуется? Ей не нравится овсянка или что?

— Щёки, наверное, сразу набивает, — пояснила Барба. — Словно хомячок Хома из рутенской сказки. Или даже два хомяка. Весь мир не больше, чем их нора.

— Нам не с руки вас обеих развлекать, — ответил Армин, не выдержав. — Вы вместе с багажом предназначены для того, чтобы привести в порядок вручённую нам покойным королём крепость.

— Там что — только одна? — недоумённо проговорила Олавирхо. — Говорилось же о двух разных.

Сента открыл было рот, чтобы пояснить, но учёная Барба сказала:

— Это замков два, по числу маркизатов. А крепость и в самом деле одна. Шарменуаз-а-Октомбер.

— Кроме замков, ещё и это? Роскошно… — протянула старшая.

— Не очень. Суп из курицы не всегда имеет в виду целую курицу, — ответила младшая. — Обыкновенно — кости и немного потрошков.

— Вы обе ошибаетесь, — жестковато объяснил Сентемир. — В иной земле есть город Будапешт из двух частей — старая Буда и новый Пешт. Вот примерно так и мы, только замки наши, как и мы, — ровесники.

Через город Ромалин проехали: невесты — вертя головками во все стороны, женихи — безуспешно пытаясь не смотреть ни на что, включая самих своих суженых.

Ромалин — поистине город чудес, и дочери Галины пролистали его сначала с переда на зад, как их матушка, а затем с зада на перёд, повторяя столицу, как хорошо заученный урок.

Площадь Храмов Истины — великанские пирамиды, застывшие фонтаны и гейзеры из камня, с ног до головы покрытые резьбой, библиотеки, хранилища древностей и королевские сокровищницы, храмы всех религий, примирившихся, как им казалось, при одном виде окружающего великолепия — удивляли островных дикарок, но не более монументальных криптомерий и секвой, явно превосходящих островные кедры. Крепостная стена, что окольцовывала весь Ромалин, удивляла их на равных с уютными домиками посреди безвременных и непогодных садов: сказывалась домашняя привычка к избам и шалашам, подсмеивался над ними Юлька. Пахучие трущобы и узкие лабиринты улочек, в которых обитало — вернее, которые держало за собой простонародье, исправно запутывали. И хотя это было их главной целью — на взгляд девушек, приманку для неприятеля можно было держать в куда большей чистоте и порядке. А рукотворные кедры или кипарисы, которые обеим представили под странным именем «небоскрёб», скорее удивили и чуточку обескуражили, чем привели в восторг.

— Больше всего поразительно, как всё держатся на такой пустяковине, как столб из закалённой стали, — резонно заметила учёная Барбара. — Их ведь собирают, как ребёнок — пирамидку.

— И голые какие-то. Нагая красота железобетонной цивилизации в духе Корбюзье и Гауди, — Олавирхо процитировала рутенский учебник по архитектуре, который специально ради них выменяли на что-то золотое или парчовое, и фыркнула.

— Специально ведь перевираешь, чтоб самой было смешнее, — сестра укоризненно нахмурилась. — Никакого Гауди тут не ночевало — разве что исконно вертские башни похожи на Барселону. Да, а что наши спутники всё отмалчиваются?

— Мы в таких учёных материях невежды, — ответил «осенний маркиз» на самых бархатных своих интонациях, — причём поразительные: ни с мэсом Корбюзье, ни с мэсом Гауди Барселоной знакомств не водили и за пределы наших владений выезжали лишь дважды.

«Врёт, — подумали одновременно обе сестры. — Не тот они народ, чтобы допрежь всего по игрищам не таскаться, хотя бы и королевским».

И снова со значением переглянулись.

На подъезде к городским воротам их четверых высадили, чтобы загрузить остальное — тюки и коробки, по внешнему виду никак не похожие на вместилище чего-либо драгоценного, — припрягли к карете дополнительную пару першерончиков, познакомили путников с капитаном небольшого вооружённого отряда, который должен был охранять их в пути, и с небольшим, чистеньким отхожим местом, где было можно переодеться вдали от мужских глаз.

— Барб, а ведь забавно было бы столкнуться с разбойниками, — говорила Олли, с кряхтеньем вылезая из платья и насовывая на себя привычные шаровары и тунику.

— Где я тебе их возьму? — отвечала сестра. — Любое ремесло отмирает, если не приносит осязаемой выгоды.

— Как скучно, — поморщилась Олли. — Меркантилизм напрочь вытеснил романтику.