— Я это сохраню. Какое воспоминание!

Это продолжалось целую вечность, но я больше не шелохнулась, чтобы его не злить.

— Миранда, дорогуша, поднимись с колен. Зачем же так передо мной унижаться? Ведь ты свободная женщина с прогрессивными взглядами. — Он выключил камеру и ушел, хлопнув дверью.

В детстве мать меня била. Много позднее, став достаточно взрослой для подобных разговоров, я ее спросила, почему она это делала. Она заявила, что ни разу и пальцем меня не тронула. Я возразила:

— Неужели ты не помнишь, например, как отлупила меня, когда я сломала застежку на твоей сумке?

— Ну, тогда был особый случай. Ведь эту сумку подарил мне твой отец.

— Я знаю, мама, но ты меня побила!

— Ты это заслужила, дорогая. А раз так, то это и битьем назвать нельзя.

А теперь я, уже взрослая, в ужасе стояла на коленях — не вернется ли он, чтобы сотворить со мной еще что похуже. Может, я и это заслужила? — спрашивала я себя.

Можно было обратиться в полицию, но что он потом сделает со мной? Я чувствовала себя абсолютно беспомощной. В бизнесе я была жесткой и целеустремленной и в большинстве ситуаций могла за себя постоять, но в большинстве ситуаций страх не пронзает тебя до потаенных глубин души, где все еще живет ребенок, который сжимается в комочек от страха при виде настоящих чудовищ, обитающих на этой земле.

Офис Хью Оукли находился на Шестьдесят первой улице. Я отправилась туда, несмотря на случившееся. Я понимала, что если бы не сделала этого, то умчалась бы домой и сидела там, поджав хвост от страха. Мне нужно было чем-то заняться. Эта встреча была не очень важной, и если я вдруг разрыдаюсь посреди разговора, то просто встану и уйду.

Выйдя из лифта, я пару раз глубоко вздохнула и постаралась успокоиться. В течение следующих нескольких минут я смогла бы быть сдержанной, холодной и профессиональной. Попытаться преодолеть страх. Но когда это закончится, мне придется вернуться в тот мир, где живет он. Что можно с этим поделать?

На двери оказалась табличка с простой надписью «Оукли ассошиэйтс». Шрифт бы такой же, каким Хью записал для меня название книги на обеде у Дагмар. Прикоснувшись к медной дверной ручке, я услыхала бодрую мелодию, которую кто-то выводил на скрипке в глубине офиса. Мне вдруг стало легко и радостно. Эти веселые звуки в столь неожиданный момент говорили, что в жизни еще остается много хорошего. Я толкнула дверь и вошла.

Приемная была обставлена антиквариатом, на стенах висели картины, но секретарь отсутствовал. Телефонный аппарат на столе был подсвечен мигающими лампочками.

Музыка сделалась слышнее. Кроме скрипки, я различила звуки флейты и бас-гитары. Я была мало знакома с ирландской музыкой, но по дерганому ритму поняла, что это именно она.

Сделав несколько шагов в глубь офиса, я крикнула: «Есть кто живой?» Ответа не последовало. Еще шаг-другой, еще один крик. Музыка продолжала звучать, веселая и ритмичная, похожая на танцевальную. Что за черт, подумала я и пошла вперед. Комнат было несколько. Дверь одной из них оказалась открыта, и я в нее заглянула. Там разместилось что-то вроде лаборатории. Пробирки, штативы, спиртовки… Мне она напомнила школьный кабинет химии, и я пошла дальше.

В самом конце коридора видна была еще одна приоткрытая дверь — оттуда-то и доносилась музыка. Мелодия вдруг прервалась, и женский голос произнес:

— Проклятье!

— Все было замечательно! Почему ты остановилась?

— Потому что снова сфальшивила в этом чертовом пассаже!

— Подумаешь! Великое дело! — сказал Хью.

— Для меня великое.

Я подошла к двери и постучала костяшками пальцев о косяк.

— Эй!

Осторожно просунув голову внутрь, я увидела Хью в компании мужчины и женщины. Все трое сидели на стульях с прямыми спинками, перед каждым был установлен пюпитр с нотами. Скрипка Хью лежала у него на коленях, у женщины была какая-то из разновидностей флейты, а у мужчины — электрическая бас-гитара.

— Привет, Миранда! Заходите.

— Я вам помешала?

— Нет, что вы, мы просто развлекаемся. Миранда Романак, а это Кортни Хилл и Ронан Маринер. Мы вместе работаем.

— Вы замечательно играете.

— В обеденный перерыв. Давайтс-ка садитесь. Еще разок сыграем сначала, а потом поговорим. Это «Папоротниковые горки». Знаете такую вещицу?

— К сожалению, нет.

— Вам понравится. Ну, начали.

И они заиграли. А я заплакала. Я этого даже не чувствовала, пока Кортни не посмотрела на меня расширенными от изумления глазами. Тогда только я ощутила слезы на щеках и жестом дала понять, что это из-за музыки. В основном, так оно и было. Вряд ли сейчас сыскалось бы более действенное лекарство для моих свежих ран. Ирландская народная музыка — самая, на мой слух, шизофреничная на свете. Возможно ли, чтобы печаль и радость изливались одновременно в одной и той же ноте? Простая, незатейливая мелодия убеждает тебя: да, мир полон скорби, но вот способ ее пережить. Пока звучит эта музыка, ты защищен от всякого зла. Играли они безупречно. Те несколько минут, пока я, плача, слушала их, я чувствовала себя как никогда спокойной и умиротворенной.

Доиграв мелодию, они взглянули друг на друга, словно дети, возвратившиеся из опасного путешествия без единой царапины.

— Это было восхитительно.

— Неплохо, а? Ну, а теперь займемся делами. Посмотрим, что вы нам принесли. — Хью взглянул на меня в упор и наверняка заметил слезы на моем лице, но промолчал. Мне это понравилось.

Я развязала шнурки, сняла с картины обертку и подняла ее, чтобы все трое могли ее видеть одновременно. Они посмотрели на полотно, потом друг на друга.

— Это то, что я думаю? Лолли Эдкок? — Да.

Хью взял у меня картину. Они склонились над ней, негромко переговариваясь и указывая друг другу на какие-то детали.

— Хью не говорил, что вы принесете работу Эдкок.

— Я сказал бы, если бы поехал в Дублин, как собирался, — сказал Хью.

Ронан потер губы.

— Знаешь, что мне нутро подсказывает? Держись от этого подальше к чертям собачьим, Хью. Даже если она подлинная, после истории со Стилманом каждый, кто подтверждает подлинность работ Эдкок, оказывается под прицелом.

Хью поднес картину к лицу и шмыгнул носом.

— Подделкой не пахнет.

— Это не смешно, Хью. Ты прекрасно знаешь, что он прав.

— Знаю, Кортни, но это ведь наша работа, или как? Мы что видим, то и говорим. Если ошибаемся, то ошибаемся. Кто знает, может, при проверке мы и выявим, что она поддельная.

— И все-таки прав Ронан. То, что мы сможем на ней заработать, не окупит наших хлопот. — Взглянув на картину, она покачала головой.

— Справедливо. И все же, будь добра, начни эту экспертизу для меня. — Говорил он спокойно. Двое других быстро поднялись и зашагали к двери.

Мы сидели и прислушивались к звуку удалявшихся шагов. Где-то вдалеке хлопнула дверь.

— Почему вы плакали?

— Мне показалось, вы хотели спросить, откуда у меня эта картина.

— Об этом потом. Так почему вы плакали?

— Не все ли равно?

— Нет, не все. Судя по вашему лицу, когда вы вошли, вы были где-то в другом месте. В плохом месте.

— Что вы хотите этим сказать?

— Вы этого совсем не ожидали. — Он приподнял свою скрипку. — И выражение вашего лица совершенно для этого не годилось, вам пришлось спешно его изменить. За эту секунду я успел разглядеть тот ужас, который вы принесли с собой оттуда, снаружи. И слезы это подтвердили.

— Вы настоящий детектив, Хью.

— Только потому, что вы мне небезразличны.

Что я могла на это ответить? Несколько неловких мгновений прошло в молчании.

— Один тип меня ударил.

— Вам нужна помощь?

— Нет, пожалуй.

— Почему он это сделал?

— Он меня считает сукой.

Хью вынул из нагрудного кармана два желтых леденца и протянул один мне. Я развернула бумажку, он сорвал свою и сунул леденец в рот, потом взял в руки скрипку и стал что-то тихо наигрывать.

— И никакая я не сука. Он улыбнулся.

— Кто этот тип?

— Человек, с которым я встречалась.

Он кивком предложил мне рассказывать дальше и заиграл песню «Битлз» «Ни для кого».

Я говорила сперва медленно, потом все быстрее и быстрее. Описала наше знакомство, наши встречи, рассказала, о чем мы разговаривали и что я о нем думала вплоть до того, как он отвесил мне пощечину.

— Музейный лизун.

— Это что такое?

— Есть один тип в Англии — ходит по музеям и лижет картины, которые ему нравятся. Смотреть ему мало. Хочется более интимного общения с любимыми полотнами, поэтому, когда поблизости нет музейной охраны, он их лижет. Собирает коллекцию открыток всех картин, какие ему удалось полизать.

— Чокнутый.

— Конечно. Но я могу его понять. С вашим приятелем почти та же история: он не мог вас заполучить и от этого рассвирепел. И сделал единственное, что было в его силах, чтобы завладеть вами: напугал вас. Это всегда срабатывает. Сегодня и пока вы будете его бояться, он и в самом деле будет вами владеть.

— Черт бы подрал! Черт бы подрал эту мужскую силу. Если им что-то не по нраву, они всегда могут ударить. Вам никогда не понять этого чувства. Комок страха в самой глубине души.

— Не все мужчины бьют женщин, Миранда.

— Но все они это могут, поймите!

В комнату вбежал маленький белый бультерьер и с порога кинулся к Хью.

— Изи! Миранда, это Изи. Стоит нам начать играть, как она бежит и прячется. Не знаю другой собаки, которая так активно ненавидела бы музыку.

— Я этой породы всегда боялась.

— Бультерьеров? Да Изи просто сливочное суфле. У нее только вид разбойничий.

Она больше напоминала свинью с выгоревшей щетиной, но физиономия ее сияла дружелюбием, а хвост с невероятной скоростью мотался из стороны в сторону. Трудно было удержаться, и я протянула руку, чтобы ее погладить. Она тут же переместилась поближе ко мне и камнем привалилась к моим ногам.

— А почему вы зовете ее Изиnote 5?

— Это дочка так решила. Почему — не знаю. Когда я привез ее из питомника, Бриджит, едва на нее взглянув, сказала, что ее зовут Изи. Вот так, коротко и просто.

— Сколько у вас детей?

— Дочь и сын. Бриджит и Ойшин. Ой-шин.

— Ойшин? Это ирландское имя?

— Да. Оба родились в Дублине.

— Кстати, почему вы не в Дублине?

— Потому что вы должны были прийти. Когда вы сказали, что согласны встретиться с моим помощником, я подумал: «О-хо-хо, когда же в таком случае я ее снова увижу?» И понял, что должен остаться.

И снова я не знала, что ответить.

— Хью, вы меня смущаете.

— Все говорят, что я слишком прямолинеен. Я не поехал в Дублин, потому что хотел с вами увидеться. Все очень просто.

Из холла донесся голос Кортни — она звала его. Он встал, положил скрипку на стул и направился к двери.

— Я сам собирался вам звонить, но вы меня опередили. Мне надоело ждать. С той первой встречи все мои дни, похоже, наполнены только вами.

Он оставил нас вдвоем с Изи, которая по-прежнему сидела, прижавшись к моей ноге. Не сразу, но меня начала бить дрожь, а когда начала — мало мне не показалось. Меня так отчаянно трясло, что собака очнулась от дремоты и подняла на меня взгляд. Я закрыла глаза. Сердце неистово колотилось в своей костяной клетке. Я не могла дождаться, когда он вернется.

И вот я, старуха с дешевой авторучкой в дрожащей руке, сижу и пишу о сексе. Что может быть забавнее этого? Зачастую мне не вспомнить даже, что я ела вчера. Как же я собираюсь вспомнить и правдиво описать этот мимолетный акт пятьдесят лет спустя?

Я встану и пойду на кухню. По пути буду думать, что мне с этим делать. Там осталось шоколадное печенье. Хочу съесть пару штук и выпить стакан холодной воды. Еда для нас, стариков, — секс.