– Он, повторю, может быть отрицательным...

– Не знаю, как в физике, но в жизни - да. Поровну - положительного и отрицательного. По Библии - вечная борьба Добра со Злом. Как в бесконечности мира, так и в конечных его формах, в этом городе, например. Я согласен с Мари: он ужасен. Но не своей дурацкой архитектурой, в которой всего лишь местечковая мания величия, но аурой этого города, да простится мне заимствование чужого термина. Если по-моему, то - душой... Мы прилетели сюда днем. Мы ехали по городу, потом шли по его улицам, говорили какие-то необязательные слова его обитателям и слышали в ответ столь же необязательные. Мари знает, я не поклонник многих городов в Европе, но ни в одном я не встречал такой неискренних и закрытых людей. Не лица - маски, которые скрывают суть.

– Вам-то доступно ее увидеть, - усмехнулся Крис. Он все еще внутренне сопротивлялся, к тому же он не понимал почему его простенькое и емкое определение жизни, подслушанное Учителем и им же опровергнутое, сейчас вроде бы подтверждается столь суровой оценкой ауры или души Большого Города.

– Доступно, - подтвердил Иешуа. - Но ты опять ошибся: я не подтверждаю данную тобой оценку жизни. Я как раз опровергаю ее, и Нью-Йорк мне помощник. Потому что город этот - без Бога. Его жители заражены бациллой своего всесилия, а оно - прерогатива Бога. Вот ведь и ты недавно думал: именно отсюда легко покорить жизнь. Я слышал твою мысль как бесспорную - ты так ее нес. Но ложная эта уверенность, запрограммированная в людях, здесь живущих и сюда, как ты, стремящихся, рождает в них столь же ложное ощущение собственных силы и мощи. Собственного потенциала. Ложное - потому что завышенное.

– Это же хорошо! - настойчиво пер вперед Крис.

– Для чего?

– Ощущение своей силы, даже завышенное, дает человеку внутреннюю защиту, а значит - преимущество в борьбе.

– С кем? - терпеливо недоумевал Иешуа.

– Во-первых, с конкурентами. А во-вторых, с теми естественными препонами, которые неизбежны на любом человеческом пути, в том числе и пути познания.

– Я не понимаю, что такое конкуренция. Если разность потенциалов очевидна, то о какой конкуренции речь? Более сильный и менее сильный. Более мудрый и менее мудрый. Более знающий и менее знающий. У каждого - свое место в жизни. Как ты сказал - на человеческом пути. Сказано в Торе: "Испытай меня и узнай помышления мои"... А если конкуренция - это использование силы или хитрости там, где нужны ум или знания, то это называется подлостью... Беда в том, что слишком мало тех, кто может верно испытать человека и точно узнать его помышления, иначе - то, что он есть. И вот тут-то и появляются - опять твои термины - препоны на пути познания. Они - в тебе самом, поскольку ты не знаешь себя. Шесть тысяч лет, если по Библии, существуют на Земле люди. Шесть тысяч лет они настойчиво идут по пути познания, последовательно изобретая дубину, колесо, меч, ружье, самолет, ракету, машину времени - что еще? Но почему за все эти долгие тысячелетия они ни на шаг не продвинулись в изучении своих внутренних возможностей, дарованных человеку Богом изначально? Вложенных в него и до поры запертых. И никто не пытается отпереть дверь и выпустить их на волю... Мы знаем, как убить человека, а не как спасти его от смертельной болезни. Мы знаем, как вырастить или приготовить пищу, но не ведаем, как ее есть. Мы узнали множество всего о планете, о космосе, о Вселенной, но мы по-прежнему незнакомы с самими собой. Не удосужились познакомиться... Бог создал человека, чтобы человек стал Богом - чей парадокс, философ? Не помнишь? Ладно, не важно. Важно - почему люди не стали вровень с Богом или хотя бы на йоту не приблизились к Нему? Да потому что жизнь для них - всегда была сукой, потому что изначально, с той самой первой дубины, которую Дарвин поручил неандертальцам, людской задачей стало - множить силу, но - лишь внешнюю, искусственную. А к естественной, внутренней. Богом заложенной - даже не подступили. Ни разу не заглянули в зеркало: кто там? Зачем заглядывать? Это, может быть, и любопытно, но неперспективно. Кругом столько всего неоткрытого, непознанного, ненайденного, что поможет жить лучше, богаче, что поможет брать. Так зачем же задумываться, как ты дышишь? Как ты говоришь, плачешь, смеешься... Я все время употребляю слово "мы". Наверно, точнее сказать "вы"?.. Хотя нет, все это началось не сегодня, не вчера, все это с начала начал пошло, а значит, и я - в общем потоке, значит, все-таки "мы"... Человечество - как огромный корабль или звездолет из книжек. Он - корабль или звездолет - построен супернадежно, его ведут замечательные автоматы, за всем следят наиточнейшие приборы, и если человеческий глаз видит впереди айсберг или метеорит, то не стоит верить глазу: приборы ведь не отмечают ни метеорита, ни айсберга. А если не глаз? Глазу все-таки мы еще кое-как кое-когда верим. А если что-то внутри подсказывает: нельзя туда, там - опасность?.. Вот уж чушь так чушь! Что там у нас внутри, мы не ведаем, а приборы никакой опасности не прогнозируют. А то, что внутри, то, что даже имени пока не имеет, - это и есть самый точный прибор, единственный и главный из возможных, который определил в нас Бог и сказал: пользуйтесь если сумеете... Не только не умеем - не хотим уметь. Поверить не хотим, что можем, обязаны научиться... Мы слышим иной раз этот внутренний голос, как его называют, и не слушаем его, потому что он антинаучен. "Мы едва можем постигать и то, что на земле, и с трудом постигаем то, что под руками, а что на небесах - кто исследовал"?.. Откуда цитата, Крис?

– Книга Премудрости Соломона, - мгновенно нашелся умный африканский мальчик. - Только здесь - о небесах, Учитель...

– Небеса - в нас самих. Те небеса, о которых говорил Шломо, а не те, по которым вы летаете быстрее птиц. А мы не умеем увидеть эти спрятанные в нас небеса, потому что не верим в них, потому что неискренни сами с собой... Я вот, кстати, обвинил местных жителей в неискренности. А что вообще такое искренность - кто задумался и, главное, кто понял? Тебе бы, Крис, лучше знать, ты ведь у нас философ, а это вроде бы вопрос философский. Но ответ-то на него философии не требует, он прост, как дыхание. Как смех. Как плач. Искренность - это открытость. Всему - близкому, дальнему, другу или недругу, новому пути, новому знанию. Это - вера в то, что в нашем мире возможно все, потому что Бог, создавший его, как известно, всемогущ. Пусть лишь в нашем человеческом, сегодняшнем понимании всемогущ - поверьте, этого более чем достаточно. Искренность - это беззащитность, а значит - сила. Парадокс? Нисколько! Сильного или думающего, что он сильный, легче всего одолеть неожиданно, а что может быть неожиданнее искренности? Она обезоруживает любого, потому что в ней нет защиты. Иначе, повторю - искренность открыта, потому что в ней - Бог. Чем дальше мы уходим от Него, тем менее мы искренни, тем более мы верим во внешнее, а не в то, что у нас внутри. И как страшный результат: тем больше мы, люди, не любим людей, не верим им, боимся их. Сказано: "Искренни укоризны от любящего, но лживы поцелуи ненавидящего". Вы все предпочитаете второе, потому что боитесь первого. Второе - легче, приятнее, необязательнее... Вот и Нью-Йорк - вроде бы город улыбок, вся Америка - страна сплошных улыбок, американцы по сему случаю лопаются от гордости, это же извечный их лозунг - "Keep smiling!", но за такими улыбками почти всегда - ложь, пустота...

И тут Мари сочла возможным вмешаться репликой:

– И еще - реклама зубной пасты... - и все-таки спросила: - Тоже американцы?

– Наверно, нет, - сразу ответил Иешуа. Подумал мгновение. - Нет, конечно! Но те, кого мы встречали сегодня, - все они улыбались, а внутри жило равнодушие, холодное, как змея в жару. И еще страх. Помните, я отстал от вас... где?.. на углу Пятьдесят восьмой и Пятой, в самом центре города, если в нем вообще есть центр. Там стояла маленькая девочка и плакала. Я почувствовал обиду, чуть ли не горе, и спросил ее, почему она плачет, кто ее обидел. Она сказала: мама ушла в магазин и не взяла ее с собой, а приказала стоять и ждать, и даже не купила мороженого. Я удивился: из-за такой малости тебе плохо? И представляете - слезы сразу высохли, она мгновенно улыбнулась широко и открыто, как ее учила мама, легко оставившая дочь на многолюдной и опасной улице, и ответила: нет, господин, мне очень хорошо, я чувствую себя прекрасно, а вы?

– Вы бы лучше купили ей мороженого, - засмеялась Мари, - или сотворили.

– Не лучше, - сказал Иешуа, - она бы все равно мне не поверила. Поэтому я ответил: а я себя чувствую очень скверно и очень одиноко, мне больно и страшно.

– А она?

– А она, естественно, не поверила. Люди не могут чувствовать себя плохо, потому что на дежурный вопрос "Как ты?" следует дежурно отвечать: "Прекрасно!" Она сняла с лица улыбку и сказала растерянно: вы, господин, наверно, шутите...

Крис решил, что слишком долго молчал.

– Вы это к чему. Учитель?

– К тому, что здесь даже дети потеряли искренность, а значит, их так легко обмануть. Я обвинил в апологии неискренности именно Америку - страну, давным-давно потерявшую всякую связь с Богом...

– Что вы! - перебил Крис. - Американцы религиозны, как никто, они прямо-таки кичатся своей религиозностью...

– Именно что кичатся, - подтвердил Иешуа. - Тот, кого вы зовете царем Соломоном, заметил в своей книге Премудростей:

"Погибели предшествует гордость, а падению надменность". И грех гордыни один из семи смертных. Американцы верят в Бога так же, как улыбаются, дежурно, не вкладывая ни души, ни сердца.

– И, значит, близки к погибели и падению?

– А ты не иронизируй, Крис. Опять же Соломон, мудрейший царь Шломо, заметил: "Человек, сбившийся с пути разума, водворится в собрании мертвецов".

– Но дети-то, дети при чем?

– С них начали.

– Кто? - Мари и Крис выкрикнули это хором. Иешуа даже не улыбнулся.

– Тот, к кому мы приехали в город Большого Червивого Яблока.

– Наконец-то, - намеренно облегченно вздохнул Крис. - А я-то голову ломаю: чего нас понесло в Штаты? Ни тебе засухи, ни тебе землетрясения... Или землетрясение вот-вот ожидается?

– Оно уже идет, - серьезно сказал Иешуа. - Только вы не знаете, что оно идет и что оно опасно для всей земли, а не только для Штатов. Вы кричите о нем, заламываете в горе руки, требуете найти и наказать виновных, а оно идет себе уверенно и ползуче, и остановить его некому.

И Крис и Мари поняли, что теоретизирование в ночи подошло к концу. Начиналось дело, ради которого Учитель потащил их через океан. Они преотлично знали, что это не экскурсия, но Учитель до поры помалкивал, а ученики не лезли с вопросами: не принято было...

– Что вы имеете в виду. Учитель? - спросила Мари.

– "Мир детей", - ответил Иешуа. - Знаете про такую организацию?.. Или, как ее называют, секту?.. Знаете, отлично знаете, кто ж о ней не знает, если ее лидер после каждого похищения детей появляется на всех телеэкранах мира и самодовольно заявляет, что никому не следует беспокоиться, что дети живы и здоровы, что они - в лучшем мире, в Царстве Божьем, где властвуют не бездарные и бесчеловечные людские, а именно Божеские законы, где нет лжи, нет злости, нет подлости и убийств, где царят справедливость и доброта.

– Доктор Иешуа Ханоцри... - медленно, будто не веря услышанному, проговорил Крис. - А как же...

– Никак! - резко перебил его Иешуа. - Он называет себя моим потомком? Ложь! У меня не было потомков. А таких - и не могло быть. Я не уверен, что имя и фамилия настоящие...

– Спецы из Интерпола проверяли: настоящие.

– Где они проверяли? В Гарвардском университете? Да, там он учился под этим именем. А до Гарварда - темнота. Никакой ваш Интерпол ничего о нем не нашел. Как, впрочем, и Служба Времени...

– Какая служба? - не понял Крис.

И Мари с удивлением взглянула. С до-о-олгим удивлением...

Иешуа вспомнил, что говорил Петр о своей Службе. Служба Времени, о которой никому на Земле ничего не было известно, никому, кроме самых высших государственных чинов весьма ограниченного круга государств, существовала для того, чтобы охранять Историю мира от так называемых сломав - изменений в известном прошлом, не соответствующих опять-таки известной людям Истории, изменений, которые могли бы всерьез и разрушительно повлиять на дальнейшее ее течение. Таким сломом оказался факт отсутствия в Истории Мессии Христа, но зато удивительное наличие на его месте и в его облике обыкновенного сына плотника, тоже плотника, обремененного женой, хозяйством, целым выводком детей. И тогда. Служба, действуя по своему Уставу, послала в прошлое некоего Петра Анохина, Мастера исправления подобных сломов, чтобы вернуть все накрути свои, чтобы все произошло так, как должно было произойти. Петр нашел Иешуа. Петр научил его тому многому, что знал и умел сам. Петр помог Истории осуществиться так, как это значилось в Евангелиях. Но ведал ли он, начиная исправлять слом, что не он, Мастер Петр, а только Бог сам избрал Мессию и отметил его Знанием, которого не ведал будущий Апостол Петр. А по сути, не отметил Знанием, а просто дал возможность по максимуму пользоваться им, изначально заложенным в каждого человека...

Именно об этом они и проговорили сегодня весь вечер Иешуа, Крис и Мари, об изначально заложенном в человеке Знании себя и своих возможностей...

Выходит, не все возможности даны Иешуа. Вот ведь знал же, что нет и не было никакой Службы для не посвященных в тайну времени жителей планеты, никто здесь не знает даже об открытии способа перемещаться во времени, хотя он существует уже пару десятилетий, а невольная оговорка легко вырвалась наружу... Вон как изумилась Мари! Плохо! Неужто расслабился? И это в такой момент...

– Фигура речи, - раздраженносказал Иешуа, понимая, что выпускает пар, что сам ляпнул лишнее - сам и винись, а не срывай зло на близких. - Никто ничего об этом моем потомке не знает. Кроме его гарвардского прошлого. И еще того, что он - твой коллега, Крис. Тоже философ и тоже теолог.

– Я детей не краду, - почему-то по-мальчишески обиделся Крис.

– Поэтому ты со мной, - просто ответил Иешуа. Раздражение уходило. Оставались сила и ненависть.

– И что вы собираетесь делать, Учитель? - все еще обиженно спросил Крис. Нью-Йорк огромен...

– "Кто может уразуметь, что угодно Господу?" - ответил Иешуа словами не раз к ночи помянутого царя Шломо. - Вот телефон... - Он указал на треснутый древний аппарат, висящий на стене у кровати, чудом сохранившийся сегодня в этом обиженном Богом отеле, а точнее, не Богом вовсе, а дремучим и долгим безденежьем. Что, впрочем, тоже от Бога. - Когда придет срок, он зазвенит.

И все уставились на маленькую, с широкой рукотворной трещиной ярко-красную коробочку, прилепившуюся к ярко-желтой стене, как заплатка, как нос клоуна, уставились, ждали: а вдруг и впрямь зазвенит.

И она впрямь зазвенела. Будто по просьбе трудящихся.

Иешуа легко поднялся, словно он точно знал, когда ему звенеть - этому переговорному ископаемому, вынул из него кругляш наушника, вставил в ухо, сказал повелительно жестко:

– Говорите, Ханоцри.

Ни Мари, ни Крис даже на миг не удивились очередному провидению Учителя: то ли не сообразили, что в таком случае следует удивиться, то ли просто привыкли не удивляться. Они молчали и слушали, поскольку, судя по всему, от них всего лишь эти два действия и требовались: молчать и слушать.

– С благополучным прибытием на благословенную землю Америки. - Голос в динамике трещал и сипел. Вероятно, телефон кил на грани смерти, или у абонента на том конце связи было неважно со здоровьем. - Когда желаете встретиться, предок?

– Немедленно, - так же резко ответил Иешуа.

– Вы знаете город? - прохрипел было собеседник, но тут же спохватился: Ах да, я ж забыл, с кем имею дело!.. Диктую адрес. Не боитесь встретиться на моей территории или предпочитаете нейтральную?

– Диктуйте.

Мари лихорадочно шарила в прикроватной тумбочке в поисках чего-нибудь пишущего. Нашарила карандаш, нацелилась на стену: там уже хватало разных телефонов и адресов. Одним больше...

– Вы понимаете, что нейтральная вам не нужна, - неведомый "потомок" железно засмеялся. - Вам моя нужна. Извольте! Только не думайте, что все у вас получится: вы, видно, не учитываете фактор хозяина.

– Я все учитываю. - Иешуа повысил голос. - Не тяните время. Скоро станет светать.

– А я не исчезну с рассветом, - опять засмеялся собеседник. - Я же не вампир... Ну, пишите: Бруклин, из Бруклинского туннеля - по хайвею, никуда не сворачивая, мили через полторы - притормозите. Увидите слева большой серый ангар, на нем вывеска: "Робертсон и сын". Я узнаю, когда вы подъедете. Один придете или с новыми апостолами?

– С апостолами, - ответил Иешуа и вынул наушник, сжал его пальцами - тот треснул, рассыпался. Рассеянно, словно внутренне еще продолжал разговор, взглянул на Мари и Криса. Тряхнул головой, сбрасывая... что?.. наваждение?.. Бросил уже на бегу: - Поехали! Быстро!

И тоже на бегу Мари позволила себе вопрос:

– Кто это был? Дьявол?

– Дьявол? - Иешуа громко сыпался по лестнице, не глядя на ступени, перепрыгивая разом через три. - Вполне вероятно, девочка, вполне вероятно...

А легконогий Крис несся следом и бессмысленно думал: все-таки динамик в этом телефоне сдох. Как все в отеле.

Или вообще в Нью-Йорке?..

ДЕЙСТВИЕ - 1. ЭПИЗОД - 2

СОЕДИНЕННЫЕ ШТАТЫ АМЕРИКИ, НЬЮ-ЙОРК, 2157 год от Р.Х.. месяц август

(Продолжение)

С севера Манхэттена на самый юг, в Downtown, под East River по скоростному Brooklin Battery tunnel и - сразу направо, на Gowanus Expressway, и по этому скоростному пути - дальше к югу вдоль грязных портовых причалов по правую руку, а по левую - мимо одинаковых, как близнецы-братья, бетонно-железных ангаров, куда можно загнать и могучие фуры под растаможенный груз, и юркие грузовички под нерастаможенный, контрабандный, и куда при желании влезет пятисотместный сверхзвуковой "боинг", или тяжелый атомный подводный "флингер", или целая армия Тита Флавия, некогда осадившая и сровнявшая с землей вредный город Иершалаим, не любимый Иешуа так же активно, как и Нью-Йорк.

Таксист-негр - или афроамериканец, если прибегнуть к так называемой политкорректности, давно и тупо задолбавшей страну, - наотрез отказывался пилить среди ночи к черту на рога, но Крис пообщался с ним на суахили. Мари посулила на английском лишнюю десятку гринов, и он таки попилил, безостановочно и однообразно ругаясь себе под нос.

Пассажиров последнее особенно устраивало: можно было помолчать.

Выражаясь метафорично - каждый молчал о своем. Крис - о предстоящем. О встрече с человеком, носящем имя Мессии - Иешуа Ханоцри, не исключено - просто укравшем это или о встрече с глазу на глаз (хотя скорее всего там будет уйма лишних и очень бдительных глаз!) с главой самой тайной из всех тайных сект, которого называли "Сатаной двадцать второго века" и на счету которого было больше трех сотен украденных детей из Штатов, Канады, Мексики. Дальше Северной и Центральной Америк его влияние пока не простиралось. То ли не мог, то ли не спешил. Все знали его в лицо - по ти-ви выступлениям, но никто не видел лично. А Крис увидит. И... И тут фантазия давала сбой. Но Нью-Йорк, но ночной Манхэттен, но бешеная гонка по пустым улицам, но мертвенно-мрачный порт, обещавший очередное, возможно, даже опасное Неожидаемое - ах, романтика-романтика наивных африканских мальчиков, верящих, что Бог - тоже романтик, иначе зачем он не дал умереть этому славному древнему чувству в век Очень Высоких Технологий!..

Мари тоже думала о предстоящем. Она думала о нем отстранение, как о чужом действии, в котором она, Мари, как всегда, окажется только свидетелем, ей нравилась такая роль - быть везде и не вмешиваться ни во что, хотя она преотлично знала себя и знала, что скажи Иешуа слово - и она войдет в живую ткань оного действия, подхватит оброненную кем-то реплику и поведет свою ррль убедительно и живо, но - теперь уже отстранение, потому что зыбкое слово "странность" преследовало ее с детства, с низко летящего ветра в холодных нормандских дюнах, с мерного шелеста песка, с привычной атмосферы тяжелого молчания в большом родительском доме-замке, и из-за такой атмосферы - с однажды возникшего в девочке ощущения кого-то внутри нее, кого-то, кто ведет. "Странность" и "странница" - однокоренные слова, и, уйдя из странного мира Нормандии, она стала странницей в остальном мире, а встреча с Мессией - она поняла это сразу и навсегда! - сделала ее, студентку-историка, странницей на всю оставшуюся жизнь: так захотел тот, кто внутри. Так ей хотелось думать. И еще: она совсем не боялась того, что их ожидало в Бруклине. Она вообще никогда и ничего не боялась, если тот, кто внутри, не остерегал ее. А сейчас он молчал. Отсутствовал.

А о чем думал Иешуа, никому знать не дано. Вероятно, если бы его спросили, о чем он думает в том или ином случае, он и сам не сумел бы ответить логично. Всегда, в любую минуту перед ним была точная цель: маленькая или великая, земная или Божественная, и он знал точку начала и точку конца, а что посередине - никогда не анализировал, не выстраивал логическую цепочку ассоциаций. Зачем?.. Как-то сказал Мари со смешком: я - как компьютер, у меня не мозг в человеческом понимании этого слова, а очень мощный процессор; но зачем процессору знать, как, откуда и куда идет сигнал...

Слышал бы это высказывание оставшийся в иудейском прошлом Мастер Петр ужаснулся бы провидческой точности метафоры. Он-то отлично знал, почему мозг ученика реально стоит сравнить с компьютером, хотя сравнение окажется явно не в пользу последнего - будь он хоть самый мощный из всех существующих... Петр знал. И кто-то еще на Земле знал - из нынешних. Петр знал - кто, но что с того знания толку? Петр - далеко, не достать...

А тем временем примчались. Таксист с визгом, стирая резину протекторов, затормозил у темной громады ангара, на которой тем не менее ярко горели, освещая пустынное пространство у входа мертвенно-красным светом, метровые буквы: "Richardson amp; Son".

Таксист испарился, как вечно живущий в американской памяти народной Бэтмен на своем бэтмобиле: вжик - и нет его.

Трое остались одни. Ветер откуда-то явился, мокрый и колкий ветер с Ист-ривер, погнал по асфальту обрывки газет, пустые банки из-под пива и колы, еще какой-то мусор.

– И дальше что? - спросил Крис.

Бодрился, гнал страх, но кто бы не почувствовал себя, мягко скажем, одиноко в этот час в этом месте? Разве что Мари? Она и не бодрилась, и никакого страха не ощущала, она просто спокойно ждала, потому что ничего иного в подобной ситуации представить себе не могла: ночь, ветер, безлюдье. И еще: Мессия был рядом. Чего тогда опасаться?..

Тяжелая громада ворот медленно, почти бесшумно раскололась надвое, и створки покатились в разные стороны, открывая пространство внутри ангара, практически черное, густое, может быть даже живое, не пускающее в себя свет потому что мощные лампы, вспыхнувшие у входа, не могли вырвать из тьмы даже пары Метров в глубину. Но в сжатой полоске света возникли четверо в камуфляже американских коммандос с короткоствольными, почти игрушечными в их лапищах автоматиками и пятый - в аккуратном черном костюмчике нью-йоркского "яппи", в белой, естественно, рубашечке, с галстучком-шнурком, в очечках без оправы, что было весьма модно теперь, даже если зрение - стопроцентное или коррекцию еще в детском саду сделали. Уменьшительные суффиксы в данном случае особо уместны, потому что кукольный мальчик-"яппи" смотрелся крохотулькой рядом с настоящими коммандос.

– Господин Ханоцри? - вежливо, склонив, как птица, голову чуть направо, спросил "яппи". И, не дожидаясь ответа, повел правой же рукой в темноту ангара. - Господин Ханоцри ждет вас. Я провожу.

Иешуа засмеялся.

Смех прозвучал странно, даже чужеродно в этих почти священных, храмовых темноте и тишине.

– Я сказал что-то смешное? - "Яппи" теперь склонил голову налево.

– Отнюдь нет, - оборвал смех Иешуа. - Ты куда как серьезен, служивый человек. Смешна сама ситуация, уж очень она театральна, но тем проще будет общение. Мне не приходилось бывать в театрах - ни в Риме, в Древнем, как вы его называете, ни теперь, но, полагаю, театр - это игра, и очень трудно, задумывая трагедию, не получить в итоге комедию или даже фарс.

– От великого до смешного - один шаг, - тихо заметила Мари, которой было ужасно интересно.

– Я не вижу ничего смешного в той ситуации, в которой вы, господа, можете оказаться, - абсолютно серьезно и при этом спокойно, безэмоционально произнес "яппи". И непонятно было: то ли угрозил чем, то ли просто констатировал известный ему факт. - Прошу вас. - И нырнул в темноту.

Иешуа, Мари и Крис последовали за ним, а громилы шли сзади, задрав в потолок автоматы. Прикрывали, значит, с тыла.

Темнота по-прежнему жила своей темной жизнью, но позволила зажечь внутри себя тусклую дорожку под ногами идущих, которая ничего по сторонам не высвечивала, но определяла путь, по которому все и шагали, а дорожка прихотливо виляла, что-то невидное огибая, что-то оставляя в стороне, и привела в итоге к внезапно высветившейся двери с большим тач-определителем обок. "Яппи" приложил ладонь к определителю, тот из белого стал синим, и дверь, щелкнув, отъехала. За ней оказался большой и ярко освещенный лифт с зеркальными стенами, полом и потолком, в котором легко уместилась вся компания, по многу раз отразившись в зеркалах, и в зеркалах внутри зеркал, и дальше, дальше, пока зрения хватало.

– Вы, Учитель, совсем недавно, час назад, не больше, упрекали людей, что они не заглядывают в зеркало, помните? - спросила Мари. - Похоже, что зживушие здесь любят посмотреть на себя...

– Вот только что они видят в зеркале? - вопросом на вопрос отмахнулся Иешуа. - Человека или...

Оба понимали, что говорят просто ради произнесения слов. А с другой стороны - что еще в театре делать, если тебя явно не в зрители пригласили, а в участники? Единственно - говорить, единственно - подавать реплики, пусть даже и проходные, но ведь и проходные реплики в конце концов ведут к ключевым.

"Яппи" промолчал, не счел нужным реагировать на пустое. Коммандос молчали по определению: за них, если дело дойдет, заговорят автоматы.

Бесшумный и практически бездвижный по ощущениям лифт вдруг открыл дверь, и по глазам, привыкшим к черноте ночи, резко и больно ударил сильный, прямо-таки физически ощутимый свет. Зажмурились, естественно, а когда рискнули открыть глаза, увидели огромный, в половину футбольного поля, зал, действительно ярко освещенный невидимыми светильниками. Да скорее всего их и не существовало вовсе: сам воздух, казалось, светился. И еще увидели в светящемся воздухе: зал был абсолютно пуст. Черный лаковый пол, белый потолок, одна стена красная, другая - желтая, третья - синяя, четвертая, как нетрудно сообразить, - зеленая. И еще: в центре зала росло дерево - с толстым стволом, ветвистое, высоченное под потолок, а до потолка - метров десять, и на ветках странного дерева висели некие плоды, спелые, с красными боками, отдаленно напоминающие яблоки.

– Не хватает змия, - сказала Мари, которая очень адекватно врубилась в ситуацию - в отличие от умного, но очень ошарашенного и потому слегка приторможенного африканского мальчика Криса.

– Сказать, чтоб принесли? - спросил кто-то сзади. Все обернулись.

У двери, которая только что вела в лифт, а сейчас почти исчезла, напоминая о своем существовании лишь тонким контуром на стене, стоял высокий: худой человек в белой тунике до полу, босиком, с длинными светлыми волосами, с бородкой, улыбающийся и очень привести: вый, стоял и смотрел на званых гостей, ждал ответа.